Торбранд с трудом подавил желание разорвать Бьорна на части, сотворить с ним такое, что стало бы всем людям предупреждением, что он не позволит никому прикоснуться к своей женщине. Никогда. Он будет защищать ее, надеясь тем самым умилостивить богов и заслужить прощение, что стал причиной гибели другой женщины, которой не смог помочь.

Эльфвина стояла напротив, все еще сжимая в руке кинжал, золотистые глаза сверкали. Сердце билось так сильно, что, казалось, ударялось о ребра. Платье забрызгано грязью, волосы всклокочены, на щеках румянец, однако он не видел следов, дающих возможность предполагать, что Бьорн ею воспользовался. Похоже, никаких травм тоже нет, она даже не выглядит испуганной. Только по этой причине Бьорн еще дышит. Будь на теле Эльфвины хоть крошечная ссадина, маленький синяк, страх или печаль на прекрасном лице, он, не задумываясь, лишил бы подлеца жизни. Беззащитный он или нет — не имело значения.

— Я жду ответа, — произнес он.

Бьорн без сознания, потому не представляет для него угрозы и не вызывает интереса.

Эльфвина выше вскинула подбородок, и кровь ударила ему в голову.

— Я была уверена, что он ведет меня к вашему королю, — наконец сказала она.

— По-твоему, король до рассвета гуляет по лесам Нортумбрии?

— Я слышала, что он наполовину тролль.

Торбранд нахмурился, но Эльфвина сохранила чопорный вид.

— Поверь, так многие говорят. Возможно, он сам это придумал и поддерживает в людях веру, что это правда.

— Рагналл способен убить и двадцать троллей и счесть это утренней разминкой, — проговорил норманн, сам не понимая, почему рассуждает о каких-то троллях. — Но вот что он точно никогда не сделал бы, так это не послал бы такого слабака за женщиной, важной для него настолько, что в Мерсию за ней отправил трех своих лучших воинов.

— Если Бьорн так плох, почему он вообще рядом с королем? Ведь сопровождать правителя в пути — почетная миссия, доступная лишь самым отважным, доблестным, честным.

— Бьорна взяли, но он не должен был вернуться. Зимой в лесах много голодных волков, лучше им скормить ничтожного человека. — Он покачал головой. — Тебя видели три крестьянина, которые пасли скот. Ты спокойно, даже весело шла в сторону леса, тебя никто не вел насильно, приставив нож к горлу.

— Едва ли мне было весело, ведь я не знала, чего ожидать. Скорее, я была растеряна.

— Хочешь сказать, эти слова — ложь?

— Откуда мне было знать, что он задумал? — раздраженно произнесла Эльфвина. — О Бьорне мне известно лишь то, что он приближенный Рагналла, я не сомневалась, что он пришел по поручению короля. Если ты забыл, я напомню, что я не одна из вас, только вчера твой король говорил о том, что может с легкостью лишить меня жизни, как только пожелает. А я, Торбранд, стараюсь вести себя тихо и не задавать лишних вопросов мужчинам, которые хотят меня убить. Тебе отлично известно, что совсем недавно этого желали даже два короля, но я, к счастью, пока жива.

Ему не нравилось, как она говорила, а еще меньше обращенный на него взгляд.

— Пожалуй, тебе стоит закончить участвовать в этих играх. Соблюдение хороших манер — прекрасно, но не стоит доходить до глупости.

— Вот как? — улыбнулась она, хотя взгляд был острее кинжала в руке, он хорошо ощутил, как она полоснула им по его лицу. — Значит, мне нужно прекратить пытаться подстраиваться под мужчин, которых на моем пути попадается огромное количество, и каждый настаивает, что я должна подчиняться только ему. Интересно, какой была бы моя жизнь, если бы после кончины матушки я не решила оставаться со всеми одинаково вежливой и беспристрастной? Если бы опрометчиво приняла решение и встала на чью-то сторону. Выбрала бы путь по собственному желанию, ничего не принимая в расчет. Ответила бы согласием одному из многочисленных женихов. Всего один раз в жизни позволила бы себе поступить так, как хочется.

О ее многочисленных женихах, особенно таким резким тоном, слушать было совсем неприятно.

— О судьбе можешь не думать и не тревожиться. Она найдет тебя, где бы ты ни была.

— В каждом из этих случаев я была бы уже мертва, Торбранд. Меня убили бы за предательство интересов дяди или Мерсии. По той причине, что для всех я была бы олицетворением того, что уже не вернуть. Ты серьезно полагаешь, что могло быть иначе?

— И все же ты не очень стремилась угодить мне, когда твоя жизнь была в моих руках.

Торбранд много времени провел с этой женщиной, но все же был вынужден признать, что испытывает влечение, которое приходится сдерживать по разным причинам. Они наедине в холодном лесу. Человек, осмелившийся покуситься на его собственность, повержен и лежит у его ног, а эта женщина до наступления темноты станет его женой, и не важно, что она думает по этому поводу.

Сдерживаться становилось все труднее. Правда заключалась в том, что будущее совсем его не пугало, напротив, виделось освобождением.

— Или ты хотела этого, Эльфвина? Лучше, если мерсийская принцесса погибнет от руки дикого норманна. Подумай, что о тебе говорили бы, если бы ты попала в плен, но получила свободу и рассказала, что произошло.

К его удивлению, хотя признаться он мог в этом только себе, она действительно замахнулась на него кинжалом. На него. Рассвирепевшая женщина, уверенная, что справится с любой преградой, даже с ним. Особенно с ним.

Ее глаза были светлыми, как северное лето, напоминали о землях, где никогда не заходит солнце. Гневная торжественность во взгляде. Торбранд никогда не видел женщины красивее. Никогда не желал никого так сильно. Даже ненавидел своего короля за то, что его заинтересовала Эльфвина. Как бы вырвать из сердца эти чувства и бросить в огонь? Он готов сжечь их обоих, тогда закончится эта мука от невозможности насытиться этой женщиной. И замолкнет навсегда этот голос внутри.

Несколько раз Эльфвина выбрасывала вперед руку с кинжалом, словно действительно хотела воткнуть его в грудь Торбранда. Он легко обезоружил бы ее, но не стал даже пытаться. И все потому, что и эта черта ее характера ему нравилась. Совсем недавно он был готов от отчаяния крушить горы, лишь допустив, что потерял ее навсегда. Если бы она подверглась насилию, это был бы наименьший по безрассудству поступок, на который он пошел бы.

Торбранд выжидал и наблюдал, желая понять, как далеко она готова зайти с этим кинжалом.

— Я всю жизнь была ничем, лишь удобным и всегда любезным дополнением. К тому времени, когда ты остановил меня на дороге, я уже давно не тешила себя надеждами, что каждый мужчина, приблизившийся ко мне после кончины матушки, очарован моим лицом, набожностью и прекрасным характером.

— Но такой ты известна всему миру. Желаешь услышать от меня слова похвалы? Не понимаешь, что быть знаменитой лишь этим — позор.

— Все не случайно, Торбранд! — вскрикнула она и сделала еще выпад. — Как, ты думаешь, мне удалось выжить?

— Благодаря крови, — ответил он и нахмурился, сочтя вопрос невероятно глупым. Неужели она ждала ответа? — Чему же еще?

Она вытянула руку с крошечным лезвием и сделала шаг вперед. Он мог выхватить кинжал, но не стал, происходящее забавляло. Интересно понаблюдать и узнать, чего она добивается. На что способна женщина, которую наделяли чертами святой.

— Что ж, я расскажу тебе о своей крови. — Лицо ее стало суровым, что возбуждало и радовало одновременно.

Она никогда не узнает, что он желал обладать ею каждую минуту, которую они проводили вместе. Мечтал вновь познать ее необузданный темперамент, в этом они ничем не уступали друг другу. Отныне все их битвы будут проходить только в постели. Он всегда умел ценить соперников и знал, что теперь у него есть достойный.

— С моей родословной все в порядке, она безупречна и ведет к королю Альфреду, имя которого все восхваляют, но какая мне от нее польза? Будь я сыном своей матери, кто знает, возможно, она вовсе не правила бы. Но я родилась девочкой. Королевская кровь помогла мне лишь стать способом достижения целей другими. Я — приз, который должен был достаться одному после того, как они решили бы свои споры. Я противилась этому всем нутром и боролась, Торбранд, хотя мое оружие ты можешь презирать.

— Это не так, — резко ответил он.

Эльфвина махнула рукой с кинжалом, но со стороны было непонятно, хочет ли она его ранить или просто забыла об оружии.

— Но, знаешь, мне надоело видеть эту игрушку у своего лица.

Сдвинув брови, она посмотрела на кинжал в руке, будто видела его впервые, и перевела взгляд на Торбранда. Выражение ее лица стало еще более мрачным и суровым, очевидно, в душе бушевала буря эмоций. Грудь вздымалась от тяжелого дыхания, даже сейчас, в минуты ярости, она была невероятно красива, по-другому, но не менее ярко и притягательно. Он хотел ее не меньше, чем прежде. Хотел, а она ушла в лес с мужчиной, который мог причинить ей боль, даже убить, и забыть об этом в ближайшее время не получится.

— Каждая женщина, какого бы рода она ни была, знает, какая судьба ее ждет, — продолжала Эльфвина, издав странный звук, отдаленно похожий на смех. — Надеть фату — удел немногих. — Она вздрогнула и опустила глаза.

Торбранд понимал, что причина в том, что она еще не свыклась с реальностью, с тем, что остальная жизнь ее пройдет не в монастыре. Подобные мысли были для него оскорблением, ей стоит забыть об этом, ведь ничего уже нельзя изменить. И дело не только в выборе богов, а еще в том, что теперь он будет тщательно следить за своей женщиной и ни за что не позволит подобному случиться вновь.

— Ты, конечно, полагаешь, что глупо размышлять о будущем, когда оно уже предрешено, но женщины — существа отличные от мужчин, разве не так? — В ее глазах блеснули молнии, острие кинжала было направлено на его горло. — Мужчины могут полагаться на судьбу. Женщина должна полагаться на мужчину, и, поверь, из этих двух вариантов судьба, пожалуй, милосерднее.

— Значит, ты ничего о ней не знаешь.

Она, казалось, не слушала его.

— Женщина может стать женой или просто наложницей. Добровольно или по принуждению, попав в рабство. Что бы с ней ни случилось, обязанности ее и жизнь, по сути, будут одинаковыми. Мужчинам нужно льстить и угождать. Поддерживать. Повиноваться и восхищаться. Я еще девочкой узнала, что моей матушке дозволено то, о чем не может и мечтать женщина. Но причина была не в том, что она сама этого хотела, а в том, что так было удобно ее мужу. Это устраивало ее брата, и он тоже позволял ей поступать как она хотела. Отец скончался, так и не успев выдать меня за соперника или врага, но дядя не терял времени, использовал меня по своему усмотрению. Мне оставалось только гадать, знала ли мама, что и ее силой мужчины пользовались?

— Жизнь сложна и коротка, дорогая, — зычно произнес Торбранд. — Большую часть своей я провел на войне. Там хорошо видно, кто силен, кто слаб, кто жив, кто мертв. Что еще? Мужчина должен брать все, что хочет получить, иначе сам станет жертвой. Так устроен мир. Надо уметь работать мечом, иначе тебя уничтожит тот, кто проворнее. — Он дернул плечом. — Я умею. И очень хорошо.

— Поздравляю, что у тебя есть выбор.

Торбранд пристально смотрел на ее хмурое лицо и кинжал в вытянутой руке. Грудь ее по-прежнему поднималась и опускалась довольно часто. В его голове мелькнула мысль, почему они разговаривают в такой позе, стоя лицом к лицу, ведь приятнее это делать лежа и без одежды. Так, по его мнению, лучше всего общаться с женщиной.

— Что тебя так возмущает? — спросил он и сразу покачал головой, видя, как вспыхнули глаза Эльфвины. — Я не желаю вновь слушать сказку о твоей семье и тяжкой судьбе. Вчера мы разговаривали в зале, я сказал, что женюсь на тебе, но ты была возмущена, скажи, почему?

Ее рука с кинжалом дрогнула. Казалось, на мгновение стихли все звуки в мире, слышно было лишь прерывистое дыхание. Потом с силой ударил холодный зимний ветер, ветки над головой зашевелились. В носу появился запах сырой земли, уже подтаявшей, от того чувствовалось в воздухе обещание скорого появления первой зелени.

— Ты должен был сразу признаться, что женишься на мне. — Глаза ее распахнулись и стали огромными, невероятно яркими. — Я считала себя твоей рабыней.

— Ты ошибалась, и это должно тебя радовать, не так ли? — сухо произнес он. — У тебя нет причин размахивать передо мной оружием.

— Ты должен был мне сказать, — повторила она с нажимом, и блеск ее глаз стал ярче прежнего. — Любой на моем месте так отреагировал бы, когда пытаются лишить последней надежды на свободу.

— Но разве я лишаю тебя надежды? — Изо всех сил он старался говорить спокойно, хотя готов был рычать от возмущения ее столь глупым поведением, этими словами, кинжалом, которым она пыталась ткнуть ему в лицо. А более того — необходимостью терпеть возбуждение и невозможность заключить ее в свои объятия. — Ты же сама признала, что у женщины нет выбора. Рабыня ли, жена, она всегда принадлежит кому-то. Почему не мне, раз ты, как утверждаешь, уже смирилась со своей долей.

Рука с кинжалом дернулась вперед.

— Между местом рабыни и жены есть разница!

— Не для тебя. У нас ведь уже есть опыт, — мрачно парировал он. — Если ты считала себя рабыней, должна понимать, что с тобой не обращались плохо. Поверь мне.

— Думаешь, это делает тебя лучше? Поверь и ты мне.

— Я скажу, что думаю. — Он сделал небольшой шаг, потом еще один, и встал так близко, что стоило сделать глубокий вдох — и кончик лезвия рассек бы ему кожу. Он смотрел на нее сверху вниз, каким-то чудом держа руки вдоль тела, тогда как единственным желанием было прикоснуться к ней, повалить на землю и показать, как им хорошо вместе, о чем она, похоже, забыла. — Ты предпочла бы быть моей рабыней?

Она вскрикнула и отпрянула.

— Нет же! Я предпочла бы, чтобы со мной не случалось того, что было. Для свободной женщины это позор!

Не обращая внимания на ее вспышку гнева, Торбранд продолжал:

— Но ты можешь радоваться, ведь это возможность, как ты и хотела, встать на путь мученичества. Разве это не благо для твоей христианской души? Принесение себя в жертву. Вечная борьба.

В ее золотистых глазах мелькало множество эмоций, он внимательно следил, как они менялись, хотя и не мог подобрать названия для каждой. Он подался вперед, и кончик лезвия коснулся туники.

— Неужели, Эльфвина, отдать себя северному чудищу так ужасно, что ты готова отказаться от жертвы? А ведь это и не жертва, и не страдание, верно? Как ни старайся, а отрицать чувства не получится. Отрицать то, чего ты по-настоящему хочешь.

Она побледнела и замерла.

— Ты не можешь знать, каковы мои желания.

— Могу. Ты хочешь меня, — прорычал он, и ей очень не понравилось, как кольнуло при этом сердце. И краска залила ее лицо до корней волос, подтверждая его правоту. Теперь отрицать бесполезно. — Однако одна мысль об этом — оскорбление для твоей мерсийской души. Ты предпочла бы страдания свадьбе со мной, жизни под моей защитой. О боги, ты предпочла бы оставаться рядом со мной в кандалах.

— Я не выбирала свой путь, и кандалы не выбираю, — промолвила Эльфвина, но по ее лицу было видно, какое сильное впечатление произвели на нее его слова. Рука ее ослабла, кинжал опустился. — Но ты ведь женишься на мне в любом случае, так же как и сделал меня своей женщиной — не давая мне право выбора.

— Разве не давая? А как же первая ночь, которую мы провели вместе в шатре?

— О, да, хороший выбор. Голодные волки, убийцы, поджидающие за поворотом… или ты. Торбранд рассмеялся.

— И все же выбор. Он есть всегда. Ты же хочешь выбирать из приятных тебе вариантов, а надо из того, что предоставляют нам боги. Лучше прими это сразу, нравится тебе или нет. Ни один из тех, что они дают тебе, не грозит лишением жизни, не всем так везет, помни.

— Мне стоило бы рискнуть и выбрать волков, — бросила она ему прямо в лицо. — С ними определенно договориться было бы легче, чем с тобой.

Торбранд склонился к самому ее лицу. Улыбка потухла, будто ее и не было.

— Тебе никуда от меня не деться, Эльфвина, волкам ты не достанешься. Но тебе решать, будет ли наша жизнь радостью для тебя или мукой.

Она стояла перед ним на холодной поляне, стараясь справиться с тем потоком эмоций, которые нахлынули волной. Торбранд видел, какая внутри ее идет борьба, как дрожит рука с кинжалом. Но все же он уже хорошо знал свою женщину, свою маленькую мученицу.

— Тебя раздражает совсем не то, что я с самого начала знал, что женюсь на тебе, — заговорил он, не скрывая рвущуюся наружу грустную усмешку. — Ты была моей рабыней, и роль эта тебе очень нравилась.

Как он и предполагал, увидел удивление в ее взгляде, а затем целое соцветие эмоций на лице, раскрывавшихся, сменяя одна другую, их было так много, что выражение лица было не просто определить одним словом. Возмущение. Стыд. Огонь желания горел в ней даже сейчас.

Эльфвина перестала дрожать.

— Ты демон, вырвавшийся из ада, — процедила она.

— И потому я так тебе нравлюсь, Эльфвина, — парировал он, ничуть не оскорбленный ее сравнением. — Ночью и днем, раз за разом, все больше.

Глаза ее пылали, все происходящее в душе хорошо читалось на прекрасном лице.

Она махнула кинжалом, и лезвие оставило тоненькую линию на его предплечье. Она все же рискнула. Пролила его кровь. Несколько мгновений они напряженно смотрели друг на друга. Эльфвина приоткрыла рот, словно шокированная собственным поступком, Торбранд напрягся от гнева и внезапно последовавшего за ним возбуждения. Видя, как она развернулась и побежала к деревьям, он улыбнулся, и последовал за ней, мечтая поймать и повалить на землю.