Когда я увидел над собой ухмыляющуюся физиономию Славки, я вовсе не обрадовался и не вздохнул с облегчением от мысли, что видел страшный сон, а теперь наступила благостная реальность. Первая догадка была – Славка с его улыбкой и есть благостный сон, загородивший от меня жуткую реальность.

– Ну, хватит на меня зенки таращить! – ухмыльнулся Славка. – Я не зомби. Все нормуль… Ну, почти нормуль. А ты тяжелый, однако… будто из железа весь. Еле с батей твоим тебя дотащили.

Я резко поднялся и стал оглядываться. Ясно, куда меня дотащили – до моей постели. Пахло нашатыркой…

– Не, я тоже отключился бы, если бы увидал такое… типа с моей мамкой, – нарочито сочувственно вздохнул Славка.

Я снова уперся глазами в Славку, боясь задавать вопросы. Похоже было на то, что свою полубезумную ухмылочку, не слезавшую с его лица, он только что позаимствовал у тети Люси. Сбегал – и взял напрокат, чтобы тоже выглядеть крутым и невозмутимым в немыслимых обстоятельствах.

– Короче, концепция изменилась. Сегодня я ночую у тебя. С тобой, – сказал Славка. – Твои попросили, раз ты уже тут. Доволен?

Он не обиделся на то, что я не ответил, а продолжал тупо таращиться на него.

– Молчание – знак согласия. – И Славка похлопал меня по плечу. – На месте твоей сестренки сегодня посплю. Не возражаешь?

Тут мне пришло в голову первое здравое соображение:

– Саньке ничего нельзя говорить…

– А кто против? Все – за! – несказанно обрадовался Славка тому, что его друг начал приходить в себя. – Найдем эту девчонку… спасем типа мир, вернем все, как было, а потом уж ей все расскажем. А может, и не будем, хотя бы пока не выздоровеет.

Тут я спустил ноги на пол, а Славка сел рядом на мою кровать, бок о бок со мной. И мы так посидели еще немного в молчании, пока Славка не решил, что я уже готов обсуждать то, что обсуждать так страшно.

– Вообще батя у тебя крутой, я тебе скажу, – осторожно завернул Славка на опасную дорогу. – Умный у тебя батя. Сколько себя помню, все повзрослеть побыстрее хотел… Особенно после того, как папка погиб. – Тут Славка замолчал эдак на полминуты, а потом тяжко вздохнул и продолжил: – А вот чем больше взрослеешь, тем больше какой-то чмовой суеты… фигни всякой… как по болоту идешь, а оно все глубже и глубже… Вот! А твой батя это давно просек. Ну, и размечтался. Знаешь, как этот – как Питер Пэн. Читал?

– Смотрел, – откликнулся я.

– Ну, в теме, значит, – кивнул Славка.

И тут я смог из себя выдавить:

– А с мамой что?

И весь тут же испариной покрылся…

– С мамой… с мамой даже очень ничего… даже я был сказал – классный такой перебор, – заюлил Славка. – А ты догадайся с двух попыток. Ну!

– Издеваешься? Я вообще сейчас не соображаю ничего, – отмахнулся я, но тон Славки меня немного успокоил, подготовил.

– Это же элементарно, Ватсон! – Славка толкнул меня плечом в плечо. – Неспроста же ваша мама двойню родила. Тебя и Саньку! Ага! Врубаешься?

То меня в холод бросало, а теперь – жар:

– Что?! Она в детстве мечтала о брате-близнеце?!

– Тут тема поинтересней! – воодушевился Славка. – Твоя мама мечтала о сестре. Это папа твой очень мечтал о мальчике, чтобы было с кем играть, как в детстве… раз уж взрослеть пришлось самому. В общем, Господь Бог удовлетворил, как мог, все пожелания трудящихся… Короче, Аль, у вас теперь как бы две мамы. Сечешь?

Вид мой ему явно не понравился, и он добавил:

– Так это ж лучше, чем ни одной!

И мы еще посидели с минуту в звенящей, даже дребезжащей тишине.

Я собирался с силами и наконец выдавил из себя:

– А можно мне с ними поговорить?

Так вот робко спросил в собственном доме у собственного друга разрешение поговорить с собственными родителями…

Славка поглядел в сторону комнаты Павлинов, поразмышлял немного.

– Знаешь, наверное, они тоже этого хотят, – сказал он. – И тоже боятся. Я сейчас попробую все устроить. Только по очереди нужно. Наверное, лучше с твоего бати начать. Ты его уже видел, какой он… Только с кровати не поднимайся, ладно? А то еще опять завалишься… Короче, я сейчас договорюсь и пойду на террасу чай попью. Не буду вам мешать. Смущать и все такое.

Славка вел себя в нашем в доме вполне по-хозяйски. И я этому был даже рад.

Он вышел, а где-то через минуту на пороге комнаты появился тот вихрастый пацан меня помладше. Одежка на нем висела мешковато. Ну да – это ж была моя рубашка и мои джинсы… и мои старые кроссовки.

– Ну что, сынок, дашь пока поносить? – с виноватой улыбкой спросил пацан.

– Без проблем, па. Бери, что хочешь, – ответил я ему.

– Спасибо, сынок. Спасибо, Аль! – И папа не слишком счастливо улыбнулся.

Что я мог сказать моему столь резко помолодевшему папане?

– Садись, па… – Я похлопал по месту, где рядом со мной сидел Славка.

Папа подошел, сел – и мы посидели-помолчали, как два старых дружбана, которые уже умеют молчать друг с другом.

– Вот как-то так вышло… Неожиданно, – наконец тихо проговорил папа. – Я всегда верил, что у нас тут, в Загривках, аномальная зона… Но не до такой степени.

– Вы ее тоже мороженым угощали? – спросил я.

– Ну да… – и вовсе упавшим голосом признался папа. – В морозильнике целое корыто пломбира.

– Что? Все сожрала?! – Я вполне допускал такой ужас, раз последствия были столь сокрушительными.

– Все не дали, – сказал папа. – Хотели завтра Саньке понести… Теперь понесешь, как же!

– Это я во всем виноват! – во весь голос объявил я, чтобы мама тоже услышала. – Только ты не поверишь, па…

– Теперь уже во что угодно можно поверить, – передернул плечами маленький папа.

И я стал рассказывать. Рассказывал-рассказывал – и вдруг папа как воскликнет с восторгом:

– Вот это кайф!

Я аж отшатнулся:

– Ты о чем, па?

Папа посмотрел на меня и… и зажался.

– Давай рассказывай дальше.

Я продолжил. Но когда дошел до основного рациона метагалактического Зайчишки-Аришки, папа аж подскочил на месте.

– Я так и знал! Я так и знал! Мне твой друг сказал, что вы по ее следу собрались пойти. Да?

– Собрались… – не слишком оптимистично признался я.

– Берите меня с собой! Это существо для науки просто страшно нужное!

– Вот именно, что «страшно»… – пролепетал я, не ожидавший от папы такой реакции, хотя как раз ее и следовало ожидать.

– Я ее на наш испытательный стенд приведу! – раздухарился мой маленький папа. – Ее изучать надо! Это ж абсолютная революция в наших знаниях о мироздании!

Мои возражения вначале были не слишком увесистыми:

– Это полный капец всему, а не революция… Да кто тебя такого в твой институт теперь пустит?

– Ну, я смогу доказать! – не унимался папа. – Я знаю всех… и знаю такое, что такой мальчишка знать не может… И вообще, я что, не похож на себя взрослого?

– Похож, похож… Похож на младшего сынка старшего Большегруздева, – приложил я родного папу. – Только теперь тебе больше подойдет фамилия Малогруздев. Уж прости, па.

Мой омерзительно-циничный тон немного охладил пыл одержимого наукой пацана с кандидатской степенью по физико-математическим наукам, доцента, завкафедрой и все такое…

– Но это все равно как-то надо будет устроить, – насупившись, стал думать он. – Такое упустить нельзя. Полный переворот в физике и био логии. Она же – представительница совершенно другой формы жизни, какая и в голову никому не приходила… Елки-палки! Это ж десяток Нобелевских премий!

– Ага! Стопятьсот Нобелевских премий, – съязвил я. – Только вручать их будет некому.

– Это еще почему?! – удивился папа.

– А ты дядю Аркадия спроси, у которого там кровавое месиво на ковре, – нашел я самый веский аргумент, хотя папа еще не знал про детские забавы дяди Аркадия. – Хорошо еще, что бомбардировщики с ядерными бомбами по дому не летают… и о ракетах межконтинентальных он в детстве не мечтал.

– Да? Аркадий? – удивился папа. – А что у него там?

Я рассказал.

Папа долго молчал.

Потом вздохнул и все-таки решил попробовать снова:

– Может, все-таки возьмете меня с собой? Может, так легче будет ее уговорить вернуть все, как было?

Но я уже был подкован и вооружен:

– Всякое может случиться, па. Мы же сначала до полиции хотим дойти. Какую-то лапшу им там навешать. А если полиция начнет выяснять, кто мы такие? И кто ты такой? Мне что, показать на тебя пальцем и сказать, что ты мой родной папа? Сначала нас задержат за дурацкие приколы, а потом в психушку повезут.

Папа посидел, покусывая губы.

– М-да… Еще тот бардак получается, ты прав, – признал он. – Ты прав. Ее бы только найти и уговорить все вернуть обратно. На мороженое денег хватит.

Я уж не стал пугать папу теми мыслями, которые пугали меня самого: а что, если Аришка не сможет ничего сделать «обратно». Она, похоже, сама не знает, как это у нее все получается… Папа что-то почувствовал.

– Да уж… Если так все останется, тогда что… повзрослеть бы скорее, что ли. Ну, в университет-то я легко поступлю снова, если что. Если меня на работе не признают. Только вот маме нашей совсем нелегко будет. У нее и так проблема… Теперь два паспорта нужно.

Тут вдруг из меня выпало такое, что я сам пожалел:

– Ну, вон у президента Франции жена тоже лет на тридцать старше, и ничего…

И тут папа истерично заржал… но, в отличие от меня, в обморок не завалился. Он ржал-ржал, слезы руками размазывал по щекам, а когда успокоился, сказал:

– Знаешь, президенты много чего могут себе позволить.

– Эй, вы скоро там?! – раздался вдруг хоровой голос нашей мамы.

Мы оба вздрогнули и оцепенели на пару мгновений.

– Крепись! – сказал мой маленький папа, осторожно похлопал меня по плечу и тихо спросил: – Что ответим?

– Да вы не шепчитесь там! – весело крикнула в другой комнате двойная мама. – Я и так ваши мысли читаю. Аль, ты ведь уже не боишься, да? Ты готов?

– Ох! У всех маленьких девочек мечта – подслушивать чужие мысли, – почти неслышно пробормотал папа.

– А у мальчиков разве нет? – откликнулась слаженным двухголосьем мама.

– Ну, мне же такой способности не дали! А тебе вот сразу все, здесь и сейчас. Это ж ты ей всю бадью с мороженым на стол поставила! – вслух и сердито отозвался папа и глянул на меня с нетерпением.

– Мам, заходи! Я не испугаюсь! – крикнул я… но, помнится, весь сжался.

Дверь открылась. И вошла наша мама в двойном числе… Самое удивительное, что они вошли не по очереди, а вместе – сразу обе оказались по эту сторону дверного проема.

– Вот что это? То ли дифракция, то ли вообще неизвестно что! – восхищенно проговорил папа.

– Слыхал, сын? Я теперь у папы какая-то дифракция. И как с такой ему теперь жить? – немножко нервно веселилась мама. – Такие вот теперь от него слышим комплименты. А ты что скажешь?

– Глаза разбегаются, – помнится, пролепетал я первое, что в голову взбрело, но это первое было и честным признанием.

Все движения мам-близнецов были абсолютно одинаковы, синхронны… Одета мама в двойном числе была так, будто в театр собралась. На ней была ее любимая бежевая шелковая юбка плиссе и более темная блуза. В ушах яркие кольца. Остроносые туфельки на шпильках в тон блузке… Только прическа была еще какая-то недоделанная.

Честно говоря, меня и вправду это зеркальное раздвоение мамы уже не напугало, тем более что она так веселилась в своем новом образе… однако немного повело, голова чуток закружилась, как будто мозг подсознательно силился выбрать, угадать, какая из них настоящая мама, а какая – копия.

– Какой-то тоже сомнительный комплимент! – хохотнула наша мама.

– Ты у нас теперь двойная звезда! – тотчас вывернулся из трудного астрофизического положения папа.

– Ладно тебе, двоеженец ты наш! – хохотнула мама, пока не приближаясь к нам. – Такое и французскому президенту не снилось!

Мы с папой грустно переглянулись.

– Нет, я в театр не собралась, – успокоила меня мама, а то мое воображение уже начало рисовать жуткие картины всеобщего обморока в партере и зрителей, падающих прямо вниз с балконов. – Просто весело и прикольно: все, что я пытаюсь надеть, сразу раздваивается… Да я сама не знаю, какая я настоящая! По-моему, мы обе. Так все странно видеть в четыре глаза, так все объемно выглядит. А можно и все, как в панораме, увидеть! Вот так!

И мамы стали синхронно разворачиваться в разные стороны… немного постояли спина к спине, только между ними оставался зазор примерно в полметра… потом обе повернулись к нам спиной.

– Только вот если лицом к лицу, то как-то не очень, – хором и даже стереофонически поделилась с нами мама… и повернулась лицом к лицу самой себе. – Как-то сразу горячо становится… и вот смотрите еще.

Две мамы осторожно потянули навстречу друг другу указательные пальцы. С расстояния примерно десять сантиметров между пальцами возникла дуга коронного разряда, при дальнейшем приближении возник ослепительный белый шар, а кисти нашей двойной мамы тоже засветились почти как у меня, когда я брал в руку ту проклятущую радиолампу.

– Хватит! – испуганно выпалил папа.

– Все-все, Паш, я и так уже обжигаюсь, – так же беззаботно констатировала мама чудеса, напичканные в нее таинственной малышкой-зайчишкой.

Она одновременно отдернула руки, шар с сильным хлопком пропал, и в воздухе сильно запахло озоном.

– Шаровая молния… – прошептал папа. – Обалдеть можно! Лин, ты так больше не экспериментируй, пожалуйста. А то, может, какая-то из тебя вся состоит из антивещества.

От этих папиных слов у меня ознобчик по спине пробежал.

– Тогда же рвануть уже должно было так, что мало не покажется! – продемонстрировал я с испугу дикие познания в физике.

И в тот же миг странная картина полыхнула в моей памяти… Две маленьких, совершенно одинаковых девчонки в белых халатиках несутся друг навстречу другу – и ба-бах! Сон, что ли, какой-то вспомнился? Жутковатый сон, но яркий такой, ярче многих воспоминаний о реальных событиях.

Мое веское опровержение папиной гипотезы его вовсе не смутило.

– Так, может, специальная защитная оболочка предусмотрена, – не менее веско заметил он. – Может, вакуумная… или вообще неизвестно из чего. Одного ангстрема, наверное, достаточно… Так что лучше не баловаться.

– Еще неизвестно, кто тут разбаловался, – по-женски резонно заметила мама. – Дай мне с сыном спокойно пообщаться, убери свои ангстремы.

– Да никто не мешает, – недовольно-смущенно пробубнил папа. – Могу место освободить. Только как ты сядешь-то? Какой стороной? Может, какой захочешь – та и есть настоящая?

Мама только рукой, то есть руками махнула:

– Ох, уж эти ученые! Им бы только опыты над людьми ставить. Сиди уж… В общем, Аль, я тебя только предупреждаю, чтобы ты не пытался между нами пройти… Мало ли что. Может, папа прав. Держись одной стороны. Честно говоря, мне самой как-то страшновато пока к тебе подходить… Привыкнуть надо. Вот хочу тебя успокоить и поцеловать, а как оно получится – боязно представить. Подойду к тебе одной стороной, потянусь чмокнуть, а что со второй стороной тогда будет? Она что, изогнется как-то? А вдруг обожгу тебя!

– Вот это разумная мысль, – по-ученому отметил папа. – Лучше и такие эксперименты пока не ставить.

– Легко тебе говорить, – с болью в голосах проговорил мамин хор. – Ты с нашим сыном сидишь себе… А мне что делать?

Зависла и тихо зазвенела тишина.

– Ну ладно. Обустроится как-нибудь все, утрясется, – изящно, по-дирижерски махнула мама руками.

Мама у нас веселая и долго грустить не любит.

– Одна польза есть: на кухне мне теперь куда легче будет управляться, – подвела она, наверное, самый важный итог происшедшему.

Папа никак не отреагировал на такую радужную перспективу, мама посмотрела на него в четыре глаза, нахмурила две пары бровей и сказала:

– Ну что, романтик науки… сам признаешься, о чем думаешь сейчас, или мне рассказать сыну?

– Да что уж там, – вздохнул папа и рассказал.

Рассказал о том, о чем и я сам без всякого дара телепатии мог бы уже догадаться, спроси меня кто из Павлинов. Папа собрался рано утром позвонить своим друзьям, «которым можно доверять и которые не подумают, что мы тут с ума посходили, и сами с ума не сойдут, когда все увидят», – друзьям из местных физиков и медиков. Чтобы они приехали к нам на дом со всякими приборами и химическими реактивами. Абсолютно необходимо успеть провести ряд научных исследований, включая забор крови и тканей тела, прежде чем в город нагрянут военные и оцепят его наглухо. А такая беда, если не удастся найти то милое и бессознательно всемогущее инопланетное создание, абсолютно неизбежна со всеми вытекающими последствиями.

После папиного доклада снова зависла в комнате звенящая тишь.

– Ты хочешь, чтобы мы проголосовали? – спросила мама, несмотря на свою новую сокрушительную способность знать, что творится в головах ее мужчин.

Видно, папа еще колебался.

– Приятно осознавать, что я теперь обладаю правом двойного голоса в семье. – На этот раз в ироничном тоне мамы появились металлические оттенки. – А значит, и правом вето.

– Перед нами простой выбор, – вдруг с мощной решительностью объявил папа и столь же решительно поднялся с моей кровати. – Либо мы все силы бросаем только на то, чтобы скорее найти эту девчонку или высший разум, злонамеренно явившийся к нам в обличии, пародирующем все человечество, и умоляем его все вернуть обратно… – выдал он мощно, как по писаному, – и тем самым делаем подножку феноменальному скачку науки и технологий… и вообще революции знаний о мироздании… Либо…

Тут папа замолк и как-то весь в себе замкнулся.

– …либо мы все-таки попытаемся что-то урвать ради Нобелевской премии, так, да? – уже совсем нешуточным тоном закончила мама папину мысль, которая в тот момент, видно, еще боялась показать ушки из папиных извилин.

– Вроде того, – кивнул папа. – А может, мы и вправду не доросли до таких знаний.

– Вот что я скажу, Паша. – Удивительный мамин хор сам по себе воплощал право на окончательные решения. – Утро вечера мудренее… Я вот пока даже думать не хочу о том, что будет и как жить, если все останется вот так. Меня ж мои коллеги человеком перестанут считать, шарахаться начнут. Да и тебя, Паша, доцента-вундеркинда, таким в академики не примут, как ни старайся.

– Обижаешь, Лин, – очень по-детски насупился наш маленький папа. – Обижаете, Лины. При чем тут академик? Я только ради науки.

– …и десятка Нобелевских премий! – хихикнула мама, давя на папину больную мозоль, но несильно. – Все. Давайте попытаемся поспать немного. Может, заснем, проснемся, а все уже по-старому. Как там у поэта Жуковского в стихах про Светлану.

И мама прочитала нам отрывок из классики русской поэзии:

– Да уж… Зиждитель тут был бы кстати, а то уже не знаешь, кому молиться, чтобы с этим джинном… этой джинночкой из бутылочки справиться, – повздыхал наш папа.

И тут вдруг душа до боли забилась у меня в груди, как цыпленок в яйце – вот-вот вылупится! Что меня сорвало с места?! Не иначе, как высший разум. Или просто – зов сердца…

– Ма! Я сам тебя поцелую! – выпалил я и кинулся к маме.

Я уже понимал, что все мамино веселье – это была просто такая борьба со страхом. Не только своим. Так мама Лина пыталась подавить и наши с папой страхи-ужасы.

И о – чудо! Как только я раскинул руки, мне в лицо дохнуло ярким жаром и… Две мамы соединились в одну! Я просто прижался к ней, забыв поцеловать… Ну, честно: я вообще в то время как-то стеснялся маму целовать, в отличие от моей сестры, вот до того ее и делегировал всегда на эти няшки.

Мама как будто не заметила чудесного превращения и просто обняла меня – и сама поцеловала. А папа – так он ахнул и сел, то есть практически рухнул на мою кровать. Но тут же вскочил с криком:

– А ну-ка, сын, меня попробуй обними!

Мама отпустила меня, и я, едва держась на ногах, шагнул к папе. В голове звенело, перед глазами туман клубился… Я обнял маленького пацана… и как будто обжегся об него. И сам услышал его возглас: «Ой, жарко!» И меня тут же подбросило вверх, а руки вширь развело, будто пацан надулся, как шарик. И я догадался, что вишу у нормального, большого папы на шее. Но ничуть не удивился. Хотя успел обрадоваться.

– Да ты – супермен, сын! – дохнул мне в ухо большой папа… и тоже поцеловал меня куда попало – попало в висок. – Супербой! А ну-ка, отпусти теперь. Проверим!

Дух натуралиста-естествоиспытателя из папы не вышибить никакими чудесами!

Я отпустил папу, сделал шаг назад… Папа на пару мгновений окутался туманом – и снова стал маленьким!

– Ой! – простонал он и еще раз простонал. – Ой! Как мышцы-то ломит! Будто избили всего.

И он снова сел на мою кровать.

– Вот что сыновняя любовь делает! – услышал я позади мамин голос… нет, опять двухголосье.

Мурашки пробежали у меня по спине. Я повернулся и увидел, что мама снова раздвоилась.

– Так. У нас проблема решена! – Папа стал валять оптимиста. – Ну, наполовину точно решена. Аль берет нас обоих за руки, и мы идем… сначала на мою работу. Там все объясняем, показываем фокус… А потом – к тебе на работу. Мама пришла с сыном. Любо-дорого посмотреть… По крайней мере, людей можно подготовить к аномалии. Обмороки предотвратить. А там, глядишь, удастся все скрыть хоть на время, пока не разберемся с этой пришелочкой… Может, город не закроют. А нас в секретные военные институты не увезут.

– Ох и размечтался! – простонала мама.

И в этом ее «размечтался» послышалась страшная правда о том, что с нами произошло.