Я познакомилась с Ахматовой очень давно. Я тогда жила в Таганроге. Прочла ее стихи и поехала в Петербург. Открыла мне сама Анна Андреевна. Я, кажется, сказала: «Вы мой поэт», извинилась за нахальство. Она пригласила меня в комнаты – дарила меня дружбой до конца своих дней.
Литературовед Зильберштейн, долгие годы редактировавший «Литературное наследство», попросил как-то Фаину Раневскую написать воспоминания об Анне Ахматовой.
– Вы ведь, наверное, ее часто вспоминаете? – спросил он.
– Ахматову я вспоминаю ежесекундно, – ответила Раневская, – но написать о себе воспоминания она мне не поручала.
А потом добавила:
– Какая страшная жизнь ждет эту великую женщину после смерти – воспоминания друзей.
Одно время я записывала все, что она говорила. Она это заметила, попросила меня показать ей мои записи.
– Анна Андреевна, я растапливала дома печку и по ошибке вместе с другими бумагами сожгла все, что записала, а сколько там было замечательного, вы себе представить не можете, Анна Андреевна!
– Вам одиннадцать лет и никогда не будет двенадцать, – сказала она и долго смеялась.
Она любила толчею вокруг, называла скопище гостей «станция Ахматовка». Когда я заставала ее на даче в одиночестве, она говорила: «Человека забыли».
Сегодня у меня обедала Ахматова, величавая, величественная, ироничная и трагическая, веселая и вдруг такая печальная, что при ней неловко улыбнуться и говорить о пустяках. Как удалось ей удержаться от безумия – для меня непостижимо.
Говорит, что не хочет жить, и я ей абсолютно верю. Торопится уехать в Ленинград. Я спросила: зачем? Она ответила: «Чтобы нести свой крест». Я ей сказала: «Несите его здесь». Вышло грубо и неловко. Но она на меня не обижается никогда.
Она (Ахматова) украсила время.
…Однажды в Ташкенте Анна Андреевна написала стихи о том, что, когда она умрет, ее пойдут провожать:
Соседки из жалости – два квартала,
Старухи, как водится, – до ворот.
А тот, чью руку я держала,
До самой ямы со мной пойдёт.
В Ташкенте Ахматова часто звала меня с ней гулять. Мы бродили по рынку, по старому городу. Ей нравился Ташкент, а за мной бежали дети и хором кричали: «Муля, не нервируй меня». Это очень надоедало, мешало мне слушать ее. К тому же я остро ненавидела роль, которая дала мне популярность. Я сказала об этом Анне Андреевне.
– «Сжала руки под темной вуалью» – это тоже моя Муля, – ответила она.
Я закричала:
– Не кощунствуйте!
Прочитала их мне, а я говорю:
– Анна Андреевна, из этого могла бы получиться чудесная песня для швейки. Вот сидит она, крутит ручку машинки и напевает. Анна Андреевна хохотала до слез, а потом просила:
– Фаина, исполните «Швейкину песню»!
Вот ведь какой человек: будь на ее месте не великий поэт, а средненький – обиделся бы на всю жизнь. А она была в восторге… Была вторая песня, мотив восточный: «Не любишь, не хочешь смотреть? О, как ты красив, проклятый!!!» – и опять она смеялась.