Лето успело войти в июнь. Юнна все переходила от окна к окну, переходила не спеша и, думая, что это незаметно, стучала по барометру, выходила на склон холма, на мыс и снова, войдя в дом, роняла какие-то слова о делах, что не были как следует выполнены, и ругала чаек, которые кричали и спаривались как проклятые, и высказывала свою точку зрения на местное радио с его самой идиотской программой – например, о дилетантах, выставлявших свои картины и воображавших себя пупом земли.

Мари ничего не говорила, да и что она могла сказать…

В конце концов Юнна пустилась во все тяжкие, она, словно баррикаду, выстроила целую теорию против своей профессии с ее вечными муками; с помощью маленьких, тонко отшлифованных инструментов она начала мастерить разные изысканные мелочи из дерева, которые выходили все меньше и меньше, все красивее и красивее. Она плавала на западные острова, чтобы отыскать нужную корягу в лесу, бродила кругом по берегу и собирала выброшенные волной на сушу необычные куски древесины, необычные по форме, такие, что могли подать идею, и все вместе приводилось в порядок на столярном верстаке, складывалось в равные кучки… меньшие, большие… Каждый отшлифованный морем обломок дерева, который так и норовит помешать тебе создавать картины.

Однажды Юнна, сидя на склоне холма, занималась тем, что отделывала овальную деревянную шкатулку. Она утверждала, что шкатулка – африканского дерева, но название его она забыла.

– А крышка у нее тоже будет? – спросила Мари.

– Естественно!

– Ты всегда работала с деревом? Я имею в виду не резьбу и не гравюры, а по-настоящему?

Юнна отложила шкатулку в сторону.

– По-настоящему? – повторила она. – Это было бы бесподобно. Пойми наконец, что я играю. И думаю играть и дальше. Ты что-то имеешь против?

Явилась кошка и села напротив, неотрывно глядя на них.

– Рыба, – сказала Мари. – Нам надо вытащить сеть.

– А что случится, если я ничего другого не стану делать, кроме как играть? Аж до самой смерти, что вы скажете тогда?

Кошка закричала – злобно-презлобно.

– Ну а как амбиции? – спросила Мари. – Как ты поступишь с этим?

– Никак. Вообще никак!

– Ну а если не сможешь?

– Смогу. Разве ты не понимаешь, времени совсем не остается. Заниматься чем-то одним, ничего не делать, кроме как наблюдать, наблюдать до отчаяния картины, видеть, прежде чем создаешь их, какие из них никуда не годятся, переделывать их – этого хватит на всю жизнь, на одну-единственную жизнь! Вообще я их больше не вижу. Разве я не права?!

– Да, – ответила Мари. – Ты права!

Небо покрылось тучами, и в воздухе запахло дождем. Кошка снова замяукала.

– Рыба! – сказала Мари. – Еда для кошки кончилась.

– Сеть может полежать до утра.

– Нет. Если повезет. Там одни водоросли, и сеть застревает на дне. Ты прекрасно знаешь: это последняя сеть дядюшки Торстена, маминого брата.

– О’кей, о’кей, – сказала Юнна, – священная сеть дядюшки Торстена, которую он сплел, когда ему было девяносто лет.

– За девяносто. Мы ошиблись. Я думаю, мы закинули сеть слишком близко к берегу. Там повсюду камни.

Кошка пошла за ними вниз, к берегу. Юнна гребла, а Мари сидела на корме, чтобы поднять улов в лодку. Поплавки виднелись далеко за мысом. Поднялся ветер.

– Мы никуда не приплывем, – сказала Юнна, – разве ты не видишь, мы топчемся на месте. Твой дядюшка и его благословенная сеть…

– Не болтай, это последнее, что он сделал. Чуть-чуть туда, нет-нет, поверни! Подтяни немного, подтяни… Ну вот. – Мари ухватилась за поплавок. – Так я и думала, она застряла на дне. Поднимемся выше, против ветра… Поворачивай! Не греби! Бесполезно! Это его последняя сеть!

– Да-да, – сказала Юнна, – прекрасно, замечательно, ее не поднять, не поднять, и все тут. Я больше не могу! Чего ты хочешь?

Мари тянула сеть обеими руками и чувствовала, как та трещит и рвется там внизу, среди камней; то, что она держала, выскользнуло у нее из рук, превратившись в сплошную ветошь на дне лодки, и Юнна закричала:

– Отпусти сеть, ладно!

И все свалилось за борт, целиком, на мгновение мелькнул поплавок, а потом сеть исчезла. Юнна поплыла против ветра и с треском ударилась носом лодки о склон горы, где сидела, мяукая, кошка. Они не стали пришвартовываться, так и сидели на банках[45]. Море почернело на юге, поднялся сильный ветер.

– Ну и что теперь? Что теперь? – спросила Юнна. – Не жалей свою сеть, пожалей обо всем остальном, что разбилось и уже никогда не станет целым. Твоему дядюшке нравилось плести сети. Он знал это дело, он был умельцем, это приносило ему спокойствие и уверенность, я думаю, он даже не замечал всего остального, других людей, когда входил в чулан, как ты рассказывала… Он не думал о рыбе, меньше всего об этом, не думал о тебе, которая получит сеть в подарок… Он лишь был спокоен и работал с тем, что было только его, и больше ничьим. Разве я не права? Ему и дела не было до амбиций.

– Плевать на амбиции, – сказала Мари. – То, о чем я говорю, – наслаждение, от которого не отказываются.

– Не отказываются от чего?

– Ты сама знаешь…

– Ну а что потом? Эти картины. Они сгинут. Они сгинут и затеряются среди миллионов других картин. А большинство из них вовсе никому и не нужны, и вообще претенциозны. – Юнна чуть спокойнее добавила: – Я имею в виду других. По большей части…

Непогода приближалась. Грандиозный незнакомый пейзаж царствовал над морем – пейзаж, прежде никогда невиданный в таком великолепии и, вероятно, никогда уже не повторимый. Небо двигалось им навстречу в виде тонко нарисованной завесы из грозовых ливней, каждый в своей легкой драпировке. Море коварно желтело, подводные мели стали зелеными, будто бенгальские огни. Вот-вот все готово было обернуться серым падающим дождем.

– Займись лодкой! – закричала Юнна.

Она спрыгнула на берег и помчалась наверх, к дому. Мари пришвартовала «Викторию» – два линя[46] безопасности с северной и два с южной стороны. Она поднялась вверх по склону и увидела, что завеса дождя приближалась, но приближалась медленно. У Юнны было достаточно времени, чтобы набросать первый, самый важный эскиз.