Шхера была в форме атолла[43]. Похожая на кольцо гора вокруг глубокой лагуны, залив с узким выходом к морю. Во время отлива залив превращался в озеро, где в прежние времена, покуда их не отстреляли или они не отправились в более спокойные места, устраивали игрища тюлени. Теперь это была «детская» самок гаги. На одной стороне лагуны стоял домик, на другой было обиталище морских птиц. Птичий помет, иногда с примесью рыбьих останков, покрывал гору, будто снег, и белыми, словно снег, были высиживающие птенцов чайки, и морские ласточки, и длинные полосы бордюров, окаймлявших края расселин. На самом высоком горном кряже обосновались две морские чайки, огромные птицы с черными перьями на крыльях и хищными клювами. Их очевидная уединенность от остального птичьего племени выглядела надменной, исполненной презрения. Время от времени, будто в рассеянности или развлечения ради, одна из морских чаек спускалась с горы, чтобы проглотить гагачонка. И всякий раз облаком поднимались сотни кричащих птиц; одна за другой гаги кружили над морскими чайками, но никогда не подлетали слишком близко. А владетель атолла, рассеянно вдыхая, возвращался в свое обиталище, где снова неподвижно застывал на месте – этакая важная скульптура на самой высокой точке атолла.

Юнна любила маленьких гагачат, в особенности одного из них, который, сбившись с пути, залетел в домик и упрямо следовал за ней по пятам. В конце концов она посадила его в корзинку и целый час плавала вокруг на лодке, пока не появилось подходящее для птенца гагачье семейство, причем довольно далеко от обиталища морской чайки.

Она сказала:

– В один прекрасный день я убью этих морских чаек. Никогда не дадут поработать спокойно…

Однажды утром Юнна, поднявшись на вершину холма, смазала маслом свой револьвер и ничтоже сумняшеся выпустила через залив заряд прямо в неподвижный силуэт морской чайки… Хотела она подстрелить птицу или просто запугать, неизвестно; во всяком случае, чайка сжалась и, забив крыльями, упала вниз с горного кряжа. Мари ничего не видела, но она привыкла к тому, что Юнна стреляла по жестяным банкам. Юнна пошла добить птицу. Впечатление было неприятное, но при этом она была горда точностью своего выстрела: по меньшей мере метров сто наискосок через залив. Но морскую чайку так нигде и не нашла. Два дня спустя Мари бегом спустилась с холма.

– Юнна, – закричала она, – птица не может летать, и ходить не может, и не знает, что ей делать.

Когда они пришли на ту сторону холма, берег был пуст.

И неизбежно настало то мрачное утро, когда Мари нашла на горе мертвую морскую чайку, уже покрытую червями.

– Естественно, – сказала Юнна, – это именно тебе нужно было пойти туда и найти ее. Ну хорошо, я огорчена. Это я застрелила ее. – И добавила: – С расстояния в сто метров…

– Могу себе представить, – разразилась Мари, – мне бы следовало это понять! Ты убила Короля чаек, он был ужасен, но принадлежал острову, принадлежал нам! Ты любишь стрелять, ты не можешь остановиться, теперь можешь взять его перья, возьми их, возьми… ведь они точь-в-точь такие, какие тебе необходимы для твоей священной работы… не правда ли?

– Я не думала… – начала было Юнна, но Мари прервала ее и заявила с безрассудной жестокостью, что птенца гаги вот так же выбросило волной на берег, а потом она, спустившись вниз, к болоту, и забив окуней, проделала работу, которую ненавидела и обычно полностью предоставляла Юнне.

Юнна высвободила длинные перья из крыльев морской чайки, вымыла и высушила их и положила как можно глубже в свой рабочий ящик. Весь день она ждала продолжения разговора, но это произошло, лишь когда они отправились спать. Мари начала рассуждать об идее охотника. Где-то она прочитала, что в общих чертах людей можно разделить на охотников, садовников и рыбаков.

– Тот, кто рождается охотником, – объясняла она, – естественно, вызывает особенное восхищение, этот тип людей считается отважным и даже опасным. Понимаешь, это тот, кто ставит на карту все, тот, кто может осмелиться на то, чего не смеют другие. Разве я не права?

Юнна продолжала строгать тонкую щепку, которой скрепляют петли невода, и, помолчав, заметила, что, вероятно, существуют все эти три разновидности, но чаще всего это смешение всех трех. Или же всех девяноста пяти, или сколько там…

– Да-да, но есть все-таки типичный образ того, кого можно назвать охотником, и эти люди такими уж рождаются.

– Кстати, о чайках, – заметила Юнна, – ты помнишь ту, что сломала крыло и каждый день с трудом приползала к нашему крыльцу? Думаю, ты была садовницей, когда пыталась подбодрить ее, давая корм, который она даже не в силах была есть. И что произошло: я ударила птицу по голове сачком, которым ловят щук, когда ты была за домом, ну а потом… все было кончено ударом молотка. Я уверена, в чайке уже вовсю кишели черви. То, что уничтожено, залатать нельзя. Вообще-то, ты испытала облегчение. Ты восхищалась мной. Так ты говорила.

– Ну да, – призналась Мари, – но это в любом случае совсем другая история, это неудачный пример…

– Есть случаи, – произнесла, не слушая, Юнна, – есть случаи, когда естественное отсутствие точки зрения единственно верно. Как было в тот раз, когда несколько типов причалили к берегу в дурацкой пластиковой лодке, фиолетовой какой-то, и они перестреляли бы всех наших птиц, прежде чем им успели помешать! Эти типы были просто омерзительны, но это ничего не меняет. Вспоминаешь?

– Да, помню!

– Вот видишь. Ну да, я спустилась к берегу и сказала то, что думала. Никакого эффекта. Они просто-напросто высмеяли меня и стали шататься по острову с ружьями.

– Это было ужасно! – согласилась Мари.

– Да, ужасно! И тогда я подумала, что как раз теперь единственно правильно и справедливо – пробить дыру в их лодке, это может послужить им уроком, не правда ли? Несколько дыр по ватерлинии[44], бах!

– Но как они добрались домой?! – воскликнула Мари.

– Они вычерпывали воду. А может, у них была с собой ветошь, чтобы заткнуть дыру.

Юнна и Мари какое-то время сидели молча.

– Странно! – сказала Мари. – Говоришь, это было в прошлом году?

– Да. Или годом раньше. И лодка была лиловая. Нет, фиолетовая!

– Но ты абсолютно уверена, что пробила дыру, или ты только думала об этом?

Юнна поднялась и поставила грязную посуду, оставшуюся после обеда, под кровать. А потом сказала:

– Возможно, только подумала… Но все предельно ясно. Тебе надо понять, что нападающий необходим всегда. Тот, кто нападает, когда никто другой не осмеливается на это. Чтобы защитить…

– Ха-ха! – вскричала Мари. – Ты умеешь заставить меня согласиться с тем, что не имеет к делу никакого отношения! Во всяком случае, ты думаешь, что стрелять весело! В ночь на Ивана Купалу ты изрешетила пулями всю трубу летней баньки, и с тех пор она вечно дымила. Я хоть слово об этом сказала?! Нет! Но теперь позволь мне сказать тебе раз и навсегда, что я ненавижу этот пистолет!

Мари взяла ведро с помоями и вышла.

Немного погодя она вернулась:

– Юнна! Они опять здесь. Эти, на фиолетовой пластиковой лодке. Ты не можешь спуститься к берегу и поговорить с ними?

– Если они рискнут, – ответила Юнна. – Но может, они приплыли, чтобы извиниться. Может, у них с собой вода. Или дрова. Подожди, я пойду погляжу.

Когда Юнна успела пройти полдороги по прибрежному лугу, Мари бегом догнала ее.

– Возьми это, – сказала она. – Ведь никогда не знаешь наверняка.

И она протянула Юнне револьвер.