Гостиничный гонг в третий раз позвал к ужину. Несколько мгновений тишины изнуренные туристы благовоспитанно медлили за дверью, чтобы не показаться голодными, – после чего в коридорах и на лестницах воцарилось оживленное предвкушение, а в столовую хлынули толпы, счастливые оттого, что теперь у них есть чем заняться.

Возможно, помещение не казалось бы таким унылым, если бы не потуги сделать его не просто местом для принятия пищи, а чем-то бо́льшим. Над входом, обрамленная узором из лилий в стиле модерн, сидела обнаженная девственница, рядом увивался змей, а вокруг играли на флейтах всякие анемичные неземные существа. Противоположную стену занимало полотно «Первое свидание»: все, конечно, происходило под преувеличенно бенгальской луной.

Госпожа Грёнрус сидела напротив мужа, читавшего газету. Ей не нравились суп, муж и весь Капри, а еще она не могла понять, почему эти картины так сильно ее раздражают. Они над ней как будто издевались. Потешались потому, что этот проклятый остров ее обманул, проштемпелевал ее, как очередной «номер для новобрачных». Она знала, что все собравшиеся сейчас у «Первого свидания» тоже были молодоженами. Семейных размещали в центре, а одиноких тактично оттесняли к оконным нишам и рассаживали спиной к стене.

Почему, ради всего святого, они не поехали на Канарские острова, в Эстонию, Марсель или куда угодно, где к ним относились бы не как к туристам! Или почему не пошли в обычное итальянское заведение, где романтику не развешивают по стенам и не включают в счет, туда, где она просто витает в воздухе и варится в кастрюле вместе со спагетти! Да, она точно знает, что есть места, где все именно так, где все естественно, там тебе не стыдно и ты не чувствуешь себя дураком.

Гороховый суп, с иронией думала госпожа Грёнрус. Тефтели, выпечка и взбитые сливки. Питательно, обильно и скучно. Арийская белизна и гигиена, единственный красавец-итальянец среди импортированных официантов и эта дикая живописная романтика на стенах, чтобы посетитель случайно не забыл, что находится на одном из самых красивых остров мира.

Она посмотрела на мужа. На нем тоже стоял штамп Капри. Сандалии на пробковой подошве, рыбацкие штаны с широким красным кушаком на поясе. Чистый воротничок и галстук, купленный дома в «The Gentleman», придавали образу легкого культурного лоска – и одновременно делали нелепым. Так ей казалось.

Нет, она ничего не имеет против романтики! Она любит все примитивное, дикое, изначальное – все то, что и есть природа! Бедные итальянцы! Подумать только, жили себе легко и счастливо в этом райском уголке, добывали пропитание на суше и в море… А потом добрый Мунте[203] стал для них – загорелых, красивых, импульсивных и все такое – отцом-благодетелем. К ним приехали туристы и все испортили, сделали банальным и…

Господин Грёнрус наклонился вперед и похлопал жену по руке:

«Ешь суп, дружочек. О чем ты думаешь?»

«Ни о чем. Кстати, я не люблю немецкий суп. Я приехала в Италию не для того, чтобы есть немецкий суп».

«Но, дружочек, суп отменный. Действительно вкусный».

«Не говори „друж-ж-жочек“! Мне не хватает атмосферы! Все вот это вокруг – оно есть и до́ма… Этот суп! О боже!»

«Но, рыбка, я тебя не вполне понимаю! В любом случае нужно сначала поужинать! А потом можно пойти туда, где атмосфера».

«Ты все прекрасно понимаешь. Не надо иронизировать! Хочешь знать, что я имею в виду? Я считаю, глупо ехать на Капри, чтобы сначала съесть немецкий ужин, потом пойти в американский бар, а потом во французское кабаре или скандинавское кафе… Мне нужна Италия, а не интернациональный салат под цыганскую музыку в тирольских костюмах, я не понимаю…»

«А тут действительно есть цыганская музыка? – с удивлением спросил господин Грёнрус. – Вот уж не подумал бы».

«Нет! – воскликнула его супруга со слезами в голосе. – Прекрати! Ты меня не понимаешь!»

Повисло молчание. Красавец-официант унес суп. Фру Грёнрус продолжала думать. Ей хотелось пожить примитивно. Рыбачить и плавать между утесами. Есть спагетти и пить красное вино вместе с простыми людьми, подружиться с ними. Стоять на вершине Монте-Соларо и смотреть, как солнце заходит над Анакапри. Анакапри? Да, в Анакапри, пожалуй, еще должен сохраниться дух настоящей Италии и подлинная романтика. Неужели они не могут переехать туда?

Эта мысль завладела ею. Все, больше никакого пустопорожнего лежания на пляже, никаких бессмысленных вечеров среди туристических орд на пьяцца, никаких торговцев сувенирами, никаких гидов – а только здоровое, самозабвенное существование с Альбертом в живописной рыбацкой деревушке!

Почти растрогавшись, она подалась вперед через тефтели и попыталась открыть мужу величие своего плана. Но тот по-прежнему отказывался ее понимать. «Анакапри? Господи, зачем? Мы будем прилагать усилия, чтобы лишиться комфорта? То, о чем ты говоришь, есть и дома. А я здесь, чтобы расслабиться, отдохнуть, понимаешь? Я получаю удовольствие оттого, что пол-Капри пытается обслужить меня в приятной форме и благовоспитанной манере…»

«И с заранее приготовленным счетом», – иронически добавила фру Грёнрус.

«Но черт возьми, почему бы мне и не заплатить за это наслаждение? Одно то, что местные ходят передо мной, туристом, на цыпочках и пытаются мне угодить, – одно это уже много значит! Дома ни одна собака…»

«Ха! – резко перебила его фру Грёнрус. – На цыпочках! Как интересно! Они тебя обманывают, чтоб тебе было известно! Это все ужасные иностранцы! Они обманывают и бедных итальянцев, и нас!»

«Рыбка, дорогая, что ты подразумеваешь под „бедными итальянцами“? Ведь именно они сервируют для нас Капри и выписывают за это счета?»

«Простые итальянцы не имеют к этому никакого отношения, Альберт! У них добрые отзывчивые души, они живут так же, как сто лет назад, когда здесь еще не было туристов, которые обезобразили весь их остров!»

«И ты думаешь, мы найдем их на Анакапри?»

Она кивнула и выпрямилась как стрела. С минуту они выжидающе смотрели друг на друга. Он мысленно представил существование в Анакапри – скучно и неудобно. Горячей воды нет. Вежливых портье нет. Обувь никто не чистит. Говорят, там едят конину. А еще мухи… птицы и черт знает что. И жара. Для местных он будет посмешищем. А здесь он человек, который может себе позволить провезти жену (кстати, неблагодарную) через всю Европу и показать ей жемчужину Средиземноморья… И он тут же подвел итог: «Нет! Туда я точно не хочу!»

Услышав решимость в его голосе, «рыбка» Грёнрус бросила отчаянный взгляд на свой пудинг и упрямо сказала: «Тогда я поеду одна. И мы посмотрим, кто из нас прав».

И она действительно поехала. Они расстались в тот же вечер, удивленные и растерянные, но с чувством облегчения и с предвкушением грядущего триумфа. Он стоял и смотрел ей вслед, когда она исчезала вдали на осле. И придет же такая идея, ведь есть же автомобили и экипажи! Погонщик все время держал осла за хвост, и это выглядело нелепо. Господин Грёнрус покачал головой и отправился на five o’clock[204]к пьяцца.

Прошла неделя. Свобода обоих ничем не ограничивалась и не вызывала раздражения. Они думали друг о друге с нежным сочувствием и даже обменялись открытками с описаниями того, как им хорошо.

Пляж господина Грёнруса почистили, в гостинице начали подавать к завтраку масло, он переселился в еще более красивый номер, на пьяцца установили новый тент от солнца, и туристический сезон с концертами и всевозможными аттракционами был в разгаре. Фру Грёнрус наладила контакт с народной душой и жила, по ее собственным утверждениям, именно той жизнью, которую Господь с самого начала замышлял для всех нас.

Разумеется, в этом раю был Адам. Но то, что она к нему испытывала, скорее напоминало интерес к объекту исследований; Адам был тем добрым и импульсивным итальянцем, которого еще не коснулись тлетворный туризм и прочие современные мерзости.

Что думал сам синьор Лучано о своей платонической подруге – неизвестно. Но когда она приближалась к нему в развевающемся платье и с цветком в волосах, а ее кожа блестела от масла, он сверкал глазами, жестикулировал, целовал ей руку и уверял, что она похожа на Афродиту.

Он водил ее на Монте-Соларо, показывал ей все труднодоступные места, все цветочные аллеи, все обрывы, рассказывал легенды и изображал их героев, пел песни и обсуждал политику. Он проделывал все это в восхитительно примитивной манере и никогда не носил воротничков, туфель и прочих бессмысленных атрибутов культуры. Фру Грёнрус была счастлива. Больше всего ее радовало то, что ей удалось так быстро вернуться к первородной жизни – и что кто-то, такой жизнью живущий, это признал.

И именно поэтому она пришла в сильнейшее смятение, когда однажды узнала, что Лучано унизился до лжи. Он рассказывал ей, что в полнолуние у Голубого грота собираются акулы и устраивают игрища, а у Марина-Гранде они всегда кусают полдюжины туристов за сезон, а еще что население острова почти поголовно безграмотно.

Фру Грёнрус тотчас же написала обо всем этом мужу. Отчасти – чтобы показать, что о жизни островитян ей уже известно намного больше, чем рядовому туристу, а отчасти – потому что искренне боялась, что Альберта съедят акулы. Альберт ухмыльнулся и прислал ответ: это все полная чушь, его портье знает лучше.

Поражение повергло ее в ярость, она призвала Лучано к ответу. Они лежали под оливой, их разделяла бутылка кьянти и сыр. Закат оказался ровно таким, каким она его представляла, Лучано сказал «Афродита» и почистил ей апельсин – сейчас все было прекраснее некуда.

Но раньше он ее явно дурачил. Почему?

«Мадонна миа, – радостно воскликнул он, – разве не это вам нужно? Мне даже самому понравилось, как получилось с акулами. Да и вы выглядели довольной, разве нет?»

«Но, Лучано, вы же солгали!»

«Хм… Возможно… Но что такое правда? Если мы будем рассказывать правду о Капри, он вам и даром не понадобится».

«А про благодарственные жертвоприношения, туристов, упавших с обрыва, и Акселя Мунте, который всех угощал мороженым на Рождество, – это все тоже неправда, да?»

Лучано сделал извиняющуюся мину и перевернулся на спину в траве.

«Белиссимо! Я старался, как мог. Я не лгу!»

«Нет, именно это вы и делали!»

«Напротив! Только ради вас я уже неделю хожу босой и не бреюсь! Думаете, я допущу, чтобы вы заплатили и ничего не получили взамен?!»

«Деньги!» – в ужасе взорвалась фру Грёнрус.

«О нет, не говорите так! Просто подарок! Небольшой жест, подтверждающий, что вам понравилось мое общество. Я совсем не такой, как другие гиды! У меня есть такт и воспитание. Я умею обращаться с чувствительными синьоринами и знаю, как сделать их жизнь увлекательной и красивой!»

Фру Грёнрус посмотрела на кьянти и сыр, потом на венок у себя на коленях, потом на безупречный пейзаж вокруг – и вдруг захотела домой. Пудрить нос, ходить в чулках – и чтобы почтительные официанты приносили чай на террасу. А еще ей очень не хватало Альберта.

Она решительно встала, отряхнула платье и выбросила цветок из прически. Лучано следил за ней внимательно, не шевелясь:

«Что с вами, синьорина?»

«С делами разберемся вечером», – пробормотала она и, не глядя на него, в одиночестве пошла к деревне.

Стоя у отеля, господин Грёнрус бросил взгляд на экипаж, отъезжавший в сторону пьяцца, а потом на монеты у себя на ладони. Проклятье! Давно пора научиться различать эти чертовы лиры и сольди. Проезд от пляжа Марина-Гранде до его «Германии» не может стоить дороже пяти лир. Пять максимум.

Он посмотрел на залитую слепящим солнцем дорогу, белые стены в тяжелых гроздьях кричаще-фиолетовых цветов, пыльные пальмы – и вдруг со злостью крикнул: «Эй! Извозчик, стой!» – и бросился вдогонку, крепко зажав деньги в кулаке. С победоносным видом протянул их кучеру: «Будьте добры, пересчитайте – вот, вы ошиблись!» – «Нет, это вы где-то ошиблись, – ответил тот со спокойным превосходством. – Две лиры или одна – это примерно то же самое для того, у кого их много. Но не для меня. Мадонна меня покинет, если я обману бедного туриста! Они так хорошо обманывают себя сами, что просто грех за ними не присмотреть! Поехали, Микеланджело, н-но!»

«Безобразие! – сказал господин Грёнрус стене и пальмам. – Грех не присмотреть, слыхали?!» И выругался про себя.

Коридорный услужливо распахнул перед ним дверь и заученно проговорил: «Guten Tag[205], директор Грёнрус! Жарко сегодня, не правда ли?»

Портье в своем служебном усердии зашел немного дальше и, помимо комментария о погоде, поинтересовался у господина Грёнруса, остался ли тот доволен купанием. На лестнице мимо него прошли уборщица и чистильщик обуви. Оба сообщили, что сегодня очень жарко.

Он согласился – несколько утомленно. Полотенца поменяли, в вазах благоухали свежие цветы, туалетные принадлежности стояли идеально симметрично. Разумеется, это означало больше чаевых. И что дальше? Дружелюбие, комфорт, уважение. Он сел на край кровати и посмотрел на прекрасный пейзаж, обрамленный навесом террасы.

Сквозь всеобщее совершенство пробилась слабая тревога. Как приятно было бы уличить в обмане этого кучера. Он обвел взглядом обезличенную, выкрашенную в белый цвет комнату. Все идеально.

И тут он вздрогнул. По зеркалу что-то ползло, маленькое, черное. Он осторожно приблизился. Нет. Это не то, о чем он подумал, просто какая-то мошка. Разочарованный, убил насекомое, удостоверился, что горячую воду не перекрыли, а корзину для бумаг очистили, – и снова уселся на кровать ждать ужина.

Эта затея с «рыбкой» в Анакапри – это же идиотизм. Интересно, как она там живет этой своей примитивной жизнью. В письме все выглядит красиво…

Но этот Джованни, или как там его! Наговорил ей ерунды про игрища акул и горы мороженого у Мунте! Похоже, она все дни напролет проводит с этим «представителем народной души»… Господин Грёнрус сидел на краю кровати и сам себя распалял. Ему было бы легче, имей он право злиться. Но эта гостиница, все эти обманщики… Он сам во всем отчасти виноват, и ему просто неприятно и скучно.

Ровно в восемь прозвонил гонг. Во взрывоопасном настроении он явился на ужин, его стол теперь располагался в тактичной нише, в ряду для одиноких постояльцев. Он ел суп и ненавидел «Первое свидание». Он надеялся, что стейк окажется пережаренным, что пойдет дождь или официант уронит супницу.

Но все было безупречно, как всегда. Во время пудинга метрдотель, загадочно улыбаясь, шепнул ему, что для дорогих гостей запланирован маленький сюрприз. Чтобы постояльцы ощутили себя как дома, отель пригласил выдающегося исполнителя чисто арийского происхождения, который скоро начнет петь в парке скандинавские песни.

Господин Грёнрус с кислой улыбкой выразил восторг. А завтра, по словам метрдотеля, будет организована экскурсия в Позитано. Дорогие гости не заметят никаких неудобств, дирекция гостиницы позаботится о том, чтобы все прошло без проблем и с комфортом. Расходы, сущая мелочь, будут включены в счет. Он снова улыбнулся, незаметно поднял с пола салфетку, которую обронил господин Грёнрус, изящным жестом поправил цветы и удалился.

Господин Грёнрус отодвинул пудинг и резко встал. Охваченный внезапным отвращением, он понял, что больше не может быть существом, которое перевозят с места на место «этой стороной вверх», берегут, кормят, защищают. Ему захотелось стать грубым, разбить что-нибудь. Или, еще лучше, чтобы кто-нибудь по-настоящему нахамил ему. Он отодвинул в сторону коридорного и собственноручно распахнул дверь – с силой. Он спешил в Анакапри.

Они встретились примерно на середине пути. С минуту-другую она в растерянности смотрела на него из экипажа. А потом выпрыгнула и громко разрыдалась у него на груди. Никто ничего не спрашивал и не объяснял.

Господин Грёнрус лишь произнес: «Домой, да?» – а она без промедления ответила: «И на Капри больше ни ногой!»