Была весна. Девушка шла вперед по бульвару и ждала, чтобы что-нибудь произошло. То есть произошло с ней, потому что ей уже восемнадцать.

Компактная людская масса двигалась с приятной леностью, за столиками уличных кафе не хватало свободных мест. Девушка шествовала мимо, ощущая легкое онемение в затылке, которое всегда появлялось, когда она понимала, что на нее смотрят; на ней была новая шляпка, которую Париж видел впервые.

«Fleurissez vous mes dames, – бормотала цветочница. – Fleurissez vous pour vingt sous»[201]. Все сияло и переливалось в солнечных лучах, на каждом углу раздавались звуки гармоники, женщины демонстрировали друг другу весеннюю элегантность. Мелкобуржуазное воскресенье протекало торжественно и бесцельно и с готовностью замирало ради любого бесплатного представления. Всех выманило тепло, всем стало интересно, все забыли прежнюю досаду и по-приятельски присматривались друг к другу. На фоне молодой зелени ярко выделялись афишные тумбы и полосатые маркизы, а вдали простирался бульвар, окутанный солнечной дымкой, в которой мелькали отблески лакированных автомобильных крыльев. За бульваром была Сена, туда девушка и направлялась.

«Теперь все изменится, – восторженно думала она, глядя в серую глубь воды. – Я никогда больше не буду Кристиной Блумквист, которая просто сидит у папы в конторе. Я стану той, кто много путешествует, у кого есть чемодан, покрытый наклейками с названиями отелей, и меховое манто, которое можно запахивать изящной ухоженной рукой. Только так, и не иначе. Да, а еще я могу сделать много хорошего для всего человечества».

Она вздохнула и посмотрела в сторону моста Сен-Мишель. Солнце играло на стеклах домов на левом берегу. В бронзовой тени сидела шеренга маленьких потрепанных людей, которые рассматривали собственные ноги. «Виктор Гюго. „Отверженные“», – не без гордости и удовольствия наклеила она ярлык.

Чуть в стороне от них стоял еще один тип, художник. Так сказать, богема. Кристине стало любопытно, и она двинулась в его сторону, готовая, если что, быстро ретироваться. Медленно спустилась по ступеням, с уважительной опаской обогнув спавшего на кипе газет «отверженного», и остановилась в паре метров от юноши. Посмотрела через его плечо и тут же поняла, что это Великий Художник. Даже папа ничего не сказал бы. Потому что всем и сразу было ясно, что́ изображается на картине, и получалось весьма похоже! В общем, ни жуликом, ни пачкуном, ни футуристом папа назвать бы его не смог.

Постояв с минуту в одобрительной неподвижности, она приблизилась еще на пару шагов, заодно бросив быстрый взгляд на профиль художника. У него была бородка! Дома так никто не ходил.

И тут он повернул голову и увидел ее оживленное восторженное лицо. Улыбнулся, польщенный, и она улыбнулась в ответ, с почтением.

«Вам нравится?» – спросил он.

Кристина густо покраснела: «О да. Ведь это же безумно трудно – рисовать. Мне так кажется».

«Ну, – ответил он беспечно, – все зависит от того, есть ли у человека талант. У меня он есть, люди замечали это, когда я был еще ребенком. А недавно я получил письмо с благодарностью от министра моей страны».

«Надо же! – выдохнула Кристина. – Но я вам, наверное, мешаю?»

Он взмахнул палитрой, и она почувствовала запах краски. «Нет! Конечно нет! Даже не думайте! Женщины меня вдохновляют. Присядьте вон там на ящик, я скоро закончу».

Она послушалась, не отрывая взгляда от очаровательной бородки. Какое-то время он работал молча, а потом повернулся к ней, указал кистью на красное пятно на холсте и строго спросил: «Вы можете поверить, что этот кадмиевый мазок способен сделать человека счастливым?»

«Нет», – ответила она, не подумав, и в следующий миг ужасно пожалела об этом.

Он покачал головой, быстро сделал еще один красный мазок в другом углу картины и серьезно произнес: «Вот теперь я счастлив! И я бы посмотрел на того, кто этого не видит! – И вдохновенно продолжил: – Это баланс, понимаете? Это жизнь! – Потом слегка приподнял бровь. – Я часто думаю, что… я думаю, что мне жаль тех людей, которые ничего не видят. Не видят правильно, понимаете? Я хочу сказать, действительно видят. Понимаете, что я имею в виду?»

Она сжала руки: «Да».

«И поэтому, – продолжил он, глядя ей в глаза, – я хочу научить их видеть. Это цель моей жизни. Можно подумать, что я пишу ради удовольствия, славы или денег, – он коротко усмехнулся, – но об этом я думаю в последнюю очередь». И дальше резко: «Что вы думаете об этом полотне?»

«Я? – переспросила она в смятении. – Оно… оно увидено».

Он посмотрел на нее долгим и внимательным взглядом: «А я вижу то, что вы думающая женщина. Я, кстати, заметил это сразу. И с каждой минутой только убеждался в этом».

Она покраснела от радости. Он убрал палитру и начал протирать кисти тряпкой. Но вдруг остановился.

И с горечью проговорил: «Хотя может статься, что я все равно ошибся. Возможно, вы из тех, кто жизни не представляет без кино, танцев и театра».

«О нет, – с силой запротестовала она, – совсем нет!»

«Я презираю все это, – с насмешкой объявил он и сунул кисти в банку со скипидаром. – Обычно я сижу в своей комнатке один, курю трубку и смотрю на город. Или хожу вдоль Сены и думаю. А вы так делаете?»

«Я только что приехала, – ответила она, оправдываясь, – и пока не успела. Понимаете, я очень много путешествую».

Он задумчиво сложил мольберт. А потом сказал: «Если все, что вы говорите, правда, то сегодня вечером мы можем погулять здесь и поговорить. О жизни. Я давно искал женщину, которая была бы такой же серьезной, как и я».

«О нет, – возразила она с блестящими глазами, – мой папа…»

«Папа! – презрительно перебил он. – Этот мир поведем вперед мы, а не папы! Понимаете? Они ничего не знают или уже все забыли. Вам запомнится этот вечер! Запомнится эта дата. Какое, кстати, сегодня число?»

«Двадцать восьмое марта», – ответила она и посмотрела на него серьезно.

Кристина влюбилась. Влюбилась в любовь или, точнее, в романтику – но сама об этом не догадывалась. В остальном она прекрасно отдавала себе отчет во всем, что с ней происходит, знала и о причинах, и о следствиях. Так было всегда.

Она была голодной, сидела взаперти, но знала, что есть песни с припевами, которые можно петь только шепотом, есть разговоры, которые обрываются с ее появлением, и есть книжки, читать которые можно только с фонариком под одеялом. Кроме того, жизнь упорно не подпускала Кристину к своим бурным водоворотам, потому что та слишком долго ходила в ботинках на шнурках и потому что у нее была деловая, сдержанная мать и не склонный к эмоциям отец.

Но Кристина эту жизнь обманула. Причем весьма элегантно. И теперь гордо и спокойно отказывалась от всего, о чем мечтала в детстве и что все никак не могла получить.

Теперь у нее есть Высший Интерес. Она связана платонической дружбой с совершенно самобытным художником философического склада, которому присудили Гран-при, у которого было уже четыре выставки и который точно знает, как устроен высший свет. Хотя общение с ним художника, разумеется, не интересует! Она ходит с ним вдоль берега Сены при свете луны и говорит об Искусстве и Религии. Она полностью переменила все свои старые поверхностные представления и больше не хочет просто путешествовать и иметь маленькие ухоженные руки. Ее старые мысли были ошибкой Жизни, которая не позволяла ей побыть молодой. Правда, у нее появился Комплекс Неполноценности. И реакция выражалась исключительно как Сублимация. Но все равно это было прекрасно! А лучше всего было то, что ей дали слово и все ее слова воспринимались всерьез. Это был Духовный Обмен, Душевная Общность, именно то, в чем она так нуждалась! Господи, ну почему мама и папа никогда не понимали этого?! Почему они все время думают только о чулках и векселях?! И считают, что на свете нет ничего важнее цензуры и котлет?! А все потому, что они видят неправильно и не думают о других! При мысли о родителях ее переполняло сострадание. Когда она вернется, она научит их видеть. К примеру, сейчас они бы вообще не заметили этой прозрачной синевы и белых соцветий, что так таинственно светятся за оградой Люксембургского сада, и не почувствовали бы пульса города… Они вздрагивают, только когда слышат «любовь» или «кровь», а слова вроде «всегда» и «никогда» считают преувеличением.

Как хорошо, что она не старая! И очень счастливая! Все просто, ясно и восхитительно, и она никогда и ни за что все это не забудет, даже если потом у нее будет шестнадцать, да, шестнадцать детей!

Кристина громко рассмеялась, она шла под моросящим дождем и у каждого фонаря начинала вращать прозрачным зонтиком, любуясь тем, как красиво танцуют светящиеся круги. Купила красную азалию и немедленно поняла, что ей очень хочется потанцевать. Эта мысль шла слегка вразрез с Сублимацией, но у философов тоже бывают минуты слабости.

Немного постояла у ворот дома художника, закрыв глаза и удерживая свою радость, – узнавала ее, обладала ею. И наконец толкнула тяжелую дверь, которая медленно открылась внутрь, в черную пасть двора. Двор был, конечно, просто фантастическим! Ни одного горящего окна, ни одного фонаря, только небольшой серый четырехугольник на самом верху – небо. На спящие стены падали слабые отблески буйных огней бульвара, она уловила их, пока довольно долго стояла на месте, не понимая, куда идти. Там было так темно! Ему следовало просто встретить ее на улице, а не рисовать все эти детальные чертежи с объяснениями, как его найти! Похлопав по кирпичной стене, она нащупала лестничный проем – похоже, здесь. Теперь осталось только взяться за перила и подняться на восемь пролетов. Дальше несколько крутых ступенек стремянки, дверь с металлической сеткой – и она на месте. Пахло мокрой старой шерстью. Лестница не кончалась. Где-то на седьмом этаже случайный отблеск чьей-то газовой лампы показал ей кусок стены с отвалившейся штукатуркой. Из-за закрытых дверей не доносилось ни звука, дом казался вымершим, брошенным. Ее вдруг охватил смутный страх, захотелось вернуться назад.

Наконец она дошла до двери с металлической сеткой. Когда она ее открыла, раздался тихий звук колокольчика. Кристина замерла в сомнении. На пол через всю комнату упала полоска света. Кристина медленно и громко спросила: «Это ты?»

«Разумеется, я, – ответил он, – кто же еще?»

Она сделала несколько шагов вперед и остановилась как вкопанная, уставившись на его лицо. Бородка! Бородка исчезла! Он выглядел как все – пугающе как все. Он больше не был похож на того, кто рисует, ходит вдоль Сены и думает. Это было ужасно.

Раздраженный ее немым неодобрением, он сердито добавил: «Я тебя очень долго ждал».

«Это я виновата? – ответила она с вызовом. – Здесь же совсем темно. Глупая идея – просить меня прийти сюда!»

«Ну не сердись! – Он сменил тон. – Цветок такой нежный…» И с внезапной теплотой: «Ты ведь не такая, как другие женщины, нет! Входи же, дорогая, взгляни на раму, что достойна богемного существа!»

Все еще потрясенная его новым обликом, она прошествовала мимо него в комнату. На заваленном всякой всячиной столике стояла лампа с рваным красным абажуром. За пределами освещенного круга было темно, но у стен различались светлые пятна картин, кое-где поблескивала латунь, зеркало, кисти в банках. Ей показалось, что все просто оттеснили к стенам, расчистив в центре на полу неровный свободный пятачок. Она осторожно встала на это свободное место и с сомнением произнесла: «Да, вполне художественно. Но разве этот твой министр, или кто там все время дает стипендии, не может найти для тебя мастерскую побольше? Я имею в виду, чтобы у тебя была комната для…» Она встревоженно замолчала. Она вела себя по-детски, и это вызывало у него снисходительную улыбку. Широким жестом он извлек из темноты стул. «Ха! Мастерскую побольше? Атмосфера, понимаешь? Атмосфера! Кто может обещать, что в большом холодном помещении ко мне придет вдохновение? Тебе этого, дружочек, не понять». Она села на стул в легком неудовольствии.

«Тебе снова грустно? Иди же сюда, моя платоническая подруга! Тебе здесь не нравится? Но здесь я создал все мои работы. Мне нужно дышать богемным воздухом, иначе я умру, умру вместе с моим искусством, которое и есть я!»

Она впервые посмотрела на него слегка критически.

«Здесь беспорядок, – подумала она. – И эта его дурацкая тюбетейка… Он выглядит в ней очень глупо». Она была встревожена и разочарована.

Образовался вакуум. Створки открытого квадратного окна слегка дрожали, в комнату проникал мягкий и влажный ночной воздух. За синеватыми силуэтами крыш мелькали огни Латинского квартала – как будто светящаяся метла подметала небо. Со стороны бульвара доносились отголоски непрерывного кипения жизни.

Она вздрогнула, когда он снова заговорил, в его голосе звучала теплота:

«Кристина, я так долго ждал тебя!»

«Да?»

«Ждал, что мы будем сидеть здесь вместе и смотреть на город. Ты же этого хочешь, правда?»

«Здесь? – спросила она настороженно. – Я думала, мы пойдем к Сене».

«Э-э, к Сене… Мы же ходим туда уже больше недели!»

«Я думала, тебе это нравится, – пробормотала она обиженно и с иронией продолжила: – Ну да, ты еще любишь сидеть у окна и думать… думать в этой твоей тюбетейке…»

«Ты что, считаешь, я могу думать без перерыва? – отозвался он злобно. – Думаешь, я не устаю от постоянных разговоров о твоей душе, о моей душе, о нашей душе?»

«А ты думаешь, мне есть дело до этой твоей старой души, да? – Кристина вспыхнула. – Да мне вообще все равно!»

Повисло жуткое молчание.

Они с испугом посмотрели друг на друга. Он подошел к окну и начал барабанить пальцами по стеклу. Молчание росло, ширилось, как крик, тяжелело и вот-вот должно было лопнуть от недовольства.

Кристина пошла на попятную первой и жалобно произнесла: «А давай сегодня пойдем на правый берег? Мы можем… поужинать на площади за Сакре-Кёр… Так будет лучше?»

Он резко ответил: «Нет! Не лучше! Я хочу, чтобы сегодня ты осталась здесь. И не смотри с таким удивлением, – продолжил он нервно. – Неужели так необходимо слоняться по городу, как эти идиоты-туристы, когда мы намного счастливее и спокойнее наедине друг с другом? У нас так мало времени! Всего месяц – и ты уедешь! Возможно, мы никогда больше не увидимся! И что тогда? Неужели эта уличная жизнь, все эти заведения для тебя важнее, чем я? Ответь!»

«Нет, разумеется, нет! – проговорила она в оцепенении, но закончила с неуверенным смешком. – Но понимаешь, все дело в том… что я просто… голодная». – «Голодная? Ты хочешь есть? Ну давай я сбегаю и куплю нам что-нибудь! Хочешь?» Он слегка пожал плечами, повернулся к столу и принялся перебирать какие-то бумаги.

С минуту помолчал, а потом взял ее за руку: «Неужели ты не понимаешь? Мне тебя не хватает! Мне все время тебя не хватало, я сдерживался, ничего не говорил, почти не прикасался к тебе. Только нес всякую чушь про наши души! Да мне плевать на наши души! Ты отдаешь себе отчет, что дни проходят и эта весна, возможно, единственное, что у нас есть! Мне не нужна твоя душа! Мне нужна ты целиком! Слышишь?»

Кристина отодвинулась, со стыдом и удивлением: «Не знаю… Я никогда об этом даже не думала… Я хочу сказать, что… для этого… у меня нет никакого желания. Ты же не расстроился, да?»

На его лице работала мысль – он ничего не понимал: «Это невозможно, ты тоже должна этого хотеть. Зачем ты так? Любимая? Почему?»

«У меня нет желания», – угрюмо настаивала она.

«Желания! Желания? Не будь ребенком! Конечно, я тебе нравлюсь, я все время это замечал! Разве нет?»

Она молчала. Все внезапно стало неприятным, печальным и сложным. Почему нельзя оставить все так, как было, когда они легко парили в атмосфере идеализма и взаимной симпатии. Она ничего не понимает. Что, все это важное и красивое можно вот так просто взять и перечеркнуть? Сделать глупым и ненужным? Хуже всего то, что она сама сказала, что ей нет никакого дела до его души. А еще ей смутно кажется, что все это имеет какое-то отношение к его бородке. Как же все сложно!

Ей вдруг очень захотелось плакать. И поскорей оказаться дома. Пусть во всем этом разбирается кто-то другой. А она должна уйти. Он ей не нравится, и его комната тоже не нравится.

«Кристина, ответь мне! Я в тебе ошибался?»

«Оставь меня, – в отчаянии бросила она. – Я не понимаю людей искусства. Они такие… искусственные».

«Значит, ты все-таки обыватель, – мрачно заключил он. – Ты черствая, ограниченная лавочница».

«Замолчи, – процедила она сквозь зубы. – А ты тогда кто? С этими твоими дурацкими красными мазками, которые делают людей счастливыми! Подумать только! Увиденный мазок!» – передразнила она его со злостью.

Он мрачно смотрел на нее какое-то время, а потом рухнул на кровать и отвернулся лицом к стене.

Она смотрела на сгорбленную от обиды спину и едва сдерживала слезы. Комом в горле встал мучительный стыд. Ей казалось, что она предала все свои представления о жизни, свой идеал. И зачем только он сбрил бороду! Это странным образом сразу же сделало смешными все его слова, они стали ему не по размеру. Кристина больше не верила в мир «всегда» и «никогда», лунного света и сублимации, в мир, который он для нее открыл. Да и сам он, похоже, больше не верил. Ужас! Ей было очень неприятно, она чувствовала себя маленькой и ничтожной, потому что все это случилось из-за какой-то бородки. Потом ей стало жаль их обоих, захотелось все исправить, привести в порядок. И после нескольких бесконечных минут она осторожно спросила: «Ну что, мы идем?»

Он быстро сел на кровати, взъерошил руками волосы и с вызовом посмотрел на нее. Потом молча встал, надел шляпу и открыл перед ней дверь.

«Пусть будет так, как хочешь ты, – ворчал он, пока они шли вниз по лестнице, спотыкаясь в темноте. – Мне нечего тебе сказать, я же искусственный человек искусства».

Кристина усмехнулась, слегка истерично.

«Тебе смешно! – Его голос стал резким и сердитым. – Теперь довольна? Мы вышли, чтобы поесть! Когда вернешься домой, ты сможешь есть в любой момент, как только захочешь! Женщины непостижимы».

Он захлопнул дверь и большими шагами пересек двор.

Они зашли в ближайшее кафе. Было уже поздно, в углу единственный посетитель доедал десерт.

«Ну, что ты будешь?»

«На твой вкус», – тихо ответила она, он наугад выбрал блюдо в меню и тут же начал катать шарики из хлеба. Кристина пыталась как-нибудь отвлечь его, примириться, но на все вопросы он отвечал односложно или мрачным молчанием.

За кофе он сказал: «Я не хочу видеться с тобой неделю. – И дальше – без паузы: – Почему ты так странно выглядишь?»

А в ней уже клокотал неуместный смех, она вспомнила эпизод из маминой молодости, о котором та ей рассказывала. Кристина импульсивно наклонилась вперед и поделилась историей с ним:

«Она тоже была в Париже, когда была молодая, как я. И встретила художника, который в нее влюбился. И у нее тоже не было этого… желания. И он тоже сказал: „Я не хочу видеть тебя неделю“».

«А потом?» – спросил он, заинтересовавшись против воли.

«Ну, его действительно неделю не было».

«А потом он вернулся? Он передумал?»

«Нет. Он сказал: „Я прыгну в Сену“».

«Представляю, – произнес он, насупившись. – Твоя мама, видимо, была такой же, как ты. Она позволила ему прыгнуть».

«Нет, что ты! Она думала, что он всерьез, и всю ночь ходила с ним по набережным, пока они оба не устали, не пошли домой и не легли спать».

«Вместе?»

«Да нет же!»

«А на следующий день он умер?»

«Ничего подобного. Он нашел себе новую любовь».

Он долго смотрел на нее молча, с подозрением. Потом подвел итог: «Ты все-таки такая же, как она. Ты бросишь меня на улице через неделю… или через две…» – и снова погрузился в себя.

Она была разбита, параллель больше не казалась ей забавной. В пустом кафе погас свет, он снял с вешалки свою шляпу.

В синем небе не было ни облачка. Спокойная прохлада весеннего воздуха окутывала деревья с их юной зеленой листвой. Он шел впереди, глядя в асфальт. Кристина семенила на шаг позади. Ей казалось, это она виновата в том, что он не видит, как вокруг красиво. И, словно прося прощения, она робко тронула его за рукав. Не поворачивая головы, он взял ее ладонь в свою, замедлил шаг, и они неспешно пошли дальше, держась за руки. Тишина вдруг стала приятной и спокойной, она чувствовала, что он больше не злится. Они сворачивали на боковые улицы, удаляясь от больших бульваров в старые кварталы, неподвижность которых делала их почти нереальными.

Кристина снова попыталась:

«Слушай, а когда в этом году Пасха?»

«Не знаю», – ответил он.

По голосу она поняла, что мысленно он сейчас где-то далеко, но все равно продолжила: «Знаешь, в пасхальное утро мы обычно всегда кладем что-нибудь в детские ботинки. И мне тоже кладут – я притворяюсь, что еще маленькая. А потом…»

«Пасха, – перебил он. – Слушай, я понял. Давай поедем в Фонтенбло, оба, то есть вдвоем. Ты будешь натурщицей, а я буду работать!»

Он на мгновение ожил, радостно развернулся к ней и крепко сжал ее руку:

«Мы будем жить в маленьком отеле. Это будет прекрасно, да?»

«Да, – ответила она неуверенно, – но…»

«Никаких „но“, любимая! Представь, утром ты просыпаешься первой. И говоришь: „Проснись! Проснись! Вставай же! Солнце уже взошло!“ А я переворачиваюсь на другой бок и хочу спать дальше. Ты тормошишь меня, я открываю глаза и вижу, понимаю, как все восхитительно, и вспоминаю, что я счастлив! За окном цветущее дерево. Мы встаем…»

В отчаянном воодушевлении он посмотрел на нее, надеясь встретить одобрение и энтузиазм. Ей стало больно. Это цветущее дерево как живое стояло у нее перед глазами, и ей тоже очень хотелось, чтобы он мог проснуться и почувствовать, что счастлив. Она аккуратно высвободила руки и отвела взгляд. Из его голоса исчез весь пыл, он холодно спросил: «Но почему? Почему ты не хочешь?»

«Я могу постучать в твою дверь и крикнуть: „Солнце светит!“ – Она попробовала вяло пошутить. – Может, так тоже будет неплохо?»

Он не ответил и больше не пытался нарушить молчание. Она чувствовала сильную усталость и очень хотела домой.

И тут он остановился и сказал: «Я бросаю тебя. Так больше нельзя».

«Что ты сказал?» – переспросила она.

«Ты все слышала. Мы должны расстаться! – И дальше, усиливая напор: – Ты же видишь, что из этого получается! Дискуссии, скука, дисгармония. Я все время думаю о том, в чем ты мне отказываешь. Мне надоело быть непродуктивным, несчастным. Что такое душа? Душа и тело неразделимы. Все или ничего!»

До нее не сразу дошло, что он имел в виду. И пока она неотрывно смотрела в его разгоряченное, дрожащее лицо, ее охватило чувство, подозрительно похожее на облегчение. Она попыталась перебить это чувством вины, пойти навстречу, найти какой-нибудь компромисс, успокоить, утешить. Но все тонуло в бесконечном облегчении оттого, что он вывел ее из своего странного, иного мира, в котором не было ничего прочного и надежного.

«Ты прав», – тихо ответила она.

Они пошли дальше, и она все яснее осознавала, что благодарна ему. Всего несколькими словами он вычеркнул из ее жизни всю сложность; ей больше не нужно было ходить вдоль Сены, лавировать между цитатами и афоризмами или ехать в Фонтенбло и будить его утром. Она снова превратилась в Кристину Блумквист, и это было просто и прекрасно!

Она шла рядом, почти не дыша, и они снова взялись за руки, сами того не заметив. А вдруг он передумает и возьмет свои слова назад? Она ждала, что он в любую минуту скажет: «Я не прав. Будь такой, какой хочешь, только оставайся. Я не могу один». Но он ничего не сказал.

У Люксембургского сада они поднялись по небольшой лестнице и оказались на маленькой площади. Присели на скамейку. Свет от фонаря прятался в кроне каштана, совсем еще легкой, потому что весна была очень молодой. Макушки деревьев, точно кулисы, поднимались в небо, краснеющее над темными фасадами. Три сломанные колонны отбрасывали на песок красиво переплетающиеся тени.

Они сидели, тесно прижавшись друг к другу и держась за руки. Вокруг стояла абсолютная тишина, только один раз мимо прошла какая-то пара, которая села на дальнюю скамейку.

«Как так получилось?» – спросил он наконец.

«Не знаю, – ответила Кристина. – Но мне кажется, что так в каком-то смысле будет правильно».

Откуда-то донесся бой часов, они медленно встали. Он наклонился и что-то поднял с земли. Цветок, который она несла в руке. Он долго смотрел на нее, а потом прижал цветок к ее губам, к щеке – и спрятал к себе в карман.

На ее губах остались песок и цветочная пыльца, но жест показался ей красивым и важным. С бородкой или без, он ей безумно нравится. Но идти с ним дальше она не хотела.

«Послушай, – начал он, – если я умру первым, ты принесешь цветок на мою могилу?»

«Конечно, – торжественно ответила Кристина, – я принесу много цветов».

«Ты будешь иногда думать обо мне?»

«Да, всегда».

Вот такими сентиментальными они были. Она знала: ситуация банальна, но думала, что иногда можно себе позволить быть банальной и даже получать от этого удовольствие.

А он развернулся и пошел прочь. Она провожала его взглядом, пока он не скрылся за углом. Ее переполняла такая сильная благодарность, что становилось даже немного больно.