Конечно же, бульвар появился на свет в Париже. И ни один его потомок никогда не станет вровень со своим прародителем, непрерывно растущим и блистательным, с его фасадами в тиарах из рекламных огней и асфальтом, залитым отсветом фар плотных автомобильных потоков.
Слегка смущенные собственной незначительностью, прочь от бульвара в полумрак ускользают узкие боковые улицы.
Они пустынны – всех затягивает большой водоворот, который в час святого аперитива становится еще более мощным, а к полуночи его сила достигает предела.
Месье Шате живет один, рядом с Магдалиной – церковью[180], названной в честь великой грешницы, которая опомнилась, раскаялась и примкнула к святым.
Месье Шате, чья молодость протекала весело и беззаботно, испытывает к этой церкви некоторую симпатию. Но хочет жить здесь еще и потому, что попросту привык и не любит неожиданных перемен. Как есть, так и славно. А больше всего ему нравится, что тут начинается бульвар Мадлен[181]. Покинуть его нельзя ни при каких обстоятельствах – это исключено, как и сама мысль о том, что можно оставить Париж.
Месье Шате убежден, что обрел равновесие и покой, тем самым достигнув конечной цели существования, – и это позволяет ему свысока посматривать на злопыхателей, которые обвиняют месье Шате в бездействии и называют его жизнь бесцельной.
Но что бы там ни говорили – он одинок и может поступать, как ему вздумается.
Когда малолетние разносчики газет кричат под окнами: «Pa-ar-ris-Soir-r!»[182] – месье Шате физически теряет покой и выходит из дома. На улице весна, которая всегда несет с собой смутные надежды, предчувствия чего-то особенного, чего ждали всю зиму, и вот наконец…
Но месье Шате помнит, что нужно быть выше всех этих обольщений молодости, и поэтому говорит: «Мы тешим себя самообманом и тоскуем по тщетным внешним явлениям, которые именуем событиями. В действительности же все происходит только внутри нас самих. А с такой наблюдательностью, как, скажем, у меня, найти подходящее событие – пара пустяков. Достаточно просто выйти вечером на бульвар…»
На Итальянском бульваре находится любимое бистро месье Шате. Здесь служит правильный бармен, с которым можно обсудить новости и поразмышлять над странностями жизни. На жизнь, разумеется, смотрят по-парижски: все, что за чертой, неинтересно. Оба обитают у «главной артерии», которая берет начало у Магдалины и заканчивается на площади Республики.
«На этом участке можно наблюдать жизнь во всех ее проявлениях – и этого вполне достаточно, – глубокомысленно заявляет месье Шате. – Здесь лица меняются так же быстро, как названия. А бульвар Сен-Дени – это уже не то, и люди, и дома другие. Все портят чертовы туристы – устроили, будь они неладны, место для гуляния…»
«Туристы – это хорошо», – говорит носитель более приземленных взглядов месье Гилберт, в прошлом предприниматель. Но месье Шате рьяно ругает приезжих: «Этих глупых существ здесь быть не должно! Они хотят увидеть Париж, что, увы, естественно, – но при этом не понимают, что здесь неуместны нескромные манеры! Они ведут себя так, словно купили не номер в отеле, дурацкие сувениры, билеты в „Мулен Руж“ и непременный „Фоли-Бержер“ – а заполучили весь город за свои деньги! И на каждом шагу улыбаются: ничего подобного они раньше не видели – ну разумеется, в Париже есть чему радоваться!..»
Месье Шате сердится, берет шляпу и уходит. По выражению его лица можно заподозрить, что в следующий раз он почтит своим присутствием другое бистро.
Но на самом деле он в прекрасном, даже восторженном расположении духа: диспут в сочетании с двумя перно пробудил дремавшие силы – и весенний ветерок нежно поглаживает его горячие виски.
Зажигаются огни, вспыхивают рекламные вывески. Он обращает к ним взгляд, полный почти языческого благоговения. Месье Шате обожает этот суррогат солнечного света, он кажется ему ярче и сложнее. А мрачные русла боковых улиц месье Шате не любит и медленно плывет в растущем центральном потоке.
Он останавливается у манящих огней кинотеатра, загорает в их блеске, закуривает сигарету и думает: «Я не согласен с теми, кто полагает, будто Париж уже не тот, что прежде. Да, туристы изо всех сил стараются испортить мой город, но у них ничего не выходит. Это никому не удастся. Париж всегда останется собой. А как иначе? И женщина всегда останется женщиной. Впрочем, должен признать, что эти босоножки и ногти с золотым лаком мне не по нраву. Но сама она прекрасна, по-прежнему прекрасна…»
Его обгоняют несколько молодых мужчин, одетых с нарочитой небрежностью, и он задумчиво смотрит им вслед.
«Артистическое семя, все те резковатые жесты. Хотя эти шапочки набекрень вроде бы раньше не носили. Раньше непременно нужна была шляпа с полями. А изящная бородка мне всегда нравилась. Видимо, она снова в моде… – Месье Шате иронично улыбается. – Каждый из них думает, что теперь похож на Иисуса».
Потом пожимает плечами и удовлетворенно вздыхает. Какое счастье – вот так без помех идти, присматриваясь к каждому встречному. Величайшее наслаждение. Как же прекрасно быть одиноким и независимым. Он, месье Шате, не сокрушается о прошлом и не страшится будущего. Он живет в настоящем, а то, что все его знания о людях, его сатирический дар, равно как и он сам, остаются в безвестности, не важно. По-настоящему великие люди всегда в тени.
Раньше он рисовал – как и те, впереди.
Но к чему метать бисер перед свиньями, раз не ценят и не понимают. «Пусть идут в Лувр любоваться признанным искусством. Кстати, вынужден согласиться, многое там действительно превосходит лучшие мои работы». Месье Шате не амбициозен. «Ненавижу компромиссы. Все – или ничего». Наступает время ужина.
Презирающий рестораны с фиксированными ценами месье Шате наконец находит привлекательное заведение, пристрастно выбирает столик на улице, откуда можно наблюдать за людским потоком, и заказывает суп-потаж. Ему нравится оттенок красной скатерти – киноварь, а теплый мягкий свет делает красивым любое лицо.
За соседним столом сидит пара: молодой мужчина и девушка в большой светлой шляпе. Месье Шате с удовольствием наблюдает, как свет целиком окрашивает девушку в розовый: одежду, лицо, волосы. Она много смеется, – наверное, мужчина рассказывает что-то забавное.
Заказала оливки и ест их одну за другой; выплевывает косточки и выглядит при этом невероятно по-детски. Месье Шате концентрирует внимание на этой паре. Интересно, о чем он говорит? Может, они помолвлены? Нет, вряд ли. Похоже, это их первый вечер.
Он замечает, что ей нравится свет, быстрыми и ловкими жестами она поправляет прическу, надевает перчатку и снова снимает ее. Видимо, подбирает слова, чтобы произнести что-то умное, но в конце концов только смеется. «Так, пожалуй, разумней всего», – философски отмечает месье Шате.
Вот она перебирает вилкой картофель фри, краснеет, что-то роняет – и до его столика докатывается зеркальце. Мужчина разворачивается, месье Шате протягивает ему безделицу, рассматривает открытое самоуверенное лицо и думает: «В точности как я. Тот же тип внешности. И галстук завязан не как у всех».
Интерес к молодой паре растет, месье Шате пытается представить, как они встретились, чем занимаются, куда он пригласит ее после ужина; возможно, они уже влюблены. «Это начало романа, – решает месье Шате, – и я хочу узнать, чем для них закончится этот вечер. Мне нужно тренировать наблюдательность, следя за развитием мелких эпизодов».
По его лицу пробегает мудрая и скромная улыбка, он опускает голову и ждет.
Небо тем временем приобрело характерный ночной оттенок и стало красным отражением города. Месье Шате идет за парой следом. Удовлетворенно кивает, видя, как мужчина покупает ей фиалки. Иногда девушка с немым восторгом застывает у витрин. Потом она слегка замедляет шаг рядом со зданием, из которого льется музыка, но потанцевать, видимо, все же не хочет. Месье Шате следует за ними по Монмартру, на Пуассоньер, по Бон-Нувель.
Толпа гуляющих редеет. Девушка больше не заглядывает в окна магазинов. На бульваре Сен-Мартен они уже идут под руку. Месье Шате кивает.
«Все это не для меня, но я знаю, что они сейчас чувствуют. Впрочем, я всегда старался избегать привязанностей».
Они идут очень медленно и вдруг сворачивают на боковую улицу. Мсье Шате так жаждет продолжения, что без колебаний ныряетза ними в темноту. Ему хочется дойти до конца. Но он больше не может следить за ними так, как раньше. Они оставили его снаружи. А сами скучными, ровными шагами мерят темноту, и он не слышит, о чем они говорят. Ужасное подозрение – это брат и сестра? Впрочем, вряд ли. Пара останавливается, и месье Шате удовлетворенно видит, как они поворачиваются друг к другу лицом.
Резкая вспышка автомобильных фар пронзает тьму. Мужчина поднимает голову, машет водителю. Открывает дверцу, светлым пятном мелькает шляпа девушки. Свет фар скользит дальше по асфальту – и улица пуста.
Им овладевает страшное неведомое разочарование. От него только что уехала молодость, исчезла, не оставив и шанса просто постоять в стороне и подумать. Он чувствует себя безумно одиноким, старым, покинутым. Из тьмы проулка выползают новые неприятные мысли. Месье Шате пытается их отогнать, резко взмахивая рукой, – когда-то он так стирал с холста свои эскизы.
Но этот не стирается. Он захватил месье Шате в плен и угрожает подчинить себе все его тело. И тут откуда-то издалека доносится шум бульвара, и месье Шате поворачивается и мчится навстречу, убегает, будто от дурного сна, – и снова выныривает на свет, останавливается, дрожа, переводит дыхание и медленно идет к Магдалине.