Едва только за ним захлопнулась дверь клетки, Вольф почувствовал, как его охватила жуткая тоска; он задыхался, затвердевший воздух едва проникал в его жадные легкие, железное кольцо сжало виски. Легкие нити прошлись по его лицу, и вдруг он очутился в воде, пропитанной песком мелководья. Над собой он увидел голубую мембрану воздуха, стал отчаянно грести, мимо скользнул затянутый в белый шелк силуэт. Простейший рефлекс: перед тем как выплыть, он пригладил рукой волосы. Он вынырнул, мокрый, бездыханный, и увидел перед собой улыбку и темные кудрявые волосы девушки, густо иззолоченной солнцем. Она плыла брассом к берегу – он сделал полуоборот и поплыл за ней. Он заметил, что двух старых дам там уже не было. Зато в некотором отдалении посреди пляжа торчала одинокая кабинка, которую он прежде не замечал. Ею он займется попозже. Он выбрался на желтый песок и подошел к девушке. Та, встав на колени, развязывала на спине завязки своего купальника, чтобы посильнее загореть. Вольф повалился на песок рядом с ней.

– Где ваша бляха? – спросил он.

Она протянула левую руку.

– Я ношу ее на запястье, – сказала она. – Это не так официально. Меня зовут Карла.

– Вы пришли закончить интервью? – с легкой горечью спросил Вольф.

– Да, – сказала Карла. – Может быть, вы скажете мне то, чего не захотели говорить моим тетушкам.

– Эти две дамы – ваши тетушки? – спросил Вольф.

– По крайней мере, у них такой вид, – сказала Карла. – Вы не находите?

– Гнусные клопихи, – сказал Вольф.

– Н-да, – сказала Карла, – прежде вы были куда любезнее.

– Старые свиньи, – сказал Вольф.

– Ну! – сказала Карла. – Вы преувеличиваете. Они не требовали от вас ничего сального.

– Они сгорали от желания что-нибудь такое услышать, – сказал Вольф.

– Кто же все-таки достоин вашей привязанности? – спросила Карла.

– Не знаю, – сказал Вольф. – Была пташка, которая жила в розовых кустах, карабкавшихся к моему окну, она будила меня по утрам, негромко стучась клювом в окно. Была серая мышка, которая приходила ночью прогуляться возле меня и полакомиться сахаром: я оставлял его ей на ночном столике. Была черная с белым кошка, которая никогда меня не покидала и спешила предупредить родителей, если я лез на слишком высокое дерево.

– Только животные, – констатировала Карла.

– Именно поэтому я и старался доставить удовольствие сенатору, – объяснил Вольф. – Из-за пташки, мышки и кошки.

– Скажите, – спросила Карла, – вам было мучительно, когда вы были влюблены в девушку… я хочу сказать, страстно… мучительно ее не иметь?

– Да, было, – сказал Вольф, – а потом переставало быть, поскольку я находил пошлым горевать и не умирать от этого и уставал быть пошлым.

– Вы сопротивлялись своим желаниям, – сказала Карла. – Так странно… почему вы не давали себе воли?

– Мои желания всегда впутывали в игру кого-то другого, – сказал Вольф.

– И конечно, вы никогда не умели читать во взгляде, – заключила Карла.

Он поглядел на нее: она была совсем рядом, свежая, золоченая, курчавые ресницы затеняли ее желтые глаза. Ее глаза, в которых он читал теперь лучше, чем в раскрытой книге.

– Книга, – сказал он, чтобы избавиться от испытываемого притяжения, – не обязательно написана на понятном языке.

Карла, по-прежнему глядя на него, засмеялась, выражение ее лица изменилось. Теперь было слишком поздно. Явно.

– Вы всегда могли сопротивляться своим желаниям, – сказала она. – И теперь можете. Из-за этого-то вы и умрете, отчаявшись.

Она встала, потянулась и вошла в воду. Вольф следил за ней взглядом, пока ее коричневая головка не исчезла под голубым настилом моря. Он не понимал. Он подождал чуть-чуть. Никто не появился.

В отупении он поднялся в свою очередь. Ему подумалось о Лиль, о жене. Кем, как не чужаком, был он для нее? Или уже мертвецом?

Размякший на солнцепеке Вольф шагал по мягкому песку. Отчаявшийся, опустошенный – самим собой. Он шел, размахивая руками, потея под кровожадным солнцем. Перед ним нарисовалась тень, отбрасываемая кабинкой. Он укрылся в ней. Это была сторожка с проделанным в стенке окошечком, позади которого он разглядел совсем дряхлого служителя в желтом канотье, с жестким воротничком и узеньким черным галстуком.

– Что вы тут делаете? – спросил старик.

– Жду, чтобы вы меня опросили, – сказал Вольф, машинально прислоняясь к окошечку.

– Вы должны заплатить мне налог, – сказал служитель.

– Какой налог? – спросил Вольф.

– Вы купались, нужно заплатить налог.

– Чем? – сказал Вольф, – У меня нет денег.

– Вы должны заплатить мне налог, – повторил тот.

Вольф силился сообразить. Тень от сторожки пошла ему на пользу. Без сомнения, это последний пункт. Или предпоследний, чертов план.

– Как ваше имя? – спросил Вольф.

– Налог… – потребовал, в свою очередь, старик.

– Никакого налога, – сказал он. – Мне только и остается – уйти, не заплатив.

– Нет, – сказал другой. – Вы же не один на свете. Все платят налог, нужно делать как все.

– Для чего вы служите? – спросил Вольф.

– Для сбора налогов, – сказал старичок. – Я выполняю свою работу. У вас есть ваша? Чему служите вы сами?

– Достаточно просто существовать… – сказал Вольф.

– Вовсе нет, – ответил старик. – Нужно делать свою работу.

Вольф легонько нажал на сторожку. Держалась она не слишком крепко.

– Послушайте, – сказал Вольф, – пока я не ушел. Последние разделы плана, все идет хорошо. Так что я сделаю вам подарок. Кое-что слегка изменю.

– Выполнять свою работу, – повторил старик, – обязательно.

– Никакой работы, никакой безработицы, – сказал Вольф. – Так или нет?

– Налог, – сказал старик. – Платите налог. Никаких толкований.

Вольф ухмыльнулся.

– Я потрафлю своим инстинктам, – напыщенно произнес он. – В первый раз. Нет, во второй, по правде говоря. Я уже разбил хрустальную салатницу. А сейчас вы увидите, как наружу вырвется главная страсть моего существования: ненависть к бесполезному.

Он поднапружился, как аркбутан, сделал резкое усилие – и сторожка опрокинулась. Старичок в своем канотье остался сидеть на стуле.

– Моя сторожка, – сказал он.

– Ваша сторожка валяется на земле, – ответил Вольф.

– У вас будут неприятности, – сказал старик. – Я подам рапорт.

Рука Вольфа обрушилась туда, откуда торчала шея старика, тот застонал. Вольф заставил его встать.

– Пошли, – сказал он. – Составим рапорт вместе.

– Оставьте меня! – запротестовал, сопротивляясь, старик. – Сейчас же оставьте меня в покое или я позову на помощь!

– Кого? – спросил Вольф. – Идите со мной. Пройдемся немного. Нужно выполнять свою работу. Моя – это прежде всего вас выгулять.

Они вышагивали по песку, Вольф, как коршун, вцепился в шею сгорбившегося старика, желтые ботинки которого то и дело оступались. Солнце свинцом давило на Вольфа и его спутника.

– Прежде всего вас выгулять, – повторил Вольф. – Потом… шваркнуть о землю.

Что он и сделал. Старик скулил от страха.

– Потому что вы бесполезны, – сказал Вольф. – И мне мешаете. А я теперь собираюсь избавиться от всего, что мне мешает. От всех воспоминаний. От всех препятствий. Вместо того чтобы сгибаться, превозмогать себя, изматываться… изнашиваться… потому что я изнашиваюсь, вы слышите меня! – завопил Вольф. – Я уже старше вас.

Он опустился на колени рядом со старым месье, который глядел на него полными ужаса глазами и разевал челюсти, словно выброшенная на сушу рыба.

А потом Вольф захватил пригоршню песка и запихал ее в беззубый рот.

– Одну за детство, – сказал он.

Старик отхаркнул и, поперхнувшись, пустил слюну.

Вольф зачерпнул вторую горсть.

– Одну за религию.

На третьей старик начал бледнеть.

– Одну за образование, – сказал Вольф. – И одну за любовь. И глотайте-ка все, глотайте, старый козел.

Левой рукой он пригвоздил к земле жалкую развалину, которая задыхалась, испуская придушенное урчание.

– Еще одну, – сказал он, пародируя месье Перля, – за вашу деятельность в качестве ячейки социального организма.

Его правая, сомкнутая в кулак рука уминала песок между деснами жертвы.

– Что касается последней, – заключил Вольф, – я приберег ее для ваших последующих метафизических треволнений.

Старик больше не двигался. Последняя пригоршня высыпалась на его почерневшее лицо; песок собрался в глубоких впадинах глаз, прикрывая их – налившиеся кровью, вылезшие из орбит – от света.

– Что может быть более одинокого, чем мертвец… – пробормотал Вольф. – Но и более терпимого? Более устойчивого… а, месье Брюль?.. И что более любезного? Более приспособленного к своим функциям, более свободного от всех беспокойств?

Он замер, встал.

– Избавляетесь от того, что вам мешает, первое очко, – сказал он, – и получаете труп. Тем самым нечто совершенное, ибо нет ничего совершеннее, законченнее трупа. Да, это плодотворная операция. Двойной удар.

Вольф шагал, и солнце исчезало. От земли, волочась серыми полотнищами, исходил неторопливый туман. Скоро Вольф уже не видел своих ног. Он чувствовал, что почва становится твердой, теперь он шел по сухому камню.

– Мертвец, – продолжал Вольф, – это прекрасно. Он полон. Не имеет памяти. Завершен. Пока не мертв, не завершен.

Он почувствовал, что земля резко поднимается вверх крутым откосом. Поднялся ветер и рассеял туман. Согнувшись в три погибели, Вольф карабкался и боролся, помогая себе при продвижении руками. Стемнело, но он различал над собой скалистую, почти отвесную стену, к которой цеплялись ползучие растения.

– Разумеется, чтобы забыть, достаточно было подождать, – сказал Вольф. – Так бы и получилось. Но и тут, как и в остальном, находятся люди, которым ждать невмоготу.

Он почти прилип к вертикальной стенке и поднимался совсем медленно. Один из его ногтей застрял в трещине камня. Он резко отдернул руку. Палец начал кровоточить, кровь торопливо билась внутри.

– И когда ждать невмоготу, – сказал Вольф, – и когда мешаешь сам себе, появляется повод и оправдание – и если избавишься от того, что мешает… от себя самого… тогда прикоснешься к совершенству. Круг, который замыкается.

Его мускулы сокращались в бессмысленных усилиях, он все поднимался, прилепившись к стене, как муха. В тысяче мест растения своими стальными когтями разрывали его тело. Тяжело дыша, обессилев, Вольф приближался к гребню.

– Пылающий можжевельник… в камине из бледных кирпичей… – сказал он еще.

В этот миг он достиг вершины каменной стенки и, как во сне, почувствовал у себя под пальцами холод стальной клетки, ветер ударил его по лицу. Голый в вымороженном воздухе, он дрожал и стучал зубами. Под напором неистового шквала ему никак не удавалось ослабить хватку.

– Когда захочу… – выдавил он сквозь сжатые зубы. – Я всегда мог сопротивляться своим желаниям…

Он разжал руки, его лицо расслабилось, а мускулы обмякли.

– Но умираю я оттого, что их исчерпал…

Ветер вырвал Вольфа из клетки, и его тело ввинтилось в воздух.