Мне, чьи пальцы не привычны ни к бронзовому стилусу, ни к тростниковому перу, ибо единственным орудием, которому я всегда хранил верность, был длинный двуручный меч, пора изложить необычайные и прискорбные события, что стали предвестниками запустения Коммориома, оставленного царем и его народом. Я как никто подхожу для этого, ибо именно я сыграл в них важнейшую роль и последним оставил город, когда остальные его покинули.

Как всем известно, в былые времена Коммориом был величественной и процветающей столицей, мраморной и гранитной короной Гипербореи. С учетом обстоятельств, при которых город был оставлен жителями, о его упадке ходит множество противоречивых слухов и россказней, и я, ныне пребывая в преклонных летах, трижды прославленный заслугами перед городом, я, чьи силы начали угасать не раньше, чем я отдал службе одиннадцать раз по пять лет, собираюсь поведать вам правду, пока она полностью не изгладилась из языка и памяти людской. Так я и поступлю, хотя мне придется сознаться в собственном поражении, в единственной оплошности, допущенной за долгие годы безупречной службы.

Для тех, кто прочтет это в грядущие годы и, возможно, в грядущих землях, представлюсь. Я Атаммай, главный палач Узулдарума, прежде исполнявший эту же должность в Коммориоме. Мой отец Мангай Тал был палачом до меня, как и его предки вплоть до тех, кто служил при легендарных поколениях древних царей и опускал громадный медный меч правосудия на плаху из дерева эйгон.

Извините, если обнаруживаю простительную старцу склонность блуждать среди воспоминаний молодости из тех, что вобрали в себя царский пурпур дальних горизонтов и славу, что освещает невозвратимое. Так слушайте! Я снова молодею душой, когда в этом тусклом городе прожитых впустую лет предаюсь воспоминаниям о Коммориоме, его стенах, подобных горам, что взирали на джунгли сверху вниз, его алебастровых шпилях, пронзающих небеса. Несравненный средь городов, простерший власть и главенство надо всем, был Коммориом, взимавший дань от берегов Атлантиды до берегов обширного континента Му. Город, куда стекались купцы из дальнего Тулана, что граничит на севере с неизведанными льдами, из южного царства Чо Вулпаноми, что простирается до самого озера из кипящего битума. Слушайте! Гордым и величественным был некогда Коммориом, и самые скромные его жилища были краше дворцов, что строят в иных местах. И не виной тому, как болтают люди, пророчество Белой сивиллы со снежного острова Поларион, что великолепие и слава Коммориома отданы были на поругание пятнистым лианам и пятнистым змеям. Виной тому было событие куда более жуткое, истинный ужас, против которого власть царя, мудрость жрецов и острота мечей были равно бессильны. Так слушайте! Город уступил не сразу, не сразу его защитники были принуждены его оставить. И пусть другие забывают, пусть считают эту историю сомнительной и не заслуживающей доверия, я никогда не перестану оплакивать Коммориом.

Ныне мышцы мои усохли, и время капля за каплей выпило кровь из вен, присыпав голову пеплом угасших светил. Однако в былые дни во всей Гиперборее вы не нашли бы палача храбрее и непреклоннее; имя мое было алой грозой, внушающим ужас предостережением тем, кто замышлял недоброе в городе или в лесу, и жестоким грабителям из диких племен. Облаченный в кровавый пурпур, приличествующий моей должности, каждое утро стоял я на площади, где все жители могли узреть меня, и в назидание им исполнял мою кровавую службу. И не раз и не два за день золотисто-алый двуручный медный серп собирал свою жатву, обагряясь темно-красной, как выдержанное вино, кровью. За мою ни разу не дрогнувшую руку и верный глаз, ибо я всегда рубил с первого удара, я был почитаем царем Локваметросом и населением Коммориома.

Я хорошо помню – ибо зверства его превосходили всякую меру, – как впервые услыхал о злодее Книгатине Зхауме. Происходил он из малоизвестного и неприятного народа вурмов, обитавшего, по своему обычаю, в пещерах диких зверей – зверей куда менее свирепых, которых вурмы убивали или изгоняли из нор, – в черных Эйглофианских горах в дне пути от Коммориома. Вурмы больше походят на диких животных, чем на людей, из-за густой шерсти на теле, а также нечестивых ритуалов и обычаев, которым привержены. Именно из них и собрал Книгатин Зхаум свою жуткую банду, каждый день осквернявшую отроги гор злодейскими грабежами. Впрочем, что грабежи – даже людоедство было не самым омерзительным из их деяний.

Из этого несложно заключить, что вурмы были туземцами, ведущими род от некоей отвратительной расы. Говорили, что Книгатин Зхаум относится к еще более древнему роду, будучи наследником по материнской линии нечеловеческого божества Цатоггуа, которому повсеместно поклонялись в дикие времена. Были и те, кто шептался о еще более удивительной крови (если ее можно назвать кровью) и внушающем ужас родстве с темным протейским отродьем, что вместе с Цатоггуа явилось из древних миров и внешних измерений, коим отличная от человеческой физиология и геометрия определили иной путь развития. Считалось, что благодаря этому всеобъемлющему смешению рас тело Книгатина Зхаума, в отличие от волосатых бурых тел его соплеменников, было безволосым от макушки до пят, к тому же покрыто черными и желтыми пятнами; даже среди своих он славился лютой жестокостью и хитростью.

Долгое время этот омерзительный преступник был для меня всего лишь именем, но вскоре я неизбежно начал подумывать о нем с профессиональным интересом. Многие верили, что никакое оружие его не возьмет; болтали, что неким невообразимым способом он может сбежать из любого подземелья, стены которого непроницаемы для смертных. Разумеется, я пропускал эту болтовню мимо ушей, ибо за всю карьеру не встречал никого, кто обладал бы подобными способностями, а темные суеверия толпы можно сбросить со счетов.

Изо дня в день, несмотря на мою занятость – ибо я ревностно исполнял свою службу, – до моих ушей доходили новые слухи о его бесчинствах. Казалось бы, родные горы, а также холмистые плодородные равнины и многонаселенные города окрест этих гор предоставляли обширное поле деятельности для его злодеяний, но негодяю было мало. Его вылазки становились все наглее, охватывая все более отдаленные территории, пока однажды преступник не явился бесчинствовать в деревню, которая из-за близости к Коммориому вполне могла считаться его пригородом. Там со своей мерзкой бандой Книгатин Зхаум совершил множество неописуемых жестокостей и, пленив жителей, о чьей злосчастной судьбе можно было только гадать, вернулся в свои пещеры за стеклянными склонами Эйглофианских гор, прежде чем на место преступления явились представители закона.

Именно это дерзкое нападение заставило закон в полной мере проявить свою власть и всерьез заняться Книгатином Зхаумом и его бандой. До сих пор их злодеяния были отданы на откуп местных властей – теперь же оказались под пристальным вниманием безжалостных блюстителей порядка из самого Коммориома. Все перемещения преступника отслеживались, города, на которые он мог напасть, тщательно охранялись, и повсюду были расставлены засады.

Однако даже потом Книгатину Зхауму месяц за месяцем удавалось избегать поимки; он продолжал устраивать удаленные вылазки с пугающей частотой. В конце концов почти случайно – или, возможно, вследствие его собственного безрассудства – он был пойман среди бела дня на большой дороге неподалеку от городских окраин. Вопреки ожиданиям преступник, прославленный свирепостью, не оказал никакого сопротивления и, обнаружив, что окружен лучниками и копейщиками, одарил их кривой и загадочной улыбкой, которая еще много ночей тревожила сон тех, кто при сем присутствовал.

Никто не мог объяснить, почему он был один и почему не удалось тогда же или впоследствии схватить никого из его сотоварищей. Тем не менее известие о его поимке было встречено в Коммориоме ликованием; все без исключения желали лицезреть прославленного преступника. Что уж говорить обо мне, ведь в свое время именно мне предстояло достойным образом его обезглавить.

Наслушавшись страшных историй, о которых я упоминал, я ожидал увидеть перед собой поистине выдающегося злодея. Но даже при первом взгляде, когда преступника вели сквозь беснующуюся толпу, Книгатин Зхаум превзошел мои самые зловещие ожидания. Обнаженный до пояса, он был облачен в шкуру какого-то длинношерстого зверя, грязными клочьями свисавшую до колен. Впрочем, это мелочи в сравнении с теми чертами его облика, которые вызвали у меня омерзение, смешанное с неподдельным изумлением. Его конечности, торс, черты лица внешне напоминали обычного туземца, и даже с полным отсутствием на его теле волос – в таком виде он отдаленно напоминал богохульную карикатуру на бритого священнослужителя – можно было смириться; и даже крупные бесформенные пятна, словно у громадного боа, можно было отнести к причудам пигментации. Вовсе не это, а какая-то омерзительная пластичность и волнообразная гибкость, заставлявшая предположить, что его позвоночник и внутренности устроены не так, как у обычных людей, а скорее как у змеи – можно было подумать, что у него отсутствовал костный каркас, – понуждали меня смотреть на пленника и предстоящую мне по долгу службы задачу с невыразимым омерзением. Он не шел, а скользил; его сочленения – расположение коленей, бедер, локтей и плеч – казались произвольными и искусственными. Чувствовалось, что его внешнее сходство с человеком – не более чем уступка анатомическим условностям; что его телесный облик в любой момент легко может измениться, приняв неслыханные очертания и неведомые измерения, какие встречаются в иных галактиках. Сказать по правде, теперь я готов был поверить жутким россказням о его предках. И равно с ужасом и любопытством гадал, что́ явит удар правосудия, что за зловонной гной вместо благородной крови осквернит беспристрастный меч.

Ни к чему подробно описывать, как Книгатин Зхаум был осужден за свои многочисленные злодеяния. Судьи были неумолимы и не стали долго раздумывать: никаких задержек и прений по мелочам. Пленника поместили в потайную темницу под главной тюрьмой – камеру, вырубленную в архейском гнейсе на довольно большую глубину, куда заключенного опускали и поднимали на длинной веревке при помощи лебедки. Вход в камеру закрывал большой валун, и денно и нощно его охраняла дюжина стражников. Впрочем, Книгатин Зхаум не предпринимал попыток бежать; казалось, он совершенно смирился со своей участью. Для меня, ибо я всегда был наделен сильным даром предвидения, в его неожиданной покорности таилось что-то зловещее. К тому же мне не понравилось поведение пленника на суде. Хотя ему предоставили толмачей, знавших грубый, шипящий эйглофианский диалект, подсудимый не ответил ни на один вопрос и не пытался себя защищать. Менее всего мне пришлось по душе то, как, не дрогнув и не моргнув глазом, он выслушал приговор высокого суда Коммориома, провозглашенный по очереди восемью судьями и официально утвержденный царем Локваметросом. После чего мне оставалось только поострее наточить меч и пообещать себе приложить все силы, чтобы во время предстоящей казни моя многоопытная мускулистая рука не дрогнула.

Мне не пришлось долго ждать, ибо две недели, что обычно проходили между судом и казнью, ввиду подозрительного поведения осужденного и чудовищности его многочисленных деяний сократили до трех дней.

В назначенное утро, после ночи, которую провел, одолеваемый самыми омерзительными сновидениями, я со свойственной мне пунктуальностью явился к плахе из древесины эйгона, с геометрической точностью установленной в самом центре главной площади. Меня встретила огромная толпа; палящее янтарное солнце сияло на горностаях и гагачьем пуху знати, домотканом сукне крестьян и торговцев и грубой овчине чужеземцев.

Не уступая мне в пунктуальности, вскоре появился Книгатин Зхаум, окруженный изгородью секачей, копий и трезубцев. Кроме того, все выходы из города, а также входы на главную площадь охранялись стражниками из-за опасений, что оставшиеся на свободе члены отчаянной шайки в последний момент попытаются освободить знаменитого главаря.

Под бдительным присмотром стражников Книгатин Зхаум выступил вперед, вперив в меня ничего не выражающий взор охристых глаз, лишенных век, в которых – заглянув ему прямо в глаза – я не заметил зрачков. Затем он опустился на колени и безропотно подставил пятнистый загривок. Примеряясь к его голове и готовясь нанести смертельный удар, я сильнее прежнего был поражен омерзительной гибкостью, составлявшей самую суть его существа; отсутствие хребта, тошнотворное и инопланетное, казалось мне нечестивой насмешкой над человеческим телом. Я также ощущал странную холодность, непробиваемый цинизм, который пронизывал все его члены и конечности. Он был словно змея в спячке или мощная лиана в джунглях, не подозревающая о занесенном топоре. Меня не покидала уверенность, что за всю свою многолетнюю службу я ни разу с таким не сталкивался; тем не менее я уверенно поднял меч, описав им в воздухе симметричную дугу, и недрогнувшей рукой опустил его на рябую шею.

Для руки, заносящей меч, все шеи различны. Мое нынешнее ощущение не имело ничего общего с тем, что испытываешь, разрубая живую плоть. Однако я с облегчением вздохнул, увидев, что цель достигнута: отрубленная голова Книгатина Зхаума лежала на видавшей виды колоде, а его тело скорчилось на мостовой, даже не дернувшись напоследок. Крови не было – только выделилось немного черной, смолистой и зловонной жидкости, которая спустя несколько минут исчезла, ни следа не оставив на древесине и мече. Поверхность раны обнажила полное отсутствие позвоночника. Однако, как бы то ни было, непотребная жизнь Книгатина Зхаума была завершена, приговор царя Локваметроса и восьмерых судей Коммориома исполнен надлежащим образом.

Со скромной гордостью я принял приветственные крики толпы, с живым участием наблюдавшей за исполнением мною моих служебных обязанностей и ликующей над мертвым телом. Проследив, чтобы останки Книгатина Зхаума были переданы в руки городских могильщиков, отвечавших за эту требуху, я покинул площадь и вернулся домой, ибо других казней в тот день не было. Совесть моя была чиста, и я радовался, что поработал достойно и неприятная обязанность осталась позади.

Как было принято поступать с телами самых гнусных преступников, тело Книгатина Зхаума с оскорбительной поспешностью погребли в чистом поле за пределами города – там, где жители устроили свалку. Оно лежало в безымянной могиле между двух мусорных куч. Законность была в полной мере восстановлена; и все, от царя до крестьян, пострадавших от набегов отчаянных головорезов, сочли, что удовлетворены.

После обильной трапезы, состоявшей из плодов суваны и бобов джонгуа, которые я щедро запивал вином фоума, я отправился спать. С моральной точки зрения у меня были все основания заснуть сном праведника, однако, как и в предыдущую ночь, меня до утра одолевали какодемонические сны. Из них в памяти осталось лишь пронизывающее сознание невыносимого страшного предчувствия, однообразно накапливающийся ужас, не имеющий формы и имени; мучительное и неизбывное чувство тщеты, тьмы, безнадежных трудов и разочарования. Невнятно, отказываясь принимать зримую форму, во мне теплилось еще одно смутное воспоминание – о том, чего обычно люди не видят ни глазом, ни мысленно; и вышепомянутое неизбывное чувство, и ужас были неразрывно с ним связаны. Утром я встал не просто невыспавшимся, но усталым, словно провел вечность в тщетных попытках достичь чего-то недостижимого, словно был занят каким-то бессмысленным механическим трудом. Оставалось приписать свои ночные страдания джонгуа; я решил, что вчера переел этих питательных бобов. По счастью, в моих снах не было и намека на мрачный и зловещий символизм, который проявится вскоре.

Посмею ли описать то, что представляет угрозу Земле и ее обитателям? То, что преступает границы людской и земной власти? Ниспровергает разум, насмехается над измерениями, отрицает биологию? Ибо история эта до сих пор внушает мне ужас; и спустя семижды пяти лет дрожь пронзает мою руку, когда я пишу.

Впрочем, отправляясь к месту экзекуции, где трое весьма жалких преступников, чье строение черепов я забыл, равно как и их преступления, готовились принять заслуженную кару от моей умелой руки, я еще ни о чем не догадывался. Однако, не успел я добраться до места, как был оглушен шумом, который распространялся по улицам и проспектам Коммориома. Я различал мириады воплей: ужас, ярость, страх и горестные стенания подхватывались всеми, кто в этот час оказался в городе. Встречая граждан, пребывавших в смятении и не прекращавших вопить, я вопрошал их о причине такого переполоха. От них я узнал, что Книгатин Зхаум, чья преступная карьера была, по моему мнению, завершена, опять объявился и отпраздновал нечестивое чудо своего воскресения из мертвых, совершив ужасающее преступление прямо на центральном проспекте города на глазах ранних прохожих! Он схватил почтенного торговца бобами джонгуа и принялся живьем поглощать свою жертву, не обращая внимания на свист, кирпичи, стрелы, копья, камни и проклятия, которыми осыпали его собравшаяся толпа и стражники. И лишь насытив свой чудовищный аппетит, он позволил стражникам себя увести, оставив от торговца бобами только кости да одежду, отмечавшие место гнусного преступления. Ввиду отсутствия судебных прецедентов Книгатина Зхаума снова бросили в темницу под городской тюрьмой – дожидаться решения царя и восьмерых судей.

Вы легко можете представить растущее замешательство, глубочайшее смятение, в которое это событие погрузило меня, а равно и других жителей, а также городские власти. Как видели все, Книгатин Зхаум был должным образом обезглавлен и погребен согласно обычаю; его воскресение не только противоречило природе, но и являлось самым возмутительным и обескураживающим нарушением закона. С точки зрения права требовалось выпустить особый статут, обязывающий заново осудить и повторно казнить злоумышленников, которым пришла охота восставать из законно назначенной им могилы. Помимо этого, горожане были охвачены ужасом; и с первых дней самые невежественные и самые благочестивые твердили, что это предвестие надвигающихся на город бедствий.

Я, человек научного склада ума, отвергающий предрассудки, был склонен искать объяснение в неземных предках Книгатина Зхаума. Я не сомневался, что оно кроется в особенностях чуждой нам биологии и свойствах инопланетного жизненного вещества.

Движимый азартом исследователя, я собрал могильщиков, которые хоронили Книгатина Зхаума, и велел отвести меня к месту погребения на свалке. Там нас ждали удивительные открытия. Земля не была потревожена, лишь сбоку виднелась глубокая нора, как будто проделанная крупным грызуном. Труп человека или, по крайней мере, труп, напоминающий человеческий, не мог пройти через это отверстие. По моему приказу могильщики убрали землю, черепки и прочий мусор, которые ранее насыпали над казненным. На дне могилы не было ничего, лишь едва различимый липкий след там, где лежало тело; вскоре и сам след, и его едкое зловоние улетучились без следа на свежем воздухе.

Озадаченный и еще сильнее сбитый с толку, я ждал нового суда, все еще надеясь, что для произошедшего найдется рациональное объяснение. На сей раз судьи мешкали еще меньше прежнего. Подсудимого снова приговорили к смерти; казнь должна была состояться на следующее утро. В приговоре была приписка: останки следовало запечатать в деревянном саркофаге, а саркофаг поместить в каменную яму и завалить крупными валунами. Эти меры, казалось, должны были помешать нездоровой и противозаконной склонности несносного злодея воскресать из мертвых.

Когда Книгатин Зхаум снова предстал передо мной в окружении удвоенного количества стражников и зевак, которые теперь не только занимали всю площадь, но и толпились на прилегающих улицах, я воззрился на него с сугубым вниманием и еще большей брезгливостью. Обладая хорошей памятью на анатомические особенности, я заметил в его облике странные перемены. Огромные пятна тусклого черного и нездорового желтоватого цвета, покрывавшие его с головы до пят, теперь располагались иначе. Сместившиеся кляксы вокруг глаз и рта придавали лицу почти невыносимое мрачное и сардоническое выражение. Его шея заметно укоротилась, хотя там, где она соединялась с головой, не было видно никаких разрывов. Оглядев его руки и ноги, я заметил и другие странности. Я неплохо разбираюсь в физических материях, однако не желал задумываться о том, какие внутренние процессы привели к таким изменениям; еще меньше мне хотелось гадать, к каким результатам приведут дальнейшие трансформации, если они последуют. Страстно надеясь, что Книгатину Зхауму вместе с чудовищными особенностями его нечестивого тела наконец-то придет неизбежный конец, я размахнулся и мощным ударом обрушил меч правосудия на шею приговоренного.

И снова, насколько способны были судить глаза смертного, удар произвел ожидаемое действие. Голова покатилась по плахе, а торс и конечности рухнули навзничь на запятнанные плиты мостовой. С точки зрения закона этот дважды гнусный злодей был дважды умерщвлен.

Как бы то ни было, на сей раз я не погнушался самолично проследить за погребением и убедиться, что все болты на прекрасном саркофаге из древесины афы закручены, а десятифунтовую яму, в которую опустили саркофаг, засыпали специально подобранными валунами. Чтобы поднять каждый, требовалось трое мужчин. Мы все сочли, что неугомонный Книгатин Зхаум наконец-то упокоился с миром.

Увы! О, тщета мирских надежд и трудов! Утро принесло весть о новом непередаваемом, немыслимом злодеянии: этот получеловек снова бесчинствовал в городе и на сей раз удовлетворил свои людоедские наклонности, пожрав одного из самых уважаемых граждан Коммориома. Этим горожанином был не кто иной, как один из восьмерых судей; однако тучного судьи злодею показалось мало, и на десерт он закусил выступающими частями лица стражника, который пытался помешать поглощению главного блюда. Как и прежде, все это происходило на виду у огромной толпы. Обглодав жалкие остатки левого уха стражника, Книгатин Зхаум, кажется, насытился и покорно позволил себя увести.

Услыхав новости, я, как и те, кто вместе со мной положил столько сил на погребение злодея, был несказанно удивлен. На толпу же случившее произвело поистине ошеломляющее впечатление. Самые суеверные и робкие начали покидать город; вспомнились забытые пророчества; многие жрецы заговорили о необходимости умиротворить их разгневанных богов и идолов щедрым подношением. Я с пренебрежением относился к подобной болтовне, но даже я понимал, что в сложившихся обстоятельствах постоянное воскресение Книгатина Зхаума заставляло сомневаться не только в религии, но и в науке.

Мы осмотрели гробницу, хотя бы ради проформы, и обнаружили, что выступающие над поверхностью валуны были сдвинуты с места, как будто для того, чтобы освободить проход крупной змее или ондатре. Саркофаг со всеми металлическими болтами лопнул с одного конца; мы вздрогнули, вообразив силу, способную разорвать саркофаг изнутри.

Поскольку произошедшее опровергало все известные законы биологии, на судебные формальности махнули рукой; меня, Атаммая, призвали в тот же день до полудня и официально велели снова обезглавить Книгатина Зхаума. Решение о том, как захоронить останки, оставили на мое усмотрение; все стражники и солдаты, буде потребуется их содействие, отдавались в мое полное распоряжение.

Глубоко ценя оказанную мне честь, крайне озадаченный, но неустрашимый, я взялся за дело. Когда преступника привели, не только мне, но и остальным бросилось в глаза, что в его физическом облике после очередного воскресения произошли перемены. Нынешний удивительный и отталкивающий рисунок его пятен лишь отдаленно напоминал предыдущий, а человеческие черты еще сильнее исказились под инопланетным воздействием. Шея исчезла почти полностью; глаза на лице, испещренном выпуклостями и впадинами, теперь располагались по диагонали; нос и губы явно собирались поменяться местами; были и другие деформации, которые я не стану описывать и которые свидетельствовали о чудовищной деградации благородных и самых характерных человеческих черт. Упомяну, впрочем, странные наросты, словно кольцеобразные коровьи подгрудки или сережки у индюков, в которые превратились его коленные чашечки. Тем не менее это все еще был Книгатин Зхаум, который стоял (если бы его осанка была достойна этого слова) перед плахой.

При третьем отсечении головы отсутствие шеи предполагало сугубую точность и верность руки, которыми по всем критериям обладал только я. Счастлив сообщить, что и на этот раз не подвел. И снова этот мерзкий головоногий был рассечен надвое. Промахнись я совсем немного, и это была бы уже не декапитация, а расчленение.

И в третий раз мы с моими помощниками предали тело земле, и наши ревностные труды не прошли даром. Мы уложили останки в прочный бронзовый саркофаг, а голову разместили в ящике поменьше из того же материала. Крышки саркофагов припаяли расплавленным металлом; после чего разместили саркофаги в разных концах Коммориома. Тот, в котором покоилось тело, зарыли глубоко под скалой; второй хоронить не стали, ибо я рассчитывал всю ночь просидеть рядом с ним в компании стражников. Я также расставил многочисленных часовых вокруг места, где был погребен первый саркофаг.

Наступила ночь; с семью проверенными воинами, вооруженными трезубцами, мы отправились туда, где оставили меньший из саркофагов, – к заброшенной усадьбе на задворках города, подальше от густонаселенных районов. Я прихватил с собой короткий фальшион и большую алебарду. Мы также взяли с собой достаточно факелов – чем больше света будет во время нашего дежурства, тем лучше; несколько факелов мы запалили сразу, воткнув их в щели между плитами, чтобы освещали саркофаг со всех сторон.

Мы также не забыли прихватить немало красного вина фоума и кости из бивней мамонта, готовясь скоротать темные ночные часы за выпивкой и игрой. Время от времени поглядывая на саркофаг, мы принялись попивать вино, не забывая об умеренности, и делать осторожные ставки – не более пяти пазуров на кон, – как поступают опытные игроки, пока изучают повадки соперников.

Быстро стемнело; в сапфировом квадрате над головой, который наши факелы делали черным как смоль, мы видели Полярную звезду и красные планеты, в последний раз наблюдавшие Коммориом во всей его славе. Но мы и думать не думали о близости катастрофы – напротив, храбрились и с издевкой провозглашали тосты за чудовищную голову, ныне отделенную от гнусного тела и надежно запертую в бронзовом ящике. Вино передавалось по кругу, и его розовый дух разжег нашу кровь, ставки стали больше, игроки разгорячились.

Не ведаю ни сколько звезд проступило на небе, ни сколько раз я прикладывался к передаваемой по кругу бутылке. Однако помню, что выиграл не менее девяноста пазуров у стражников, которые вволю бранились, тщетно пытаясь переломить ход игры. И я, как и прочие, напрочь забыл о причине наших ночных бдений.

Саркофаг, в котором лежала голова, первоначально делался для ребенка. Мне могут сказать, что решение поместить туда голову было греховным и кощунственным использованием превосходной бронзы, но в тот момент ничего более подходящего по размеру и прочности мы не нашли. В пылу игры, как я уже упомянул, мы совершенно забыли за ним присматривать; я вздрагиваю от мысли, сколько подозрительного мы проглядели и прослушали, прежде чем удосужились вновь обратить внимание на саркофаг. Внезапно раздался громкий металлический лязг, словно били в гонг или в щит, и мы осознали, что происходит нечто необычное; не сговариваясь, мы обернулись к ящику, который тем временем приподнялся над плитами двора и начал раскачиваться самым невероятным образом внутри факельного круга. То одним, то другим углом ящик отталкивался от земли, проделывал пируэты в воздухе и снова опускался, громко клацая по граниту.

Мы едва успели постичь истинный ужас происходящего, когда случилось нечто еще чудовищнее. Маленький гроб начал зловеще вздуваться со всех сторон – крышка, дно, бока, – окончательно утратив первоначальную форму. Прямые углы разбухли и скруглились, точно в кошмаре, и скоро ящик стал больше напоминать продолговатую сферу; затем с ужасающим звуком крышка затрещала по швам и наконец разлетелась вдребезги. Через длинный, рваный разлом в адском бурлении изливалась черная набухающая масса непостижимой природы, кипя, словно ядовитая пена миллионов змей, шипя, как бродящие дрожжи, и бугрясь огромными, похожими на сажу шарами размером со свиные мочевые пузыри. Перевернув несколько факелов, омерзительная масса волной покатилась по плитам двора, и мы в ужасе и ошеломлении отпрянули, чтобы не оказаться у нее на пути.

Перевернутые факелы сильно чадили и выбрасывали искры; вжавшись в стену, мы наблюдали за невероятными перемещениями темной массы, которая замерла на месте, собираясь в клубок, потихоньку оседая, словно какое-то дьявольское тесто. Затем сжалась, опустилась на землю и начала трансформироваться, пытаясь придать себе первоначальную форму головы из саркофага, хотя получалось у нее плохо. Сначала масса округлилась черным шаром, на пульсирующей поверхности которого, словно на плоском рисунке, стали проступать черты лица. В центре шара возник единственный глаз без века – охристый, лишенный зрачка и фосфоресцирующий; он взирал на нас, пока масса, вероятно, собиралась с мыслями. Пролежав на земле около минуты, она, словно выпущенная из катапульты, рванулась мимо нас в открытые ворота и исчезла в лабиринте ночных улиц.

Несмотря на изумление и замешательство, от нас не ускользнуло направление, в котором она двигалась. К нашему вящему ужасу, темная масса направлялась в ту часть Коммориома, где было погребено тело Книгатина Зхаума. Мы не осмеливались гадать, с какой целью и чего нам ждать дальше. Несмотря на то что нас одолевали миллионы страхов и сомнений, мы схватили оружие и последовали за нечестивой головой с быстротой и решимостью, которые позволяло изрядное количество выпитого.

В этот час на улицах было пусто: даже самые отчаянные гуляки разошлись по домам или напились и свалились под стол в таверне. Темнота была хоть глаз коли, гнетущая и безотрадная; звезды приглушенно сияли, словно их застилала мутная дымка чумных миазмов. Мы продвигались по главной улице, и в тишине мостовая отзывалась гулким эхом, как будто твердый камень под ногами успел подвергнуться коррозии, за время нашего странного бдения обратившись могильными склепами.

До сих пор мы не обнаружили ни следа той ядовитой мерзости, что выплеснулась из расколотого саркофага. А равно, к нашему облегчению и вопреки страхам, не повстречали ничего отдаленно на нее похожего. Однако в самом центре Коммориома мы наткнулись на стражников с алебардами, трезубцами и факелами – этих людей я ранее расставил вокруг гробницы Книгатина Зхаума. Стражники пребывали в тревоге и смятении; они поведали нам ужасную историю о том, как глубокую могилу вместе с наваленными сверху валунами разворотило, словно при землетрясении; как пенящаяся и шипящая масса питоном проскользнула между валунами и исчезла во тьме. В свою очередь, мы поделились с ними тем, что случилось за время ночной стражи; все согласились, что великая мерзость пострашнее дикого зверя или ядовитой змеи вырвалась на свободу и снова рыщет в ночи по улицам Коммориома. И только шепотом решались мы обсуждать, что нас ждет с наступлением утра.

Объединив силы, мы принялись обыскивать город, прочесывая улицы и проспекты, и наши храбрые сердца трепетали при мысли, какое исчадие ада могут в любое мгновение выхватить из тьмы наши факелы в очередной подворотне, закоулке или створе ворот. Однако поиски были тщетны; и вот уже звезды поблекли на выцветающем небе; рассвет зажег мраморные шпили призрачным серебром; водянистый янтарный свет просочился на стены и камни мостовой.

Вскоре и другие, не наши шаги эхом разнеслись по городу; постепенно воздух заполнили привычные гомон и говор. Появились прохожие, торговцы фруктами, молоком и бобами из ближайших деревень. Однако мы так и не встретили того, кого искали.

Мы шли по просыпающемуся городу, занятому утренними хлопотами. Затем резко, без предупреждения, при обстоятельствах, способных устрашить самого стойкого и напугать самого храброго, мы настигли того, кого преследовали. Мы входили на площадь, где стояла плаха, на которой тысячи злодеев сложили свои грешные головы, и тут услышали жуткие вопли смертельного ужаса и боли. Никто, кроме этой чудовищной твари, не мог быть их причиной. Мы ускорили шаг и увидели, как двое прохожих, которых угораздило пересекать площадь вблизи плахи, корчатся в объятьях неописуемого чудовища, существование которого отвергли бы и древние сказания, и наука.

Несмотря на произошедшие с ним невероятные перемены, подойдя ближе, мы сразу узнали Книгатина Зхаума. Соединившись в третий раз с омерзительным торсом, его голова как будто наполовину расплющилась о диафрагму; вероятно, в процессе слияния один глаз окончательно оторвался от другого и теперь располагался в пупке, прямо под выступающей челюстью. Были и другие, еще более омерзительные изменения: руки стали щупальцами, на конце которых пальцы извивались, точно клубки змей; а там, где должна быть голова, плечи вздыбились конусом, на вершине которого красовался рот, похожий на чашу. Однако самым неслыханным и непредставимым было преображение нижних конечностей: колени и бедра раздвоились, обратившись длинными гибкими хоботками, усеянными присосками в виде разинутых ртов. Используя все свои ротовые отверстия и конечности, чудовищная аномалия поглощала двух незадачливых прохожих.

Привлеченная воплями, толпа наблюдала за тошнотворной сценой из-за наших спин. Казалось, в одно мгновение город заполнил невыносимый ор и гвалт, и громче всего в этом оре и гвалте звучал всепоглощающий ужас.

Я не стану описывать наших чувств как мужчин и служивых людей. Судя по последнему воплощению Книгатина Зхаума, в нем чудовищным образом возобладала инопланетная наследственность. Но, несмотря на это, а также на мерзостную огромность этой ошибки природы, мы по-прежнему готовились исполнить наш долг и по мере возможности защитить беспомощное население. Я ничуть не бахвалюсь: мы простые люди и должны были хотя бы попытаться сделать то, что от нас требовалось.

Мы окружили чудовище и приготовились немедленно напасть на него с нашими алебардами и трезубцами. Однако тут же обнаружилась неловкая подробность: тварь так неразделимо и мучительно сплелась со своими жертвами, что мы не могли использовать оружие, не рискуя нанести им серьезных ран. Впрочем, по мере того как чудовище высасывало из них жизненные соки, попытки жертв освободиться стали менее яростными; постепенно волнение омерзительной шевелящейся массы, в которую сплелись пожирающий и пожираемые, стихло.

Сейчас или никогда; я не сомневался, что нам следует дружно атаковать чудовище, какой бы бессмысленной и тщетной ни выглядела эта затея. Однако самому чудовищу явно надоело это мельтешение вокруг, и оно решило избавиться от докучных приставаний мелких людишек раз и навсегда. Когда мы подняли оружие, чудовище отпрянуло, все еще сжимая свои вялые обескровленные жертвы, и взгромоздилось на плаху. И там, на глазах у всех присутствующих, начало раздуваться всеми частями, всеми конечностями, словно накачивая себя нечеловеческой злобой и враждебностью. Скорость, с которой чудовище увеличивалось, и размеры, которое оно принимало, постепенно закрывая собой плаху и свисая по краям колышущимися складками, устрашили бы героев забытых мифов. Должен заметить, что торс чудовища увеличивался скорее вбок, чем в высоту. Когда размеры его превысили размер любого живого существа в этом мире и тем не менее оно с медлительной неотвратимостью удава, расправляющего кольца, продолжало расти, уже ничто не могло удержать от бегства моих храбрых и доселе неустрашимых товарищей, за что я вовсе их не корю. Еще меньше я обвиняю простых людей, которые толпами, с громкими воплями и причитаниями, бросились прочь из города. Люди наверняка еще прибавили ходу, когда впервые со времени своего появления чудовище начало издавать звуки. Более всего эти звуки напоминали змеиный шип, однако его громкость и тембр были невыносимы для человеческого уха; и хуже всего, что звук этот раздавался не только изо рта, вдавленного в диафрагму, но из всех отверстий и хоботков, которыми на наших глазах чудовище обзавелось. Даже я, Атаммай, отпрянул от этого шипения и отошел подальше, где меня не могли достать змееподобные пальцы.

Впрочем, я горжусь тем, что некоторое время еще медлил на краю опустевшей площади, с сожалением оглядываясь. Тварь, которая некогда была Книгатином Зхаумом, кажется, ликовала, плоской горой возвышаясь над плахой, погребенной под ее чудовищным торсом. Оглушительное шипение перешло в тихий грустный присвист, какой могла бы издавать семейка дремлющих питонов; наброситься на меня или хотя бы дотянуться чудовище не пыталось. Впервые с поступления на службу я столкнулся с неразрешимой профессиональной задачей; полагая, что Коммориом остался без царя, судебной системы, стражников и населения, я наконец принял решение покинуть обреченный город и последовал за остальными.