Окажись на наших современных улицах какой-нибудь чудом выживший житель погибших континентов Му или Атлантиды, он и то не казался бы более странным, более непохожим на окружающих, чем человек, называвший себя Конрадом Элкинсом. И однако, я всегда затруднялся определить, даже мысленно, для себя, те многочисленные элементы, из которых слагалась эта странность. Могло показаться (ведь мы думаем преимущественно словами и зачастую нуждаемся в них, чтобы прояснить свои мысли), будто в нашем словаре пока что недостает прилагательных, которые могли бы как следует описать Элкинса; что такие слова нашлись бы разве только в некоем немыслимо изысканном, сложном и утонченном языке, какой мог бы возникнуть лишь в результате многих циклов оттачивания культуры и цивилизации на более древней, более зрелой планете, нежели наша. С первого же взгляда я был поражен – чтобы не сказать ошарашен – личностью этого человека. Пожалуй, более всего прочего удивляла меня невозможность определить его принадлежность хоть к какой-нибудь из известных мне этнических групп. Я придерживаюсь мнения, что не бывает людей уникальных совершенно, до полного отсутствия очевидных особенностей, которые сразу дают понять, какого они роду-племени; и лично я склонен гордиться своей тщательно выпестованной способностью мгновенно определить и национальность, и расовую принадлежность любого конкретного человека. Но Элкинс ставил меня в тупик. Его крайняя бледность, тонкие волосы и четкие черты лица в целом указывали на принадлежность к белой расе; однако же я никак не мог угадать в нем отличительных особенностей ни одной из американских, европейских или азиатских ее ветвей. Не мог я определить и его возраст: он выглядел молодым, если смотреть на гладкое, лишенное морщин лицо; но в его выражении виделось нечто неопределенно-древнее.
Одежда его выглядела достаточно современной и была недурно пошита, не имея в себе ничего мало-мальски необычного или эксцентричного. В этом отношении, как и во всех прочих, он, казалось, старался не привлекать внимания. Росту он был чуть пониже среднего и сложения на удивление деликатного; лицо его, взятое само по себе, казалось едва ли не женственным, если не считать широкого лба безупречной слоновой кости, подобного тому, что мы видим на портретах Эдгара Аллана По. Маленькие, замысловато выгнутые уши, небольшой и резко очерченный рот, странная, экзотическая лепка чутких ноздрей – все, казалось, выдавало в нем более развитую тонкость чувств, чем та, что обычно свойственна роду человеческому. Его глаза, огромные и сияющие, неописуемого лиловатого оттенка, не щурились, насколько я имел случай заметить, даже от самого ослепительного света. Руки его тоже были весьма примечательны: чрезвычайно тонкие, подвижные и сильные, то были руки выдающегося хирурга или художника.
Привычное для него выражение лица тоже выглядело абсолютно загадочным. Прочесть его мысли казалось невозможным, и вовсе не оттого, что его черты были недостаточно подвижны и выразительны, – я был уверен, что скорее из-за того, что сами его идеи и побуждения были непостижимы. Его окружала аура отстраненного, заумного знания, глубокой мудрости и эстетической утонченности, граничащей с декадансом, что рано или поздно настигает всех зрелых людей. Несомненно, этот человек был загадкой, с какой стороны ни взгляни; а любой, кто, подобно мне, глубоко постиг химию, почти наверняка без ума от загадок. И я решился непременно разузнать о нем все, что только сумею.
Я встречался с Элкинсом множество раз, на улице, в библиотеках, в музеях, еще до того, как мы познакомились по-настоящему. На самом деле частота наших встреч в кишащем людьми Нью-Йорке была настолько феноменальна, что я вскоре пришел к выводу, что он живет где-то неподалеку от меня и, вероятно, занимается какими-то похожими исследованиями. Я пытался разузнать о нем побольше у библиотекарей и кураторов, но не выяснил ничего, кроме имени и того факта, что он читает труды Хэвлока Эллиса и прочих современных светил, пишущих о сексуальности, а также множество книг по биологии, химии и физике. «Метрополитен» и прочие музеи он посещал, похоже, для общего развития. Однако, очевидно, он интересовался отдельными направлениями современной науки, а также археологией. Поскольку сам я занимаюсь химией и посвятил этой науке почти десять лет обучения в колледже и в аспирантуре, а также несколько лет самостоятельных занятий и экспериментов в своей лаборатории на Вашингтонсквер, узнав о занятиях Элкинса, я по-братски проникся к ним интересом.
Я обнаружил, что внешность этого человека произвела впечатление не только на меня; однако по-настоящему о нем никто ничего не знал. Он был чрезвычайно неразговорчив, никаких сведений о себе не сообщал, хотя с другими людьми оставался неизменно учтивым. По-видимому, он старался не заводить ни друзей, ни знакомых, что в большом городе вовсе не трудно. Однако, как ни странно, мне не составило труда завязать с ним знакомство – благодаря тому, как я узнал позднее, что и сам Элкинс отчего-то проникся ко мне интересом, и к тому же ему стало известно, что и я интересуюсь им.
Однажды майским днем я наткнулся на него в музее «Метрополитен» – он стоял перед витриной с находками из курганов долины Миссисипи. Судя по всему, он весь ушел в созерцание. Я уже решился было обратиться к нему под каким-нибудь предлогом, как вдруг он опередил меня.
– А приходило ли вам в голову, – сказал он серьезным голосом с выразительными интонациями, – сколько культур утеряны безвозвратно, сколько их погребено потопом, движением ледников и геологическими катаклизмами, а также глубокими социальными потрясениями, за которыми следовало возвращение к первобытному состоянию? Задумывались ли вы о том, что когда-нибудь и от современного Нью-Йорка останутся лишь разрозненные фрагменты и предания, как от Трои или Великого Зимбабве? Что, быть может, археологи станут копаться в его развалинах, лежащих под наслоениями семи более поздних городов, и обнаружат лишь несколько проржавевших механизмов не вполне понятного назначения, черепки сомнительной датировки да надписи, которых никто не сумеет расшифровать? Уверяю вас, это не просто возможно – именно так все и будет. Сама история Америки в некую грядущую эпоху сделается более или менее легендарной. Вы удивились бы, узнав, какие теории и гипотезы касательно современной цивилизации будут господствовать во времена оны.
– Вы так говорите, будто у вас имеются доподлинные сведения на этот счет! – полушутя хмыкнул я.
Элкинс бросил на меня короткий, нечитаемый взгляд.
– Я интересуюсь такими вещами, – сказал он. – И по тому же принципу я полагаю, мистер Пастор, что вы и сами отчасти склонны к подобным философским рассуждениям, хотя и в другом направлении. Я ведь читал ваше небольшое эссе о космическом излучении. Ваша идея, что это излучение, будучи сконцентрированным, может сделаться источником неиссякаемой энергии, очень мне по душе. Могу смело сказать, что она опередила свое время.
Я был удивлен, что он знает мое имя, – но, очевидно, он и сам, подобно мне, наводил справки. И разумеется, мне польстило его знакомство с моей работой, которую по большей части полагали весьма заумной, чтобы не сказать фантастической.
Теперь, когда дело сдвинулось с мертвой точки, мы быстро сошлись. Элкинс не раз бывал у меня дома и в лаборатории; я же, в свою очередь, был допущен в его скромное обиталище, которое, как я и догадывался, находилось на той же улице, всего в нескольких кварталах от моего.
И однако, после десятков встреч, после того, как между нами завязалось нечто вроде дружбы, я по-прежнему практически ничего об Элкинсе не знал и не узнал. Понятия не имею, чем я ему понравился, – возможно, все дело было в простой человеческой потребности иметь друзей, неизбежной во всех краях, во все времена. Однако каким-то образом теплое отношение, которое он ко мне проявлял, отнюдь не располагало задавать личные вопросы, что бурлили во мне. Чем ближе я его узнавал, тем больше проникался ощущением его немыслимого превосходства. Я чувствовал, что он намного старше меня и более развит интеллектуально, причем развития этого не измерить ни годами обучения, ни знаниями из учебников. Как ни странно – никогда прежде мне ничего подобного переживать не доводилось, – рядом с ним я себя чувствовал почти мальчишкой и постепенно начал относиться к нему с тем почтением, какое ребенок испытывает ко взрослому, который кажется всеведущим. Хотя поначалу ничто из его слов и поступков не давало поводов для подобного отношения.
Обстановка его жилища выглядела такой же неопределенной, как и он сам. Там не было никаких указаний на его национальность и происхождение. Однако я сразу увидел, что он лингвист: там стояли книги как минимум на четырех современных языках. Одна из них, которую, по его словам, он как раз читал, была свежим и объемистым трудом на немецком о физиологии пола.
– Вы в самом деле настолько интересуетесь этой темой? – рискнул спросить я. – Мне все кажется, что она слишком много обсуждается, притом что известно о ней слишком мало.
– Согласен с вами, – отвечал он. – Все говорят о каких-то особых знаниях, но при ближайшем рассмотрении ничего подобного не обнаруживается. Я думал, что имеет смысл поглубже изучить данное направление науки двадцатого века, но теперь я всерьез сомневаюсь, удастся ли мне узнать нечто ценное.
Меня поражал его безлично-интеллектуальный тон, который он неизменно сохранял во всех наших дискуссиях на любую тему. Круг его познаний явно был весьма обширен; Элкинс производил впечатление безграничной осведомленности, хотя с определенными областями науки, которые в наши дни обычно рассматриваются как не менее важные, он явно ознакомился лишь бегло и небрежно. Насколько я понял, он был невысокого мнения о современной медицине и хирургии; и не раз он поражал меня высказываниями об электричестве и астрономии, которые имели мало общего с распространенными представлениями. Большую часть времени у меня складывалось впечатление, будто он избегает открыто демонстрировать настоящую глубину своих познаний. Об Эйнштейне он отзывался весьма почтительно и, похоже, считал его единственным подлинным мыслителем нашей эпохи – он не раз с большим одобрением упоминал эйнштейновские теории касательно пространства и времени.
К моим собственным химическим исследованиям Элкинс проявлял вежливый интерес; но я все же догадывался, что он воспринимает их как довольно-таки примитивные. Как-то раз, забывшись, он упомянул о трансмутации металлов так, будто это привычная повседневность; когда я его об этом спросил, он отговорился тем, что это был художественный образ и полет разыгравшегося воображения.
Миновали конец весны и половина лета, а загадка, которая влекла меня к Элкинсу, так и оставалась неразрешенной. На самом деле из оброненного мимоходом замечания я узнал, что он уроженец Северной Америки, однако это не сделало его этническую принадлежность менее таинственной. Я решил, что он – случайное возвращение к одному из тех типов, чье происхождение затерялось в истории, или же один из тех редких людей, которые предвосхищают собою целую эру будущей эволюции рода человеческого. Не стану отрицать, что правильный ответ не раз приходил мне в голову, но откуда же я мог знать, что правда может оказаться настолько невероятной?
Одним словом, несмотря на то что я начал восхищаться Элкинсом и даже благоговеть перед ним, он по-прежнему оставался для меня самым непостижимым и чуждым существом на свете. Я чувствовал в нем тысячи особенностей мыслей и эмоций и целый мир неведомых знаний, которыми он по какой-то причине делиться не желал.
В один прекрасный день ближе к концу лета он сказал мне:
– Хью, я вскорости должен буду покинуть Нью-Йорк.
Я был застигнут врасплох: до сих пор он ничего не говорил ни об отъезде, ни о том, надолго ли планирует остаться.
– Наверно, домой возвращаетесь? Я надеюсь, что мы по крайней мере сможем поддерживать связь друг с другом.
Он смерил меня долгим, нечитаемым взглядом.
– Да, я возвращаюсь домой. Но как ни странно может это вам показаться, у нас не будет возможности поддерживать связь. Мы расстаемся навсегда – разве что вы пожелаете отправиться вместе со мной.
От этих загадочных слов у меня снова разыгралось любопытство. И все равно я почему-то опять был не в силах задать вопросы, что вертелись у меня на языке.
– Если это приглашение, – отвечал я, – то я с удовольствием его приму и побываю у вас в гостях.
– Да, это приглашение, – серьезно сказал он. – Но возможно, прежде чем его принять, вы предпочтете узнать, куда именно вы направляетесь? Быть может, когда вы это узнаете, вы и не захотите его принимать. А быть может, вы мне и вовсе не поверите.
На этот раз моя любознательность пересилила уважение.
– Так откуда же вы родом? Неужто с Марса или с Сатурна?
Он улыбнулся:
– Нет-нет, я обитатель Земли; хотя вы, возможно, удивитесь, при нынешнем зачаточном состоянии астронавтики, узнав, что на Марсе я бывал не раз. Я понимаю, что вызываю у вас естественное любопытство, и сейчас я вынужден все объяснить. Если, узнав всю правду, вы по-прежнему захотите сопровождать меня в качестве моего гостя, я с восторгом возьму вас с собой и вы сможете пользоваться моим гостеприимством столько, сколько вам будет угодно.
Он помолчал.
– Загадка, что тревожила вас так долго, решается легко: достаточно сказать, что я человек не вашей эры. Я прибыл к вам из далекого будущего – точнее, того, что вы называете будущим. По вашему летосчислению моя родная эпоха – примерно пятнадцатитысячный год от Рождества Христова. Настоящее мое имя – Кронус Алкон. Я взял себе имя Конрад Элкинс, отдаленно похожее на настоящее, так же как усвоил речь и облачился в одежды вашего времени – по причинам, которые станут вам вполне очевидны… Прямо сейчас я лишь коротко объясню, что заставило меня отправиться в двадцатое столетие. Дабы как следует посвятить вас в наше общественное устройство с его проблемами, потребовалась бы слишком долгая беседа; я же говорю только об одном аспекте. В нашу эпоху человечеству грозит постепенное вымирание из-за нарастающего преобладания детей мужского пола; нам срочно требуется метод контроля, который позволил бы в какой-то степени восстановить природное равновесие… Ваша эра, первая великая техническая эпоха, для нас – период почти что мифический, она даже менее изучена, чем некоторые более ранние эпохи, из-за всеобъемлющей дикости, в которую человечество впало к ее концу. За вашей эрой последовал длительный период темных веков, после которого от вас остались лишь фрагментарные записи да легенды о громадных, неуклюжих механизмах – суеверия одичавших потомков отождествляли эти механизмы с мстительными демонами, и, возможно, не без причины, поскольку использование машин во зло в основном и привело вас к краху. Кроме того, осталось распространенное народное поверье, которого у нас и по сей день придерживаются даже многие ученые: что якобы люди двадцатого века могли по собственному желанию определять пол своего будущего потомства; и что секрет этого способа был утрачен в последующую эпоху варварства наряду с некоторыми секретами химии и металлургии, которые ни одной из последующих цивилизаций так и не удалось раскрыть… Названное поверье, несомненно, возникло оттого, что, как известно, в вашу эпоху оба пола были равны по численности, а в более поздние времена такого более не случалось никогда. На протяжении многих тысячелетий, после того как на развалинах вашей цивилизации удалось вновь отстроить просвещенное общество, преобладали дети женского пола, и в мире воцарился матриархат. Период, известный как «войны амазонок», наиболее кровавые и беспощадные войны в истории, положил матриархату конец: от человечества осталось всего несколько сотен тысяч, все прочие были стерты с лица земли. Выжившие вновь опустились в самое первобытное состояние: настали новые темные века, а вслед за ними мало-помалу началось развитие нашего нынешнего цикла обновленной культуры, в котором численно и интеллектуально преобладают мужчины… Именно за тем, чтобы открыть легендарный секрет определения пола, я вернулся сюда сквозь века и прожил среди вас целый год времени двадцатого века. Это был захватывающий опыт, я узнал о Древнем мире много такого, что моим современникам неведомо и недоступно. Ваши грубые, громоздкие машины и здания по-своему впечатляют; и ваша наука может похвастаться кое-какими намеками на наши будущие открытия. Однако, очевидно, о тайнах биологии и пола вам известно еще меньше нашего; ваш гипотетический метод определения пола оказался чистой легендой, и у меня больше нет никаких причин оставаться в вашем чужом времени… Теперь что касается личных вопросов. Хью, вы единственный друг, которого я счел нужным завести в эту эпоху. Ваш разум в некоторых отношениях опередил свой век; и хотя в нашем времени все будет казаться вам другим и многое будет для вас непонятным, я уверен, что побывать у нас, в пятнадцатитысячном году, вам будет чрезвычайно интересно. Разумеется, я снабжу вас надежным способом возвращения в вашу эру в любой момент, когда вы захотите. Ну что, Хью, вы отправитесь со мной?
На время я утратил дар речи. Я был потрясен, ошеломлен, буквально остолбенел от всех этих удивительных вещей, что поведал мне мой друг. То, что он говорил, было потрясающим – но почему-то не казалось невероятным. Я ни на миг не усомнился в его правдивости. В конце концов, это было единственное логичное объяснение всего, что удивляло меня в Конраде Элкинсе.
– Конечно же я с вами! – воскликнул я, застигнутый врасплох и ослепленный уникальной возможностью, которую он мне предложил.
Разумеется, я немедленно захотел задать Элкинсу целую сотню вопросов. Предвидя некоторые из них, он сказал:
– Машина, на которой я путешествовал сквозь время, – стандартный механизм, который у нас обычно используется для космических путешествий. Я потом расскажу вам, какие изменения пришлось внести в первоначальное устройство, чтобы сделать возможным путешествие в четырехмерном пространстве, известном как «время». У меня есть причины полагать, что изобретение мое уникально и никогда еще не воспроизводилось… Я много лет лелеял идею посетить вашу эпоху; готовясь к этому, я долго изучал все доступные исторические сведения о ней, а также археологические и литературные памятники древней Америки. Как я уже сказал, все сохранившиеся сведения фрагментарны; однако язык, дальний предок нашего собственного, ученым известен неплохо. И я дал себе труд освоить его как можно лучше, хотя с тех пор я обнаружил, что многие наши представления о произношении и значении слов ошибочны; а равно – что ваш словарь намного обширней, чем мы предполагали… Точно так же я изучил костюмы вашей эпохи – некоторое количество изображений до нас дошло – и изготовил для себя одежду, которая позволила бы мне по прибытии остаться незамеченным.
Элкинс помолчал и подошел к гардеробу. Открыв его, он извлек оттуда костюм из какой-то мягкой коричневой ткани. Костюм был недурно пошит, хотя покрой выглядел непривычно. Потом я узнал, что изображение, на основе которого он был изготовлен, относилось к 1940 году, то есть на десять лет позднее нашего времени.
Элкинс продолжал:
– Мое отправление было тщательно спланировано. По легенде, я отправился на астероиды: некоторые из них, в частности Паллада, Веста и Церера, заселены людьми уже сотни лет назад… Само путешествие во времени я совершил в бессознательном состоянии. Как вы вскоре узнаете, это было неизбежно из-за временного отрешения от всего, что составляет сознание. Я был к этому готов, выполнил все необходимые расчеты и внес все необходимые поправки заранее и тщательно синхронизировал перемещение корабля во временно́м измерении с перемещением Земли и Солнечной системы в пространстве. С точки зрения географии за все путешествие я не должен был сместиться ни на дюйм… Поднявшись над землей на высоту около тридцати тысяч футов, я запустил временной двигатель. Последовал период полного забытья (секунда или миллион лет – все мне было едино), а потом, когда путешествие во времени завершилось, я вновь пришел в чувство. Зная, что теперь нахожусь в двадцатом столетии – если расчеты мои были верны, – и не стремясь афишировать свою чуждость, я отыскал место, где мог тихо и незаметно приземлиться… Место, которое я выбрал после долгих блужданий и поисков, было неприступным утесом в Катскильских горах, вдали от любого жилья. Я приземлился там ночью и оставил свой корабль так, чтобы его нельзя было увидеть ни снизу, ни сверху. С утеса я спустился при помощи антигравитационного устройства и направился прочь из глуши. На следующий день я был уже в Нью-Йорке, где по большей части и оставался все это время, ненавязчиво изучая вашу цивилизацию. Чтобы не нуждаться в средствах, я захватил с собой некоторое количество добытых археологами монет вашей эпохи, а также несколько слитков золота, изготовленного химическим способом.
Он показал мне одну из монет: серебряный доллар, потемневший до неузнаваемости, словно древний обол, под наслоениями бессчетных веков. Потом он достал из гардероба еще один костюм, короткую и свободную тускло-красную тунику и при ней длинную элегантную мантию, которую можно было при желании отсоединить, поскольку она крепилась к плечам двумя пряжками чеканного серебра. Ткань, как и сама одежда, выглядела незнакомой. Кроме этого, Кронус достал пару сандалий, смутно напоминавших античные, только изготовлены они были не из кожи, а из какой-то жесткой, не рвущейся ткани.
– Вот, – сказал он, – это одежды, в которых я покинул Акамерию, Америку пятнадцатитысячного года. Надо будет заказать похожую тунику для вас у какого-нибудь портного здесь, в Нью-Йорке, и еще сандалии, хотя сандалии, пожалуй, придется изготовить из кожи, потому что использованный здесь материал – химический продукт моего времени. Отбыть я планирую послезавтра – надеюсь, для вас это не слишком рано?
– Да нет, что вы! – отвечал я. – Мне, собственно, и собираться-то не придется – нужно только закрыть лабораторию и позвонить кое-каким друзьям, сообщить, что я отправляюсь в кругосветное путешествие на неопределенный срок. Вряд ли за мной станут отправлять поисковые партии.
Два дня спустя, имея в запасе час до наступления темноты, мы с Элкинсом вышли к подножию неприступного утеса, где была спрятана машина времени. Последние четыре часа мы шли пешком. Мы находились в самой глухой части Катскильских гор; и, снизу окидывая взглядом ужасную каменную стену, я все сильнее проникался почтением к своему странному спутнику, который, казалось, совершенно не сомневался в том, что способен ее одолеть.
Он открыл небольшую сумку, содержимое которой мне до сих пор не показывал, и достал тот самый антигравитационный прибор, о котором говорил. Это устройство представляло собой полый диск из какого-то тусклого, неизвестного мне металла, с цепочками из какого-то еще непонятного материала, которыми прибор пристегивался к телу. Элкинс продемонстрировал мне, как им пользоваться, – объяснил, что устройство это по сути электронный прибор. Затем пристегнул его к груди, включил и начал медленно подниматься в воздух, пока не достиг края пропасти. И исчез из виду; но несколько секунд спустя сверху спустился металлический диск на длинной веревке, чтобы и я тоже мог одолеть подъем.
Следуя полученным указаниям, я надел и запустил устройство. Поднимаясь, я испытывал ощущение полной невесомости – совершенно неповторимый опыт! Я чувствовал себя перышком, несомым неосязаемым потоком воздуха. Будучи непривычен к прибору, я не понимал, как правильно перемещаться, находясь под его влиянием, и, поравнявшись с краем утеса, полетел бы дальше вверх, если бы мой спутник меня не поймал.
Я обнаружил, что стою рядом с Элкинсом на широком уступе, над которым нависает другой утес. И в самом деле, невозможно было выбрать более надежное укрытие для машины времени.
Сам корабль, дверцу которого Элкинс как раз отпирал, представлял собой длинное веретенообразное судно, явно рассчитанное на быстрое перемещение, будь то в воздухе или в эфире. Рассчитан он был не более чем на трех человек. Внутри были сплошные ящики, приборы и три подвески или люльки, к которым пилот и пассажиры пристегивались намертво. Разумеется, это было необходимо: ведь в полете отсутствовали гравитация и нормальный вес. Элкинс заметил, что во время путешествия во времени он также нашел более удобным пристегиваться к подвеске.
Оба мы по-прежнему были одеты в костюмы двадцатого столетия. Элкинс переоблачился в тунику и сандалии своей эпохи, которые принес с собой в сумке вместе с копиями, пошитыми для меня несколько озадаченным портным. Сейчас Элкинс велел мне их надеть. Я повиновался, чувствуя себя так, словно собираюсь на маскарад.
– Ну вот и конец Конраду Элкинсу, – сказал мой спутник, указывая на сброшенный им костюм. – Отныне вам следует называть меня Кронусом Алконом. Ваше имя среди нас тоже будет звучать неуместно, – пожалуй, я вас представлю как Хьюно Паскона, молодого уроженца колонии на Палладе.
Кронус Алкон принялся возиться с приборами корабля. На мой непривычный взгляд, они казались немыслимо сложными. Он выставил в нужное положение ряд рычажков на панели с прорезями и теперь как будто бы заводил прибор, похожий на часы, с циферблатом и тремя стрелками. На циферблате были сотни, если не тысячи цифр.
– А это, – объяснил он, – устанавливает точную границу нашего перемещения в будущее. Мы должны будем прибыть в строго определенный год, месяц и день.
Он застегнул на мне, а потом и на себе сложную систему ремней подвески и повернулся к небольшой панели со множеством ручек и рычажков, заметно отличавшейся от всех прочих приборов.
– Это, – сказал он, – приборы для управления полетом в атмосфере и эфире. Прежде чем перейти к полету сквозь время, мне предстоит подняться на большую высоту и отлететь миль на пятьдесят к югу.
Он повернул одну из ручек. Раздался басовитый рокот, однако никакого движения я не ощутил. Если бы не внезапный свет заката в иллюминаторах корабля, я бы и не заметил, что мы поднялись выше скал.
Несколько минут спустя Кронус Алкон передвинул один из рычагов; рокот смолк.
– Действие двигателя для космического полета, – сказал он, – основывается на расщеплении атомов. Теперь же, для полета сквозь время, я воспользуюсь совсем другой энергией – странной и сложной силой, питающейся космическим излучением. Именно она переместит нас в то, что мы за неимением лучшего термина будем называть четвертым измерением. Собственно говоря, нам предстоит выйти за пределы космоса. С точки зрения повседневной реальности мы перестанем существовать. Однако могу вас заверить, что никакой опасности тут нет. Когда временной двигатель автоматически отключится в пятнадцатитысячном году, мы с вами как бы очнемся от глубокого сна. Ощущения при засыпании могут быть довольно пугающими, однако не страшнее, чем при приеме определенных анестетиков. Так что просто расслабьтесь и помните, что бояться нечего.
Он ухватился за большой рычаг и сдвинул его мощным рывком. Я испытал ощущение, похожее на сильный удар током, от которого все мои ткани как бы распались и разложились на отдельные клетки и молекулы. Невзирая на все заверения Кронуса Алкона, меня охватили смятение и несказанный ужас. Мне казалось, будто я рассыпался на миллионы отдельных Хью и все они бешено кружат, проваливаясь вниз в водовороте темнеющей бездны. На определенной глубине они словно бы угасали один за другим, точно искры; и вскоре все потухли, и не осталось ничего, кроме тьмы и забвения…
Приход в сознание выглядел как погружение в забытье наоборот. Сперва возникло ощущение отдаленных, похожих на искорки сущностей, которые все множились и множились, летя вверх в космическом мраке из некоего вселенского надира; потом сущности эти постепенно сливались в одну, и наконец вокруг меня мало-помалу проступили очертания машины времени. Затем я увидел напротив лицо Кронуса Алкона, который развернулся в своей люльке и улыбнулся, встретившись взглядом со мной. Мне казалось, что я долго-долго спал.
Мой спутник нажал какую-то ручку, и я испытал такое ощущение, словно спускаюсь на лифте. Кронусу Алкону не пришлось объяснять, что мы идем на посадку. Не прошло и минуты, как в иллюминаторах появились деревья и здания, легкий толчок – и мы приземлились.
– Ну вот, – сказал Кронус, – мы прибыли в мое загородное имение близ Джармы, нынешней столицы Акамерии. Джарма возведена на руинах города Нью-Йорка, однако расположена в сотнях миль от моря, поскольку за прошедшие тринадцать тысяч лет на Земле произошли серьезные геологические изменения. Вы увидите, что и климат тоже изменился: теперь он субтропический. В наше время погодные условия в значительной степени поддаются управлению, и мы даже сумели искусственно уменьшить зоны вечных льдов и снегов на полюсах.
Он отстегнулся и любезно отстегнул меня. Потом распахнул дверцу корабля и жестом предложил мне выходить первым. В лицо мне хлынул теплый, душистый воздух. Я шагнул на каменную платформу, примыкавшую к чему-то вроде аэродрома – просторного, сверкающего здания, где находились разнообразные летательные аппараты незнакомых конструкций. Неподалеку стояло другое здание, легкое и воздушное, со множеством открытых галерей и высоких, фантастических башен вроде Эйфелевой. Здание окружали обширные сады, по обе стороны вдаль уходили поля и огороды, где росли незнакомые мне растения. Поодаль виднелась группа длинных одноэтажных домов.
– Вот он, мой дом, – сказал Кронус. – Надеюсь, здесь все в порядке. Имение я оставил на двух своих кузенов, Альтуса и Орона. Кроме того, там есть Трогх, надсмотрщик с Марса, и несколько бараков венерианских рабов, которые выполняют все сельскохозяйственные работы. Вообще у нас всю необходимую грязную работу, включая работу на производстве, выполняют эти рабы – их ввозят на Землю уже многие поколения. Теперь они, увы, сами по себе начинают становиться проблемой. Надеюсь, в мое отсутствие тут не было беспорядков.
Я увидел, как Кронус вынул из внутреннего кармана туники трубочку, отдаленно напоминающую фонарик, на конце которой был шарик из красного стекла или хрусталя. Теперь он сжимал эту трубочку в руке.
– Электронный излучатель, – пояснил он. – Удар тока временно парализует, не убивая, на расстоянии до пятидесяти ярдов. Иной раз, когда рабы делаются непокорны, приходится использовать такое оружие. Венериане – народец подлый и злобный, с ними надо держать ухо востро!
Мы направились к дому, нижние этажи которого были полускрыты высокими деревьями и купами кустарников. Никаких признаков жизни заметно не было. Мы шагали по извилистой дорожке, меж фонтанов цветного мрамора, меж пальм, рододендронов и гротескных, неземного вида растений и цветов, что поставили бы в тупик любого современного мне ботаника. Кронус сказал, что некоторые из них завезены с Венеры. Жаркий и влажный воздух был насыщен ароматами, которые я находил гнетущими, однако Кронус явно вдыхал их с наслаждением.
Миновав крутой поворот дорожки, мы очутились на просторной лужайке перед домом. Тут нам открылась неожиданная и жуткая сцена. Двое мужчин, одетых так же, как Кронус, и громадное существо с бочкообразной грудью, длинными и тощими конечностями и уродливой головой, как у лягушки-гидроцефала, стояли напротив орды звероподобных тварей, по сравнению с которыми неандерталец показался бы идеалом классической красоты. Тварей этих там было десятка два, многие из них размахивали дубинами и швырялись камнями в противостоящую им троицу. Темно-коричневые, почти черные тела этих существ были одеты лишь клочковатой, неравномерно растущей фиолетовой шерстью; и примерно у половины из них имелись толстые, раздвоенные хвосты. Позднее я узнал, что с хвостами – это самки; их самцы по какой-то причине лишены подобного украшения.
– Бунт! – вскричал Кронус и кинулся вперед с излучателем наперевес.
Я последовал за ним и увидел, как один из двоих мужчин рухнул наземь, сраженный увесистым камнем. С десяток рабов валялись на траве без сознания; люди, на которых они нападали, тоже были вооружены излучателями.
Нашего приближения никто не заметил, и Кронус пустил свое оружие в ход с близкого расстояния. Рабы валились наземь один за другим. Обернувшись и, по-видимому, признав хозяина, оставшиеся принялись угрюмо разбегаться. Их бегство ускорил бочкообразный великан, который своими катапультообразными ручищами швырял им вслед все то оружие, что они побросали, увидав Кронуса.
– Боюсь, Альтус серьезно ранен! – сказал Кронус, когда мы присоединились к маленькой группке на лужайке.
Второй мужчина, которого Кронус мне представил как своего кузена Орона, стоял, склонившись над распростертым телом, и осматривал скрытую под мягкими черными волосами рану, из которой обильно хлестала кровь. Орон, вежливо кивнувший мне в ответ на представление, и сам в нескольких местах был ушиблен и поранен камнями.
Представили меня по-английски, но теперь Кронус с Ороном заговорили между собой на языке, которого я не понимал. Очевидно, речь шла и обо мне, поскольку Орон мельком взглянул на меня с любопытством. Великан перестал швыряться камнями и дубинами в убегающих венериан и теперь вернулся и присоединился к нам.
– Это Трогх, надсмотрщик-марсианин, – сказал мне Кронус. – Он чрезвычайно умен, как и вся его раса. Это древний народ, чья цивилизация существует с незапамятных времен и развивалась совершенно иными путями, нежели наша, но это не означает, что она ниже нашей; мы, земляне, многому у них научились, хотя они чрезвычайно замкнуты и скрытны.
Красновато-желтое тело марсианина было одето лишь в набедренную повязку. Его сплющенные, жабообразные черты лица под низким, выпуклым, шишковатым лбом казались совершенно непроницаемыми; когда я заглянул в его ледяные зеленые глаза, меня пробрал холод при мысли о неодолимой эволюционной пропасти между нами. В его взгляде видны были и культура, и мудрость, и могущество, но все это в формах, недоступных человеческому существу. Говорил он хриплым, гортанным голосом, очевидно, на человеческом языке, хотя распознать в нем те же самые слова, что использовали Кронус и Орон, было трудно, из-за того что он как-то странно растягивал и гласные, и согласные.
Неся с собой все еще бесчувственное тело Альтуса, мы с Ороном, Кронусом и Трогхом поднялись на крыльцо стоящего поблизости дома. Как архитектура, так и материал этого здания были прекраснее всего, что я только видел в жизни. Здесь широко применялись арки в мавританском стиле и легкие декоративные колонны. Материал же, напоминавший полупрозрачный оникс, на самом деле, по словам Кронуса, представлял собой синтетическое вещество, изготовленное при помощи преобразования атомов.
Внутри оказалось множество диванов, застеленных неведомыми роскошными тканями превосходного узора. Комнаты были просторны, с высокими сводчатыми потолками, и во многих случаях их разделяли лишь ряды колонн либо гобелены. Мебель была весьма красива, все с теми же изящными изгибами, свойственными здешней архитектуре; некоторые предметы мебели были изготовлены из материалов, похожих на самоцветы, и восхитительных металлов, название которых мне неизвестно. Я увидел там десятки картин и статуй, по большей части самого странного и фантастического свойства, говоривших о высшей степени мастерства. Потом я узнал, что на некоторых картинах изображались написанные с натуры сцены, происходившие на других планетах.
Мы уложили пострадавшего на диван. Альтус и впрямь был серьезно ранен: дыхание его было медленным и слабым. Судя по всему, у него случилось сотрясение мозга.
Кронус достал выпуклое устройство с полым конусом на конце – он объяснил мне, что это генератор излучения, известного как «осц», суперэлектрической энергии, которая используется для лечения ран, а также и прочих болезней. Она самым чудодейственным образом восстанавливает нормальное состояние здоровья, чем бы ни было вызвано его нарушение. Когда Кронус включил генератор, из полого конца прибора на голову пострадавшего устремился луч зеленого света. Пульс Альтуса сделался ровнее, и он немного пошевелился, но пока еще не пришел в себя. Через несколько минут Кронус выключил устройство и велел мне осмотреть рану – я обнаружил, что она уже начинает заживать.
– Через два-три дня Альтус должен полностью оправиться, – сказал Кронус. – Настоящая проблема, – продолжал он, – это венериане. И не только для меня, для всех остальных тоже. Мы с самого начала совершили ужасную ошибку, завезя их на Землю: мало того что они свирепы и неуправляемы, они еще и размножаются с чудовищной скоростью, в противоположность человеческой расе, чья численность убывает на глазах. Их уже сейчас пятеро на одного из нас; и, невзирая на все наши знания и оружие, я полагаю, что они представляют для нас наисерьезнейшую угрозу. Все, чего им недостает, – это умения организоваться.
Наступил вечер. Трогх удалился в свое собственное жилище, где властвовала его жена-марсианка, – оно находилось на некотором расстоянии от господского дома. Орон подал на стол: трапеза состояла в основном из вкуснейших фруктов и овощей, большинство которых были для меня новы. Я узнал, что одно из блюд готовится из разновидности трюфеля, который привозят с Венеры. Когда мы поели, подали крепкий ликер с тонким ароматом, сделанный из плода, отдаленно напоминающего ананас и персик одновременно, в высоких, узких хрустальных бокалах.
Тут Кронус заговорил, и говорил довольно долго. Он сказал мне, что уже поведал Орону всю правду о своем путешествии во времени и обо мне.
– Я не хотел, чтобы о моем путешествии сделалось известно, – пояснил он, – поскольку тут был задействован принципиально новый механизм, который другой изобретатель мог бы похитить либо скопировать. К тому же я сомневаюсь, так ли уж он ценен для человечества. Мы, люди нынешней эры, научились не использовать технические изобретения во зло, подобно грубым предыдущим поколениям; но все равно не стоит человеку знать слишком много. Вот завоевали мы космос – и это завоевание повлекло за собой новые опасности. В целом, думаю, будет лучше, если завоевание времени останется лишь эпизодом в истории. Я могу положиться на то, что и Орон, и Альтус сохранят эту тайну.
Далее он поведал о разных вещах, которые, как он считал, мне необходимо было знать.
– Вы вскоре увидите, – говорил он, – что наш мир движим совсем иными желаниями и побуждениями, чем те, которые преобладают в вашем. Примитивная борьба за существование, за богатство и власть практически чужда нашему пониманию. Преступления среди нас крайне редки, с управлением и правительством у нас тоже почти не бывает проблем. Ну а когда они возникают, их передают на рассмотрение ученой комиссии. Наша жизнь – бесконечный досуг, и все наши стремления направлены на завоевание потаенных знаний, создание редкостных произведений искусства и наслаждение разнообразными интеллектуальными и эстетическими ощущениями, чему способствует высокая продолжительность жизни, в среднем триста или четыреста лет, что сделалось возможным благодаря победе над недугами. (Самому мне сто пятьдесят лет, хотя, возможно, вас это удивит.) Однако же я не уверен, что подобный образ жизни всецело нам на пользу. Быть может, из-за недостатка борьбы, невзгод, жизненных трудностей мы сделались слишком изнеженны и женоподобны. Однако, думаю, в ближайшее время нас ожидают суровые испытания… Поскольку вы явились из эпохи торговли, – продолжал он, – несомненно, вам будет небезынтересно узнать, что половина нашей торговли – межпланетная. Целые флотилии эфирных кораблей курсируют между Землей, Марсом, Венерой, Луною и астероидами. Однако в целом мы не так уж много занимаемся торговлей. Некоторые из нас предпочли жить в городах, но остальные в основном владеют крупными плантациями, где все необходимое производится или изготовляется рабским трудом. Разумеется, это сделалось возможным лишь благодаря тому, что наша численность столь невелика… При желании мы можем изготовить что угодно с помощью химического синтеза. Однако же мы находим, что натуральные пищевые продукты предпочтительней синтетических, так что реже прибегаем к своим познаниям в этой сфере, чем можно предположить. Пожалуй, основное применение атомного преобразования, которым мы владеем, – это создание тканей и строительных материалов… Я мог бы вам рассказать и о многом другом; но вы сами все увидите и узнаете. Завтра утром мы с Ороном начнем учить вас нашему языку.
Так начались несколько спокойных недель, проведенных мною в имении Кронуса. Я стремительно осваивал язык, который относился к английскому примерно так же, как английский относится к латыни. Мне предоставили доступ к прекрасной и обширной библиотеке, где имелись самые свежие научные труды, а также проза и поэзия этого будущего мира; были там и кое-какие редкие издания, восходившие к тем периодам, что, хотя и являлись далеким будущим для нас, были тем не менее погребены в пыли веков. Несколько раз Кронус водил меня в свою лабораторию, где мог творить самые невообразимые чудеса атомного преобразования, а также подвергать материю микроскопическому анализу, который являл целый мир в одном-единственном электроне. Я осознал, что наука нашего времени – детские игры по сравнению с наукой той эпохи, куда я перенесся.
Однажды Кронус показал мне шкаф, полный предметов, обнаруженных на руинах Нью-Йорка и других древних городов. Там были и фарфоровые тарелки, и масонские эмблемы, и жемчужные бусы, и стеклянные дверные ручки, и золотые двадцатидолларовые монеты, и свечи зажигания… Вид этих предметов, а также осознание того, какая все это древность, но до чего это все знакомо, пробудили во мне сильнейшую ностальгию – нестерпимую тоску по родной эпохе. Это длилось несколько дней, и впредь мне Кронус древних реликвий не показывал.
Альтус полностью оправился от раны; и я больше не слышал, чтобы рабы Кронуса бунтовали. Однако я все никак не мог забыть той ужасной сцены, которой ознаменовалось начало моей жизни в имении. Я много раз видел свирепых на вид венериан, которые выполняли свои сельскохозяйственные работы с безмысленно-угрюмым видом; и мне много рассказывали о них.
Их предки обитали в чащобе непроходимых, буйно цветущих и вредоносных венерианских джунглей, где они жили в самых первобытных условиях, вечно враждуя с жуткими зверями и насекомыми, а также друг с другом. По природе своей они были каннибалами, а искоренить эти их привычки оказалось чрезвычайно трудно. И сейчас время от времени кто-нибудь из рабов на плантации таинственно исчезал. Работорговля процветала несколько столетий, однако в последние годы практически заглохла, поскольку те, кого успели завезти на Землю, и так размножились сверх необходимого. Первоначально венерианские рабы были по большей части, хотя и не всегда, пленниками, захваченными в межплеменных набегах и войнах; земные торговцы покупали их по дешевке в обмен на алкоголь и холодное оружие. Однако венериане были не прочь продавать и членов своего же племени. По всей видимости, никакой особой привязанности или преданности между ними не существовало; инстинкты же их были инстинктами волков и тигров.
Марсиане явились на Землю в основном как торговцы, хотя иной раз они предлагали свои услуги и в качестве надсмотрщиков, как Трогх. Они были молчаливы и надменны; однако же позволили человечеству перенять некоторые марсианские открытия в области химии и астрономии. Марсиане были философской расой, весьма склонной к мечтаниям, и в большинстве своем страдали тягой к странному наркотику, что назывался гнултан – сок некой марсианской травы. Наркотик этот куда сильнее опиума или гашиша, и видения, которые он навевает, куда безумнее, но для здоровья он безопасен. Его использование распространялось среди людей, пока наконец не был издан закон, запрещающий его ввоз. Впрочем, его до сих пор ввозили контрабандой как марсиане, так и земляне, невзирая на все усилия это пресечь; и приверженность к гнултану по-прежнему была достаточно распространена среди человечества.
Что же касается радио и телевидения, которые теперь использовались в значительно упрощенном и улучшенном виде, Кронус и его кузены поддерживали ежечасную связь со всем миром их времени и даже с землянскими станциями на Марсе, Венере, Луне и крупных астероидах. Я имел честь лицезреть в их телевизорах немало сцен, которые в 1930 году показались бы бредом сумасшедшего.
Нам присылались новости со всего мира; и благодаря своему все более уверенному владению языком вскоре я перестал нуждаться в том, чтобы Кронус переводил мне эти сообщения. Большая часть новостей отнюдь не обнадеживала – напротив, подтверждала пророческие страхи моего гостеприимного хозяина. По всей планете ежедневно вспыхивали мятежи венерианских рабов; во многих случаях те успевали причинить серьезный ущерб, прежде чем мятеж удавалось подавить. Вдобавок в этих мятежах начинали прослеживаться таинственная согласованность и уровень продуманности, на которые венериан до сих пор считали неспособными. Помимо нападений, все чаще совершались также акты саботажа – а способность к саботажу в особенности говорила о наличии рационального мышления. Даже тогда, в самом начале, были такие, кто подозревал, что венериан поддерживают и науськивают марсиане; однако же на тот момент серьезных доказательств подобного подстрекательства еще не было.
В один прекрасный день из Джармы пришли новости о странной болезни минералов, известной как «черная гниль». Здания в пригородах Джармы одно за другим поражала эта новая напасть, под влиянием которой синтетический камень и металл дюйм за дюймом рассыпались, превращаясь в мелкую черную пыль. Гниль вызывал микроорганизм, каким-то образом занесенный на Землю с Венеры, где следы его действия были заметны на некоторых горных хребтах. Каким образом он появился на Земле, остается тайной, однако же, судя по всему, то был еще один акт саботажа. Микроб способен был пожирать половину элементов, известных химии, и пока что, навскидку, способа его остановить не обнаруживалось, хотя все химики Акамерии работали над этой проблемой.
Мы с Кронусом наблюдали за распространением черной гнили по телевизору. Почему-то было невыразимо жутко видеть медленно расползающуюся область беззвучного и полного опустошения, разрушенных или наполовину съеденных домов, обитатели которых бежали. Началось это с окраин Джармы, и зараза выжирала город медленно расширяющейся дугой.
Всех самых известных ученых Акамерии вызвали в Джарму на совет, чтобы изучить гниль и по возможности найти способ хотя бы замедлить ее распространение. Кронус, известный химик и микроскопист, был в числе приглашенных. Он предложил взять с собою меня, и я, разумеется, охотно изъявил согласие. Поездка была короткой, не более сорока миль, и мы проделали ее на легком воздушном судне, принадлежавшем Кронусу, – неком подобии моноплана на атомной энергии.
Несмотря на то что я успел неплохо ознакомиться со многими видами Джармы посредством телевидения, город стал для меня источником захватывающих впечатлений. Он был куда меньше Нью-Йорка и намного просторнее: там было множество садов и пышных полутропических парков, пронизывающих его на всем протяжении. Почти вся тамошняя архитектура была того же открытого, воздушного типа, что и в доме Кронуса. Улицы широкие, просторные, высоких зданий относительно немного. В целом город производил впечатление чрезвычайного изящества и красоты.
Улицы не были запружены народом, и никто никуда не торопился. Странно было видеть среди людей того же типа, что Кронус, нелепых марсиан и звероподобных венериан. Рост и телосложение Кронуса были примерно средними – редко приходилось видеть человека ростом более пяти футов шести дюймов. Разумеется, я при своих пяти футах одиннадцати дюймах бросался в глаза и привлекал много внимания.
Совет мудрецов проходил в большом здании, выстроенном специально для подобных совещаний, в самом сердце Джармы. Войдя, мы обнаружили, что в зале заседаний уже собралось около двухсот человек, часть из которых выглядели чрезвычайно старыми и почтенными. В основном шли общие рассуждения; если же кто-то мог предложить какую-то идею, тех выслушивали в почтительном молчании. Мы с Кронусом заняли места среди собравшихся. Все эти люди были настолько поглощены проблемой, над которой они бились, что мало кто дал себе труд взглянуть на меня с любопытством.
Изучая лица вокруг, я исполнился благоговения: они производили впечатление высшего разума и глубокой мудрости – хранители знаний, собранных на протяжении бессчетных веков. Кроме того, на многих лицах читалась печать скуки и усталости от мира, а также некоего смутного бесплодия, нарождающегося упадка.
Некоторое время мы с Кронусом внимали дискуссии. Обдумывая данные, о которых там упоминалось, я обнаружил любопытный факт: все элементы, поражаемые черной гнилью, с точки зрения их атомной активности и взрывчатости находились на противоположном конце шкалы от радия.
Я вполголоса сказал об этом Кронусу.
– Не может ли быть такого, – предположил я, – что в борьбе с этой заразой может быть полезен именно радий? Вы, кажется, говорили, что радий, как и все прочие элементы, в ваше время ничего не стоит получить искусственно…
– Хм, блестящая идея… – задумчиво произнес Кронус. – Возможно, и стоит попробовать. При нашем владении химией мы легко можем изготовить в лабораториях столько радия, сколько понадобится. С вашего разрешения, я оглашу эту мысль.
Он встал и произнес краткую речь. Аудитория слушала его безмолвно и внимательно.
– За эту идею, – добавил он, договорив, – нам следует благодарить Хьюно Паскона, молодого уроженца колонии на Палладе, который прибыл на Землю в качестве моего гостя.
Все как один устремили на меня серьезный взгляд с выражением, которого я понять был не в силах. Я был пристыжен: мне казалось немыслимой наглостью выдвигать какие-то предложения в присутствии всех этих эрудированных, почтенных ученых.
Однако же разгорелась вполне серьезная дискуссия, в ходе которой многие из присутствующих на идею использовать радий откликались с большим энтузиазмом. Наконец один достопочтенный ученый по имени Арго Кан, исполнявший обязанности председателя, встал и объявил:
– Голосую за то, чтобы немедля испробовать метод, предложенный Кронусом Алконом и Хьюно Пасконом!
Прочие, один за другим, также принялись вставать и озвучивать свое решение, пока наконец идею не одобрили практически единогласно.
Затем собрание разошлось. Я узнал от Кронуса, что в местных лабораториях немедленно начали подготовку к масштабному производству радия и его наиболее эффективному использованию.
Не прошло и часа, как несколько химиков уже были готовы прибыть на место катастрофы с портативными аппаратами, в которых радий дробился и затем распылялся наружу. Они произвели магический эффект: черная гниль, что беспрепятственно пожирала город, перебираясь от дома к дому по рассыпающимся мостовым, тотчас остановилась. Весь пораженный район, занимавший уже несколько квадратных миль, вскоре был оцеплен кордоном людей, вооруженных распылителями радия; и, к величайшему облегчению жителей Джармы и всей Акамерии, было объявлено, что зараза взята под контроль.
Во время нашего пребывания в Джарме мы с Кронусом гостили в красивом здании, специально предназначенном для приезжих ученых. Я был поражен тем, какая сибаритская роскошь окружала этих людей – притом роскошь эта, хотя и бесконечно, невообразимо изобретательная, нигде не выходила за рамки хорошего вкуса. Там были и бани, которым позавидовали бы римские императоры, и ложа, при виде которых Клеопатра почувствовала бы себя нищенкой. Нас убаюкивала прелестная, воздушная музыка, исходившая неведомо откуда; еду и все прочее необходимое приносили как бы неосязаемые руки, стоило лишь высказать вслух соответствующее желание. Разумеется, за подобными чудесами скрывался секретный механизм; однако секрет был запрятан очень искусно, и эти устройства никогда не бросались в глаза. Я смиренно сознавал, насколько же обогнали нас эти люди 15 000 года с их спокойным и всеобъемлющим умением управлять законами природы – умением, которое никто из них не считал особо ценным или важным.
Почести, оказываемые мне как изобретателю средства от черной гнили, несколько смущали меня: сам-то я сознавал, что мое вдохновение было не более чем счастливой случайностью. Научные светила осыпали меня комплиментами письменно и устно; и лишь благодаря вмешательству Кронуса, который заявил, что я не люблю много бывать на людях, мне удалось избежать многочисленных приглашений.
У Кронуса обнаружились кое-какие дела в городе, так что он был не готов возвращаться к себе в имение в ближайшие несколько дней. Поскольку он не мог уделять мне все свое время, я завел привычку совершать долгие прогулки по улицам Джармы и ее окрестностям.
Неторопливые прогулки среди разнообразных городских видов всегда были для меня источником неиссякаемого удовольствия. Само собой, в незнакомом городе будущего, где все было так ново, так непривычно, подобные блуждания сделались вдвое заманчивей. А сама мысль о том, что я брожу над руинами Нью-Йорка, отделенный от своей эпохи тринадцатью тысячами лет со всеми их невообразимыми историческими и геологическими катаклизмами, была страннейшим ощущением, какое мне доводилось испытывать в жизни.
Сколь удивителен был мир, по которому я шагал! Там использовались автомобили, что легко и беззвучно скользили над землей, не имея никаких видимых двигателей; там было множество летательных аппаратов, что грациозно и бесшумно проносились над головой и высаживали пассажиров на крыши или на балконы тех зданий, что повыше. Каждый час садились или взлетали огромные, сверкающие эфирные корабли. Однако же сильнее всего мое внимание привлекали толпы пешеходов. Люди обоего пола и всех возрастов были одеты в веселые разноцветные костюмы. Особенно впечатляло то, что почти отсутствовали уличный шум, спешка и суматоха: все было чинно, спокойно, безмятежно. Женщин в толпе было так мало, что я понял: опасения Кронуса насчет судьбы человечества отнюдь не беспочвенны. Женщины, которых я видел, редко бывали красивы или привлекательны по меркам двадцатого столетия; на самом деле, было в них нечто почти безжизненное, механическое. Как будто женский пол давно достиг пределов своего эволюционного развития и теперь пребывал в состоянии застоя или даже деградации. От Кронуса я узнал, что так оно и есть. Однако же всех этих женщин, по причине их редкости и ценности для расы, берегли как зеницу ока. В обществе преобладала полиандрия; что касается романтической любви или хотя бы бурной страсти, в этом мире они были делом неслыханным.
Время от времени, пока я блуждал среди этой чуждой толпы и заглядывал в витрины, где часто можно было видеть неведомые продукты или причудливые ткани с других планет, на меня накатывала жуткая тоска по дому. Особенно она обострялась каждый раз, как я приближался к марсианскому кварталу, где обитала внушительная колония этих таинственных инопланетян. Некоторые из них перенесли на землю свою многоугольную, асимметричную архитектуру. Эти здания бросали вызов всем правилам геометрии – иной раз казалось, что и законам гравитации тоже. А на улицах между ними витали экзотические ароматы, среди которых преобладала оглушительная вонь наркотика гнултана. Это место влекло и тревожило меня; я частенько бродил кривыми улочками, которые рано или поздно выводили меня за пределы города, где я оказывался среди тучных полей и раскидистых пальмовых рощ, что выглядели не менее удивительными и непривычными, чем сцены городской жизни.
Как-то раз я отправился на прогулку позднее обыкновенного. Проходя по городу, я заметил, как мало в толпе венериан, и услышал разговоры о новых мятежах, но в тот момент не обратил на это особого внимания.
Сумерки застали меня, когда я возвращался из-за города к марсианскому кварталу. Лесная глушь, где я никогда не встречал много народу, сейчас была еще тише обычного. Я шел узкой тропой, по сторонам которой росли густой кустарник и небольшие пальмы. Побуждаемый смутными опасениями, я ускорил шаг. Мне вспомнились те разговоры, что я слышал. До сих пор я ничего не боялся, но теперь, в надвигающейся темноте, ощутил некую неопределенную угрозу и вспомнил, что по глупости позабыл вооружиться электронным излучателем, которым Кронус снабдил меня нарочно для прогулок.
Поблизости никого видно не было. Но теперь, шагая по тропе, я пристально вглядывался в густеющие тени в кустарниках по обе стороны тропы. Внезапно за спиной послышался как будто топот тяжелых босых ног. Оглянувшись, я увидел, что меня догоняют семь-восемь венериан; некоторые были вооружены дубинами. Должно быть, они прятались в кустах, пока я шел мимо. Глаза у них горели в сумерках, точно у голодных волков; они ринулись на меня, издавая низкий звериный рык. Я успел увернуться от занесенной дубины первого и уложил его четким апперкотом; однако, размахивая дубьем и грязными лапищами, на меня тут же налетели другие. Я чувствовал, как острые когти рвут мою одежду и терзают тело, а потом что-то с глухим стуком обрушилось мне на голову, вокруг завертелись огни и тьма, и я провалился в забытье.
Очнувшись, я сперва сознавал только, как болят у меня голова и конечности. Макушка болезненно пульсировала от полученного удара. Потом я услышал ропот хриплых нечеловеческих голосов и, открыв глаза, увидел озаренные пламенем лица и тела пары десятков венериан, что плясали вокруг большого костра. Я лежал на спине, и достаточно было пошевелиться, как сделалось ясно, что я связан по рукам и ногам. Рядом на земле лежал еще один человек, связанный точно так же и, по всей видимости, мертвый либо умирающий.
Я не шевелился, сочтя неразумным давать венерианам знать, что я пришел в сознание, и наблюдал за жуткой сценой. То было нечто из Дантова «Ада»: багровые отсветы костра отливали кровавым на уродливых, волосатых конечностях и чудовищных, демонических харях инопланетных рабов. Их движения, хотя и имели подобие некоего грубого, чудовищного ритма, были ближе к звериным прыжкам, нежели к танцам даже самых примитивных земных дикарей; я невольно задался вопросом, как подобные существа ухитрились овладеть искусством разжигания огня. Мне говорили, что на их родной планете огонь не был им известен до прихода людей. Я вспомнил также рассказы о том, что ныне они иногда используют его во время своих каннибалистических празднеств, приобретя вкус к печеному мясу. В последнее время ходили слухи, что не брезгуют они и человеческой плотью и что не один несчастный пал жертвой их хищничества.
Подобные раздумья спокойствия не добавляли. Кроме того, меня пугал вид здоровенной металлической решетки, лежавшей у костра и чем-то напоминавшей чудовищный гриль, – временами она мелькала в просветах между кружащих фигур. Присмотревшись, я узнал в ней поддон, какие использовались для сушки фруктов. Он был футов восьми в длину и четырех в ширину.
Внезапно я услышал шепот лежащего рядом человека, про которого полагал, будто он без сознания.
– Они ждут, когда уляжется пламя, – проговорил он почти беззвучно. – А тогда они зажарят нас живьем на этом железном листе.
Я содрогнулся, хотя нельзя сказать, чтобы это стало для меня неожиданностью.
– Как они вас поймали? – осведомился я так же тихо.
– Я хозяин этих рабов – точнее, был их хозяином, – отвечал он. – На этот раз они застигли меня врасплох; но я полагаю – или хотя бы надеюсь, – что моей семье удалось бежать. Я совершил ошибку, решив, что после недавних наказаний они присмирели. Насколько я понял из того, о чем проболтались сами дикари (я понимаю их речь), сегодня произошло организованное восстание. Они ведь не так уж неразумны, как полагает большинство людей. Есть у меня гипотеза, что земной климат ускорил их умственное развитие. Они владеют средствами передачи информации на немыслимые расстояния, не менее эффективными, нежели радио. Я уже давно заподозрил, что они достигли молчаливой договоренности с марсианами, которые втихомолку их подзуживают. Этот микроб, что вызвал черную гниль, – его уж точно контрабандой завезли марсиане с Венеры на своих эфирных кораблях, и неизвестно, какую еще заразу они приволокут следующей. На этих чужих планетах полным-полно странного и опасного – такого, что для землян смертельно, а для туземцев безобидно. Боюсь, владычеству человечества наступает конец.
Так мы переговаривались некоторое время; я узнал, что моего товарища по несчастью зовут Джос Талар. Невзирая на наше ужасное и, по всей видимости, безнадежное положение, он не проявлял никаких признаков страха; весьма примечательно то, каким отстраненным и философским тоном он обсуждал все происходящее. Однако я уже не раз обращал внимание, что это в целом было характерно для людей той эпохи.
Миновало добрых полчаса. Все это время мы лежали беспомощные и связанные. Потом мы увидели, что огромный костер начинает угасать и остается лишь груда тлеющих углей. Свет, озарявший чудовищные рожи вокруг костра, потускнел, и звероподобные физиономии венериан сделались еще отвратительней в сгущавшемся мраке.
Пляска прекратилась, словно бы по беззвучному сигналу; несколько плясунов вышли из круга и подступили к нам с Джосом Таларом. Мы видели, как злорадно горят гнусные глаза, как исходят слюной алчные пасти. Они впились в нас своими чумазыми лапами и грубо поволокли к огню.
Тем временем другие положили огромный металлический поддон поверх груды углей. Все они пялились на нас с гиеньей жадностью. Я содрогался от омерзения.
Не стану делать вид, что мне была приятна перспектива в ближайшем будущем сделаться коронным блюдом венериан. Однако я смирился с неизбежным, рассудив, что мучения будут недолгими. Даже если они не сочтут нужным нас оглушить, смерть на горящих угольях будет ужасной, но быстрой.
Наши мучители подхватили нас за ноги и за плечи, как бы собираясь швырнуть на импровизированную жаровню. Ожидание было чудовищным; я дивился, чего же они ждут. Но тут я услышал, как они издают глухое рычание, в котором явственно чувствовалась тревога, и увидел, что все они смотрят куда-то в звездное небо. Должно быть, чувства у них острее, чем у людей, потому что я поначалу не видел и не слышал ничего, что могло бы привлечь их внимание. Потом я заметил среди звезд стремительно движущийся огонек, каким обычно снабжались акамерийские воздушные суда.
Поначалу я никак не связал его с мыслью о возможном спасении и удивился, отчего рабы так всполошились. Но тут я осознал, что огонек летит очень низко и направляется прямо к костру. Он снижался со стремительностью метеора, и вот уже нас с Джосом Таларом и съежившихся дикарей озарили голубоватые лучи прожекторов. Сам по себе корабль, как и все ему подобные, летел почти беззвучно; он скользнул над землей и необычайно ловко и стремительно приземлился шагах в двадцати от костра.
Несколько человек выпрыгнули наружу из темного корпуса и побежали к нам. Рабы отпустили нас с Джосом Таларом и, зверски щерясь, пригнулись к земле, как бы готовясь к броску.
Все люди были вооружены трубкообразными предметами, которые я принял за стандартные электронные излучатели. Они навели оружие на венериан, и из трубок вырвались тонкие лучи, напоминавшие пламя ацетиленовой горелки. Лучи пронзили мрак. Несколько дикарей взвыли от боли и в корчах рухнули наземь. Один упал прямо в уголья и несколько секунд завывал, точно демон, что провалился в яму, уготованную для грешников. Прочие принялись разбегаться, однако длинные тонкие лучи преследовали их на бегу, и еще несколько рабов были подбиты. Вскоре все, кто остался жив, исчезли во мраке, а упавшие больше не шевелились.
Когда наши спасители приблизились и свет угасающего костра озарил их лица, я увидел, что впереди идет Кронус Алкон. В некоторых других я признал ученых, которых встречал в Джарме.
Кронус Алкон опустился на колени рядом со мной и рассек мои путы острым ножом. Кто-то еще оказал такую же услугу Джосу Талару.
– Вы не ранены? – спросил Кронус.
– Ничего серьезного, – ответил я. – Однако вы и в самом деле явились буквально в последний момент. Еще секунда – и нас бы бросили в огонь! Просто чудо, что вы здесь, – ума не приложу, как это вышло.
– Это объяснить нетрудно, – отвечал Кронус, помогая мне подняться на ноги. – Вечером, когда вы не вернулись, я забеспокоился; зная, куда вы обычно ходите гулять, я принялся рассматривать эту часть окрестностей Джармы в ночной телевизор, в котором отчетливо видны все детали даже самого темного пейзажа. Вскоре я обнаружил венериан и их костер и узнал в одной из связанных фигур вас. После этого мне потребовалось не более нескольких минут, чтобы собрать небольшой отряд, вооружиться, нанять воздушное судно и отыскать место, указанное телевизором. Не передать, как я рад, что мы успели… В последние несколько часов, – продолжал он, – по всему миру началось восстание рабов. Два континента, Азия и Австралия, уже в их руках; в Акамерии продолжается отчаянная борьба. Мы теперь не используем обычные электронные излучатели, которые всего лишь оглушают. Сейчас мы применили термолучевые генераторы, которые убивают. Идемте же – надо возвращаться в Джарму! Остальное я расскажу вам после.
Во время полета к Джарме ничего особенного не случилось; наши спутники высадили нас с Кронусом на крыше здания, где мы проживали. Тут мы простились с Джосом Таларом, который вместе со спасшими его учеными отправился дальше – отыскать своих родственников и по возможности узнать о судьбе своей семьи.
Мы с Кронусом спустились к себе. Там мы нашли Альтуса, который только что прибыл из имения. Он сказал, что днем Орон пал в ужасной битве с рабами. Трогх таинственным образом исчез; сам же Альтус вынужден был бежать на одном из воздушных кораблей Кронуса.
Моя разбитая голова и истерзанное тело требовали внимания, и Кронус пустил в ход зеленый луч, который как по волшебству исцелил все мои раны и ушибы. Альтусу на этот раз чудом удалось избежать ранений в рукопашном бою с дикарями.
Мы провели несколько часов, слушая рассказ Кронуса о событиях этого дня. Все время продолжали поступать свежие новости. Положение в мире становилось в самом деле угрожающим; помимо всемирного восстания рабов, возникали все новые неслыханные напасти. В открытых боях венериане несли куда более серьезные потери, чем земляне, – они гибли тысячами, остальные же оказывались вынуждены бежать под натиском более совершенного оружия людей. Но, увы, дикари напустили на человечество множество новых бед, с которыми было непонятно, что делать. Теперь уже все сходились на том, что дикарям помогали марсиане. В западных районах Акамерии объявились тучи злых и смертоносных марсианских насекомых, которые множились с убийственной скоростью. В других регионах в воздух выпускали газы, безвредные для венериан и марсиан, но вредоносные для людей. Кроме того, в сотне мест выпустили на волю растительную плесень с Венеры, которая, подобно саранче, пожирала все земные растения без разбору. И никому было не ведомо, какие еще инопланетные паразиты и напасти появятся завтра. Я припомнил пророчество Джоса Талара.
– Если так пойдет и дальше, – сказал Кронус, – планета вскоре станет непригодна для жизни человека. Быть может, мы со своими термолучами и прочим оружием и сумеем вовремя стереть с лица земли революционеров, однако вся эта зараза, которую они распространили, – совсем другое дело.
В ту ночь нам было не до сна. Поднялись мы на рассвете и узнали ужасающие новости: теперь и вся Европа пала жертвой инопланетных рабов. Возбудители двух десятков ужасных марсианских и венерианских заболеваний, к которым жители этих планет были почти не восприимчивы, стремительно уничтожали человеческое население, а те, кто выжил, были не в силах справиться с захватчиками. Подобные же заболевания вспыхивали и в Акамерии; и все прочие бедствия тоже распространялись со зловещей стремительностью.
– Нужно немедленно лететь ко мне в имение и добыть машину времени – она стоит на аэродроме, – сказал Кронус. – Тогда вы сможете вернуться в свою эпоху – несправедливо требовать от вас оставаться в мире, который вот-вот погрузится в разор и хаос. Мы, последние представители человеческой расы, будем сражаться, пока можем, но это не ваша война.
Я возразил, что не хочу его бросать и останусь с ним до конца, а также – что в глубине души я верю в способность человечества рано или поздно одолеть врагов-инопланетян.
Кронус улыбнулся немного печально.
– И тем не менее, – настаивал он, – машину времени необходимо вернуть! Таким образом у вас будет возможность спастись, что бы ни случилось. Вы полетите со мной? Я намерен отправиться прямо с утра.
Разумеется, против этого я возражать не мог и охотно согласился лететь с ним. Не считая того, что машина времени могла мне пригодиться, сама по себе она была слишком редкостной и ценной вещью, чтобы оставлять ее во власти венерианских вандалов, которые, громя все подряд, вполне могли ее уничтожить.
Мы с Кронусом и Альтусом отправились в полет на том же самом легком воздушном судне, на котором прилетели в Джарму. Тучные, плодородные земли с пальмовыми рощами и высокими, воздушными башенками усадеб, прячущихся в тени садов, над которыми мы летели меньше недели назад, теперь повсюду носили следы разорения. Многие усадьбы были сожжены; многие поля и рощи опустошила венерианская растительная плесень, превратившая листву и травы в тошнотворную серую слизь.
Приближаясь к поместью Кронуса, мы увидели, что прибыли буквально в последний момент. Венериане подпалили дом и даже собственные бараки; над обреченными зданиями вздымались столбы дыма. С десяток рабов приближались к аэродрому с явным намерением поджечь и его или же уничтожить и повредить корабли, которые там хранились.
Лицо Кронуса смертельно побледнело от гнева. Не говоря ни слова, он направил атомный моноплан прямиком на рабов, которые заметили нас и помчались сломя голову в тщетном усилии спастись. Некоторые несли зажженные факелы, но теперь их побросали. Мы пронеслись над ними, в нескольких футах над землей, над открытым пространством, что окружало аэродром. Двоих рабов снесло и изувечило острым носом флайера, и мы с Альтусом, пролетая мимо, уложили еще пятерых термолучевыми генераторами. Осталось лишь трое; Кронус заложил крутой вираж и, ведя машину одной рукой, лично прикончил всех троих термолучом.
Мы сели у входа на аэродром; Кронус зашел внутрь, и минуту спустя корабль времени плавно вылетел и сел на платформу. Кронус распахнул дверцу и позвал меня.
– Хью, мы с вами вернемся в Джарму на временно́м корабле, а Альтус позаботится о моноплане.
Больше венериан поблизости видно не было, хотя мы насмотрелись на плоды их трудов, когда разворачивались над плантацией, перед тем как взять курс на Джарму. Кронус только вздохнул при виде причиненного ущерба; в остальном же он не выказывал особых эмоций, храня стоическое молчание.
Полчаса спустя мы уже вернулись в свои апартаменты в Джарме; машина времени была надежно укрыта на соседнем аэродроме. Поскольку выглядела она как обычный небольшой межпланетный флайер, никому, кроме нас, и в голову бы не пришло, что́ она собой представляет на самом деле.
Каждый час приносил все новые вести о национальной катастрофе, устроенной инопланетянами и принесенными ими заболеваниями. Марсиане теперь открыто объявили людям войну. Первым делом они уничтожили все людские посольства и торговые представительства на Марсе и захватили множество эфирных кораблей; но прежде, чем об этих враждебных действиях сделалось известно всем, они также перешли в наступление повсюду на Земле. Марсиане владели чудовищным оружием, нульлучами, которые мгновенно пронизывали живые ткани, замораживая их до смертельных температур. Оружие это они держали в секрете, его изобретение и принцип действия оставались тайной для человеческих ученых, и оно было не менее смертельным и эффективным, чем тепловые лучи. Теперь бои шли в марсианском квартале Джармы, и марсиане держались стойко. Делались попытки забросать квартал взрывчаткой, однако это сочли более опасным для людей, нежели для марсиан: последние использовали еще какие-то неведомые лучи, что заставляли бомбы взрываться в воздухе или даже еще на борту воздушных судов.
Я не мог не восхищаться хладнокровием народа Акамерии перед лицом всех этих жутких проблем и опасностей. Повсюду ученые спокойно готовились бороться с новыми напастями и изобретали новое, более эффективное оружие для борьбы с инопланетянами. Никто не проявлял ни малейшего страха или тревоги. Вероятно, секрет этой спокойной невозмутимости крылся в высоком интеллектуальном развитии и философской отстраненности, приобретенной человеческой расой в целом.
Понимая, сколь ненадежно и невечно их бытие пред лицом враждебных сил космоса, люди готовились встретить свою участь со смирением и достоинством. Кроме того, человеческая раса состарилась; многие, вероятно, устали от рутинного однообразия повседневной жизни и готовы были приветствовать что угодно, сколь угодно опасное и рискованное, лишь бы оно сулило перемены.
Джарма теперь была переполнена беженцами с ближайших плантаций; ежечасно прибывали все новые и новые. Однако же, глядя на спокойную, неторопливую толпу, никто бы и не заподозрил, сколь шатко текущее положение. Не заметно было никаких следов борьбы, опасности, страха: даже война с марсианским кварталом – и та велась безмолвно, поскольку все используемое оружие было бесшумным. Впрочем, термолучи подожгли некоторые марсианские здания, и теперь пелена черного дыма тянулась ввысь и грибом расползалась над рыжими языками пламени.
Пока что Джарма пострадала менее других крупных городов Акамерии. В стране царил хаос, со связью были серьезные проблемы. Но через несколько часов после того, как мы с Кронусом и Альтусом вернулись в столицу, из южной Акамерии поступило предупреждение о новой эпидемии, куда опаснее предыдущих. Крохотный венерианский микроорганизм, нечто вроде воздушной водоросли, распространявшийся и множившийся с быстротою необычайной, делал воздух непригодным для дыхания людей на огромной территории, которая стремительно росла. Для венериан микроорганизм был безвреден: в густом, наполненном влажными испарениями воздухе их родных джунглей эти микробы кишели всегда; для марсиан же он был вредоносен, однако последние приготовились заранее и успели вооружиться дыхательными масками и атмосферными фильтрами. Люди же, настигнутые этой чужепланетной заразой, медленно умирали от асфиксии, сопровождаемой самыми мучительными симптомами пневмонии. Зараза была видима невооруженным глазом: пораженный ею воздух становился шафранно-желтым. По этой причине она вскоре сделалась известна как «желтая смерть».
Противопоставить новой чуме ученым было нечего – они только и могли, что наладить широкомасштабное производство и распределение масок. Шафранное облако час за часом ползло все дальше на север – погибель беззвучная и неодолимая. Положение и впрямь было отчаянным. Созвали совет ученых; и вскоре приняли решение, что человечеству следует эвакуировать регионы, которым угрожает разлитая в воздухе смерть. Единственным выходом для людей было отступить в область полярного круга и окопаться там, куда микроб проникнуть не сможет, поскольку он обитает лишь в теплых тропиках.
– Это лишь подготовительный шаг, – печально говорил мне Кронус, – для того чтобы окончательно покинуть Землю. Инопланетяне захватили планету – я знал, что так и будет. Цикл владычества людей завершился; будущее принадлежит венерианам и марсианам. Однако же рискну предсказать, что вскоре марсиане поработят венериан и станут ими править куда суровей людей… Хью, – продолжал он, – близок час нашего расставания. Вы сами знаете, что можете оставить нас в любой момент; однако, быть может, вы пожелаете досмотреть эту драму до конца.
Я стиснул его руку, не в силах ничего сказать. Сколько трагизма было в стремительной погибели, что настигла последних представителей человеческой расы! Эти люди были далеки и чужды нам во многих своих обычаях, чувствах, идеях – и все же это были люди. Я восхищался их стоическим мужеством перед лицом неотвратимой катастрофы; к самому же Кронусу после долгого знакомства и множества пережитых вместе злоключений я искренне привязался.
Вся Джарма была теперь поглощена приготовлениями к бегству на север. Все воздушные и космические корабли были собраны для эвакуации, и с необыкновенной расторопностью строились новые. Большие воздушные лайнеры и грузовые корабли перевозили личное имущество, запасы пищи и лабораторное оборудование; небеса гудели от рева кораблей, отбывающих и возвращающихся за новой партией груза. Во всем соблюдались безупречный порядок и организованность; никаких признаков спешки и растерянности.
Мы с Кронусом и Альтусом улетали в числе последних. Над марсианским кварталом вздымалась сплошная стена дыма, и его странные, гидроцефалические обитатели, изгнанные пожарами, заполоняли опустевшие улицы людской части города, когда мы взмыли в небо на корабле времени и устремились на север. Далеко на юге расползалось над горизонтом шафранное облако – микроорганическая чума, что захватывала всю Акамерию.
Повинуясь Кронусу, наше судно поднялось на высоту, где возможны полеты быстрее, чем обычно в атмосфере. Мчась на скорости семьсот миль в час, мы вскоре приблизились к регионам вечной зимы и увидели сверкающие далеко внизу полярные льды.
Человечество уже успело обосноваться здесь; среди вечных снегов, точно по волшебству, вырастали целые города. Строились фабрики и литейни, где в невероятных количествах производились синтетические продукты, ткани и металлы. Однако полярные области были слишком негостеприимны, а климат чересчур суров для теплолюбивой расы, так что эти края были лишь перевалочным пунктом на пути дальнейшего бегства. Приняли решение, что крупные астероиды, которые давно уже были успешно колонизированы человеком, станут наиболее подходящим космическим убежищем. Вскоре был собран и приготовлен к отлету огромный флот космических кораблей; среди льдов и снегов строились все новые и новые; и каждый день был отмечен прибытием кораблей из дальнего эфира – они курсировали между планетами и, получив по радио сигнал о том, что творится на земле, явились помочь в этой вселенской хиджре.
В те дни, накануне последнего прощания, я узнал Кронуса лучше, чем за все время нашего знакомства. Его самоотверженность и несгибаемое мужество внушали мне глубочайшее восхищение. Разумеется, он разделил судьбу людей своей эпохи, и на одном из эфирных лайнеров им с Альтусом уже были отведены официальные посты. Тем же, кто интересовался мною, Кронус сообщал, что я, Хьюно Паскон, намереваюсь на небольшом эфирном судне в одиночестве вернуться на Палладу, якобы мой родной астероид. Истинную природу моего путешествия мы редко обсуждали даже между собой.
Кронус выдал мне подробнейшие инструкции касательно всех механизмов машины времени, как пространственных, так и временны́х. Однако, чтобы избежать любых ошибок, он самолично выставил все рычаги управления в нужное положение для моего полета назад сквозь время. Мне оставалось лишь включить двигатель, работающий на космическом излучении, – и машина вернет меня обратно в 1930 год.
Наступил день отлета. Все корабли были готовы переправить оставшихся в мире людей через космос. То был жуткий и торжественный момент. Корабль за кораблем, флотилия за флотилией, продолговатые корпуса из сияющего металла взмывали с покоящихся на льду платформ и, пронизав собою северное сияние, исчезали в ледяных, пугающих безднах космического пространства. Корабль, куда назначен был Кронус, улетал одним из последних; и мы долго стояли подле корабля времени, провожая взглядом стремящиеся в небо стаи. Альтус уже простился со мною и поднялся на борт огромного эфирного лайнера, что вздымался неподалеку.
Для меня этот час был полон бесконечной грусти и странного возбуждения: я сознавал, что человек оставляет свой извечный дом и отныне и впредь будет лишь изгоем среди миров. Однако лицо Кронуса выглядело мраморной маской, и я не в силах был угадать его мысли и чувства.
Наконец он обернулся ко мне и улыбнулся со странным сожалением.
– Что ж, мне пора – и вам тоже, – промолвил он. – Прощайте, Хью, больше нам не свидеться. Вспоминайте меня иногда и помните, каков был конец человеческой расы, когда вернетесь обратно в свое время.
Он коротко пожал мне руку и поднялся на борт космического лайнера. Они с Альтусом помахали мне сквозь толстый хрусталь замкнувшегося шлюза, когда громадный корабль начал подниматься в воздух, готовясь рухнуть в межпланетную бездну. Грустно, почти жалея, что не настоял на том, чтобы их сопровождать, я сел в машину времени, закрыл дверцу и дернул рычаг, который должен был запустить мой полет сквозь века.