Не страхом – красотой непреходящей

Пытливый разум в камень обращен.

Вряд ли стоит ожидать, что в мою историю поверят. Услышь я ее от кого-то другого, вероятно, я не был бы склонен поверить в нее и сам. Так что я рассказываю ее вам лишь в надежде на то, что, облекая в слова события того дня, свои приключения в кошмаре наяву, сумею хоть отчасти избавить собственный рассудок от тяжкого бремени. Порой я чувствую, что всего лишь на волосок отстою от края населенного дьяволами, бурлящего мира безумия, ибо чудовищное знание, чернейшие воспоминания, которые я столь долго ношу в себе, не мог бы породить ни один человеческий разум.

Необычайное, вне всякого сомнения, признание в устах того, кто всегда был знатоком ужасов. Меня влекло все смертоносное, зловещее и пагубное, что блуждает в лабиринтах бытия, и увлеченность моя была столь же сильна, сколь и нечестива. Я выискивал всевозможные кошмары, взирая на них подобно тому, кто смотрит в зеркало и видит в нем гибельный взгляд василиска, или подобно ученому, что в маске и перчатках работает с едкими или ядовитыми веществами в лаборатории. Кошмары никогда и ни в коей мере не угрожали мне лично, поскольку я рассматривал их отчужденно и беспристрастно. Я исследовал немало следов призрачного, страшного, абсурдного и множество лабиринтов ужаса, от которых другие отшатнулись бы с опаской или трепетом… Но теперь я жалею, что поддался соблазну, что любопытство едва не завело меня в ловушку…

Самое невероятное, пожалуй, состоит в том, что все это произошло со мной в Лондоне двадцатого века. Сама анахроничность и фантастичность случившегося заставляет меня сомневаться в истинности пространства и времени; и с той поры я чувствую себя одиноким пловцом в беззвездном море смятения или путником, что блуждает по измерениям, не нанесенным ни на одну карту. Мне так и не удалось полностью убедить себя, что я не заблудился в иных столетиях и иных мирах, отличных от нынешней хронологии и географии. Я постоянно испытываю потребность в толпах современников, ярких огнях, смехе, шуме и суматохе; и каждый раз боюсь, что все это – лишь иллюзорная преграда, что за ней лежит отвратительное царство древних кошмаров и исконного зла, на которое мне довелось тогда бросить мимолетный взгляд. И мне всегда кажется, будто эта пелена может рассеяться в любой момент, оставив меня лицом к лицу с изначальным Ужасом.

Нет нужды подробно описывать события, приведшие меня в Лондон. Достаточно сказать, что я пережил большое горе, смерть единственной женщины, которую любил. Как и многие другие, я отправился в путешествие, дабы новые впечатления помогли забыться и отвлечься, и надолго задержался в Лондоне: мне казалось, его серые, окутанные туманом необъятные пространства, переменчивые толпы, неисчерпаемые лабиринты улиц, переулков и домов чем-то сродни самому забвению и предлагают куда лучшее убежище от моей скорби, чем иные, далекие и светлые города.

Не знаю, сколько недель или месяцев я провел в Лондоне. Время ничего не значило, я воспринимал его лишь как суровое испытание, которое следовало пройти, и тратил его, сам не замечая как. Мне трудно вспомнить, что я делал или куда шел, ибо все сливалось в какое-то мутное пятно.

Но свою встречу со стариком я помню отчетливо, как любое сильное впечатление, – пожалуй, даже отчетливее. Среди прочих туманных воспоминаний того периода оно врезалось в память, словно выжженное кислотой. Не могу точно назвать улицу, где я его увидел, но она находилась недалеко от Стрэнда, и ее заполняла предвечерняя толпа. В воздухе стоял густой туман, сквозь который уже несколько дней или недель не пробивались лучи солнца.

Я бесцельно шел среди куда-то спешащих людей, которые значили для меня не больше, чем безликие небеса или однообразные витрины магазинов. Мысли мои были праздными, пустыми и бесплотными; а в те дни, столкнувшись лицом к лицу с подлинным ужасом, я отказался от своих поисков темных тайн бытия. Я не ожидал увидеть ничего, кроме повседневной серости Лондона и его жителей. А потом из безымянного людского столпотворения передо мной, подобно внезапному виденью, возник человек, и я даже не понял, с какой стороны он появился.

В его фигуре или осанке не было ничего необычного, не считая того, что держался он удивительно прямо, несмотря на весьма почтенный возраст. Ничем не выделялись и его одежды, вот только, как и он сам, выглядели они непомерно старыми, источали дух древности, не подобавший таким тканям или покрою. Но поистине пробудило, потрясенным трепетом наполнило мой дремлющий разум лицо старика. Было оно смертельно бледное, с глубокими морщинами, точно вырезанное из слоновой кости, с длинными вьющимися волосами и бородой, белыми, словно пар в лунном свете, с глубоко посаженными глазами, что светились, подобно углям демонических костров в пещерах подземного мира. Он живо напоминал Харона, лодочника, перевозящего мертвых в Аид через глухую черноту Стикса. Казалось, он шагнул из эпохи классической мифологии прямо в бурную суматоху лондонских улиц; он произвел на меня столь странное впечатление, что его одеяние я толком не разглядел. Собственно, одеждам его я уделил столь мало внимания, что потом не мог вспомнить подробностей, хотя, по-моему, в основном они были черного цвета, от времени уже зеленевшего, подобно оперению некоей зловещей птицы. Мое удивление при виде этого поразительного старика лишь возросло, когда я понял, что никто в толпе, похоже, не замечает в нем ничего странного и все спешат по своим делам, разве что бросив на него мимолетный взгляд, будто на дряхлого попрошайку.

Что касается меня, я застыл как вкопанный, окаменев, словно был мгновенно очарован, охвачен внезапным ужасом, которого не мог ни постичь, ни назвать. Старик тоже остановился, и я увидел, что мы оба слегка отделились от общего потока толпы, которая огибала нас, занятая собственными страхами и соблазнами. Видимо, поняв, что он привлек мое внимание, и догадавшись, какое впечатление произвел, старик шагнул ближе, и в улыбке его проскользнул намек на ужасную злобу, какое-то безымянное древнее зло. Я хотел было попятиться, но не смог сдвинуться с места. Стоя очень близко и сверля меня глазами, что походили на угли, он обратился ко мне вполголоса, так, чтобы не услышали прохожие:

– Я вижу, вам по вкусу ужасы. Вас манят темные тайны смерти, а с ними и не менее таинственные загадки жизни. Если соблаговолите пойти со мной, я покажу вам то, что составляет квинтэссенцию ужаса. Вы увидите голову Медузы с локонами, что подобны змеям, – ту самую, которую отрубил мечом Персей.

Меня безмерно поразили его странные слова, произнесенные с легким акцентом, который я воспринял скорее разумом, нежели ухом. Почему-то – невероятно, я понимаю – я не знаю по сей день, на каком языке он говорил: может, на английском, но, возможно, на греческом, который я знаю в совершенстве. Слова проникали в сознание, не оставляя ощущения своего истинного звучания или языковой природы. Что касается голоса, я знаю лишь, что подобный голос мог исходить из уст Харона – гортанный, низкий, зловещий, отдающий эхом глубоких пропастей и бессолнечных гротов.

Естественно, разум мой пытался отвергнуть нахлынувшие чувства и мысли. Я убеждал себя, что все это лишь игра воображения, что передо мной, скорее всего, безумец или обычный мошенник, а может быть, зазывала, привлекающий таким образом публику. Но в его поведении и словах чувствовалось нечто темное, колдовское, обещание в высшей степени странного и вычурного, наподобие того, что я искал в былые времена и на что пока не нашел ни малейшего намека в Лондоне. Потому я ответил ему вполне серьезно:

– Мне и в самом деле хотелось бы взглянуть на голову Медузы. Но, как я понимаю, взгляд ее смертелен – любой, кто ее видел, немедленно превращался в камень.

– Этого можно избежать, – возразил мой собеседник. – Я снабжу вас зеркалом, и, если вы будете осторожны и сумеете сдержать любопытство, вы увидите ее точно так же, как видел ее Персей. Но вам придется вести себя очень осмотрительно. А она так интересна, что мало кому удалось удержаться и не посмотреть на нее в упор. Да, вам придется быть крайне осторожным. Хе-хе-хе!

Смех его был еще жутче, нежели улыбка. Продолжая смеяться, он потянул меня за рукав узловатой рукой, которая была вполне под стать его лицу и с тем же успехом могла неисчислимыми темными веками сжимать весла на стигийской барке.

– Идемте со мной, это недалеко, – сказал он. – Другой такой возможности у вас никогда не будет. Голова принадлежит мне, и я мало кому ее показываю. Но вижу, вы один из тех немногих, кто в состоянии оценить ее по достоинству.

Не могу объяснить, почему согласился на его предложение. Личность этого человека решительно претила мне и не вызывала ничего, кроме неодолимого страха и отвращения. Вероятнее всего, он был душевнобольным или опасным маньяком, а если даже и не сошел с ума, то, возможно, вынашивал гнусный замысел, злодейский план, в котором отводил какую-то роль и мне. Безумной казалась сама мысль пойти вместе с ним, глупо было даже просто слушать его речи; и, естественно, его сумасбродное утверждение, будто ему принадлежит легендарная голова горгоны, само по себе звучало нелепо. Даже если нечто подобное поистине существовало в мифической Греции, оно никак не могло оказаться в Лондоне наших дней во владении сомнительного старика. Вся эта история выглядела абсурднее любого сновидения… и тем не менее я пошел с ним. Я был словно под воздействием чар – заклятия неведомой тайны, ужаса, абсурда; я был не в силах отвергнуть его приглашение, как умерший не может отказаться от перевозки в царство Аида.

– Мой дом недалеко, – твердил старик.

Мы свернули с людной улицы и углубились в узкий неосвещенный переулок. Возможно, старик говорил правду, хотя я не имею ни малейшего представления, сколько мы прошли. С трудом верилось, что переулки и проходы, которыми он меня вел, вообще могли существовать в этом районе Лондона, и не прошло минуты, как я безнадежно запутался и заблудился. Нас окружали грязные многоквартирные дома, явно очень старые; между ними порой попадались разваливающиеся особняки, которые выглядели еще старше, точно останки некоего прежнего древнего города. Меня поразило, что по пути нам никто не встретился, кроме редких бродяг, что крались мимо, стараясь нас обогнуть. Воздух становился все холоднее, в нем витали необычные запахи, от которых почему-то острее становились и холод, и ощущение абсолютной древности. Мертвое неизменное небо наваливалось на нас гнетущим серым сводом погребального склепа. Я не мог вспомнить ни одной улицы из тех, по которым мы прошли, хотя был уверен, что не раз бродил по этому району, и теперь мое недоумение окрасилось испугом и тревогой. Казалось, старик ведет меня по бестолковому лабиринту нереальности, обмана и сомнений, где нет ничего нормального, знакомого или логичного.

Небо слегка потемнело, словно подступили сумерки, хотя до заката оставался еще час. Эти торопливые сумерки более не сгущались, но сделались неподвижными, и везде залегли тени, в которых все вокруг странно искажалось, приобретая какие-то призрачные, иллюзорные очертания. Шагая среди теней, мы наконец добрались до искомого дома.

Полуразрушенный особняк относился к неизвестному мне периоду, хотя мои познания в архитектуре довольно значительны. Он стоял чуть на отшибе, и мрачность его темных стен и бессветных окон как будто объяснялась не только преждевременными сумерками. Дом показался мне огромным, хотя его подлинные размеры остались мне неведомы, и я не помню деталей фасада, кроме высокой тяжелой двери над крыльцом, ступени которого были словно истерты поступью бесчисленных поколений.

Дверь беззвучно распахнулась от прикосновения узловатых пальцев старика, и он пропустил меня вперед. Я оказался в длинном коридоре, освещенном серебряными светильниками античного типа, – никогда не видел, чтобы такими пользовались. Кажется, там были еще древние гобелены и вазы, а также мозаичный пол, но светильники – единственное, что я отчетливо запомнил. Они горели белым пламенем, противоестественно холодным и неподвижным, и мне показалось, будто они всегда горели так, не мерцая и не нуждаясь в пополнении топливом, застыв в вечности, чьи дни ничем не отличались от ночей.

Дойдя до конца коридора, мы вошли в комнату, где горели такие же светильники и стояла мебель, весьма навязчиво напоминающая классическую. В противоположной стене виднелась открытая дверь в другую комнату, как будто заполненную статуями: я различил очертания неподвижных фигур, отчасти освещенных или только обрисованных невидимыми лампами.

– Садитесь, – сказал хозяин дома, показывая на роскошную кушетку. – Через несколько минут я покажу вам голову, но, когда собираешься предстать перед очами Медузы, спешить ни к чему.

Я послушался, но старик продолжал стоять. В холодном свете ламп он выглядел еще бледнее, старше и прямее, и я ощутил его жилистую, неестественную силу, дьявольскую энергию, никак не сочетавшуюся с его крайней древностью. Я вздрогнул, и отнюдь не только от вечернего холода и сырости в доме. Конечно, мне все еще казалось, будто приглашение старика – лишь некое нелепое дурачество или обман. Однако обстоятельства, в которых я очутился, были необъяснимы и непостижимы. Тем не менее я набрался смелости задать несколько вопросов.

– Меня, естественно, удивляет сам факт, – сказал я, – что голова горгоны сохранилась до нынешних времен. Не сочтите за дерзость, но, может, расскажете, как вы стали ее владельцем?

– Хе-хе! – рассмеялся старик, и лицо его исказилось в отталкивающей гримасе. – На этот вопрос легко ответить: я выиграл голову у Персея в кости, когда он впал в старческое слабоумие.

– Но как такое возможно? – возразил я. – Персей жил несколько тысяч лет назад.

– По вашему летоисчислению – да. Но время – вовсе не столь простая материя, как вам представляется. Между эпохами существуют кратчайшие пути, отклонения и совмещения, о которых вы и понятия не имеете… И вижу, вас удивляет, что голова находится в Лондоне… Но Лондон, в конце концов, всего лишь название, а в пространстве, как и во времени, тоже имеются свои развязки, сокращения и смещения.

Его рассуждения удивили меня, но я вынужден был признать, что в них присутствует определенная логика.

– Я понимаю вашу мысль, – согласился я. – А теперь, конечно, вы покажете мне голову горгоны?

– Сейчас. Но я еще раз предупреждаю – будьте крайне осторожны. И приготовьтесь к тому, что она невероятно прекрасна – не менее, чем ужасна. Опасность, как вы сами наверняка понимаете, таит первое ее свойство.

Он вышел и вскоре вернулся с металлическим зеркалом той же эпохи, что и светильники. Поверхность зеркала была отполирована до блеска, гладкая, точно стекло, а задняя часть и рукоятка, украшенные странными, похожими на Лаокоона резными фигурами, застывшими в невыразимой мучительной агонии, почернели от патины незапамятных веков. Вполне возможно, этим самым зеркалом и пользовался Персей.

Старик вложил зеркало мне в руки.

– Идемте, – сказал он, поворачиваясь к открытой двери, за которой я видел статуи. – Не сводите глаз с зеркала, – добавил он, – и не смотрите никуда больше. Как только вы войдете в эту дверь, вам грозит смертельная опасность.

Он шагнул вперед, отвернувшись от двери и устремив через плечо зоркий взгляд, в котором пылал губительный огонь. Не сводя глаз с зеркала, я шагнул следом.

Комната оказалась неожиданно большой; ее освещало множество светильников, висевших на цепях из кованого серебра. Поначалу, перешагнув порог, я подумал, что она целиком заполнена каменными статуями; одни стояли в мучительно застывших позах, другие лежали на полу, корчась в вечных судорогах. Чуть повернув зеркало, я увидел свободный проход и обширную пустоту у дальней стены, вокруг некоего подобия алтаря. Целиком разглядеть алтарь я не мог – отраженный в зеркале вид заслонял старик. Но фигур вокруг меня, на которые я осмелился взглянуть без посредства зеркала, вполне хватило, чтобы на время полностью поглотить мое внимание.

Все они были выполнены в натуральную величину; и все представляли замечательную мешанину различных исторических эпох. Однако, судя по одинаковому, темному, похожему на черный мрамор материалу и реалистичной технике исполнения, все статуи были изваяны рукой одного скульптора. Среди них были мальчики и бородатые мужчины в греческих хитонах, средневековые монахи, рыцари в доспехах, солдаты, ученые, знатные дамы эпохи Возрождения и времен Реставрации, люди из восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого веков. И каждый их мускул, каждая черта свидетельствовали о невероятных страданиях, о невыразимом ужасе. И по мере того, как я их разглядывал, моя страшная, отвратительная догадка становилась все убедительнее.

Старик стоял рядом, ухмыляясь и с демонической злобой глядя мне в лицо.

– Вы восхищены моим собранием скульптур, – сказал он. – Вижу, вас поразил их реализм… Но возможно, вы уже догадались, что статуи эти идентичны собственным моделям. Все эти люди – несчастные, которые не удовлетворились созерцанием Медузы в зеркале… Я их предупреждал… как предупредил вас… Но искушение оказалось чересчур велико.

Я не мог вымолвить ни слова. В мыслях моих царили ужас, изумление, смятение. Неужели старик говорил правду – неужели он действительно владеет головой горгоны, этим невероятным мифическим артефактом? Статуи были слишком реалистичными, слишком достоверными во всех чертах, в позах, навсегда сохранивших смертельный страх, в лицах, отмеченных печатью вечной муки. Ни один скульптор не смог бы столь искусно обработать камень, воспроизведя лица и костюмы с такой непревзойденной и чудовищной точностью.

– А теперь, – сказал хозяин, – раз вы увидели тех, кто оказался не в силах устоять пред красотой Медузы, настало время и вам узреть ее самому!

Он посторонился, пристально глядя на меня, и в металлическом зеркале я целиком увидел странный алтарь, до той минуты отчасти заслоненный от меня фигурой старика. Алтарь был покрыт похоронно-черной тканью, над светильниками по обе стороны от него высоко поднимались застывшие языки пламени. В центре на широком дискосе из серебра или электрума покоилась та самая голова, именно такая, какой описывали ее древние мифы, и в спутанных волосах ее ползали и извивались гадюки.

Как мне передать словами или хотя бы намекнуть на то, что выходит за рамки обычных человеческих чувств и воображения? Я увидел в зеркале неописуемо бледное лицо – мертвое лицо, что излучало яркое, ослепительное сияние небесной порочности, сверхчеловеческого зла и страдания. Лишенные век невыносимые глаза были широко распахнуты, губы приоткрыты в мучительной улыбке. Она была восхитительна, она была ужасна за пределами любых видений, что только могли явиться мистику или художнику, а от лика ее исходил свет миров, лежавших так глубоко или так высоко, что смертным не дано их воспринять. От ее вида кровь стыла в жилах, превращая мозг в лед, а тело пронизывала боль, словно от удара молнии.

Я долго смотрел в зеркало, дрожа в благоговейном страхе пред неприкрытым ликом самой последней тайны. Я был напуган, потрясен – и очарован до глубины души, ибо я видел окончательную смерть и наивысшую красоту. Я желал, но не смел повернуться и перевести взгляд на подлинную сущность, одно лишь отражение которой было исполнено фатального великолепия.

Старик подошел ближе; он смотрел в зеркало и искоса, украдкой, бросал взгляды на меня.

– Разве она не прекрасна? – прошептал он. – Разве на нее нельзя смотреть вечно? И разве не хочется вам увидеть ее без посредства зеркала, которое вряд ли ее достойно?

От слов его – и от того, что крылось за ними, – я вздрогнул.

– Нет-нет! – с жаром воскликнул я. – Полностью с вами согласен, но не стану больше на нее смотреть, и я не настолько безумен, чтобы по собственной воле превратиться в каменную статую!

С этими словами я сунул зеркало ему в руки и направился к выходу, подгоняемый неодолимым, всепоглощающим страхом. Я боялся соблазна Медузы; я исполнился беспредельного и бессловесного отвращения к этой зловещей древности.

Зеркало со звоном упало на пол, и старик с тигриной ловкостью прыгнул на меня и обхватил узловатыми руками. Я и прежде различал таившуюся в них мощь, но меня застала врасплох демоническая сила, с которой он развернул меня и толкнул к алтарю.

– Смотри! Смотри! – завопил он, и голос его был подобен визгу дьявола, что загоняет очередную обреченную душу в гибельную бездну.

Я инстинктивно зажмурился, но даже сквозь закрытые веки чувствовал обжигающее сияние Медузы. Я без тени сомнения верил, я знал, какая судьба меня ждет, если я увижу ее лицом к лицу. Отчаянно, но тщетно я вырывался из хватки, что держала меня, и призывал на помощь всю свою волю, чтобы не приоткрыть глаза даже на ширину ресницы.

Внезапно руки мои освободились, и я ощутил, как пальцы старика шустро шарят по моему лбу, нащупывая глаза. Цель его была мне вполне ясна, и я понял, что ему тоже пришлось закрыть глаза, дабы избежать гибели, уготованной мне. Я вырвался и схватился с ним. Мы исступленно дрались, он пытался одной рукой развернуть меня кругом, а другой разнять мои сомкнутые веки. Хотя я молод и достаточно мускулист, мне с ним было не тягаться, и он медленно поворачивал меня к алтарю, а я запрокидывал голову, едва не ломая шею, тщетно пытаясь избавиться от его железных пальцев. Еще немного, и он бы вышел победителем, но пространство, где мы сражались, было чересчур узким, и он оттеснил меня к каменным статуям. Должно быть, споткнувшись об одну из тех, что лежали на полу, он дико, отчаянно вскрикнул и упал, отпустив меня. Я услышал удар, очень тяжелый – стук падения предмета намного более твердого, массивного и громоздкого, нежели человеческое тело.

Я ждал, не открывая глаз, но старик больше не издал ни звука, не сделал ни одного движения. Наклонившись, я отважился слегка раздвинуть веки. Он лежал у моих ног, рядом с фигурой, о которую споткнулся, и мне не требовалось особо вглядываться, чтобы увидеть в его позе, в его чертах неподвижность и ужас, что отпечатались на других статуях. Подобно им, он мгновенно превратился в изваяние из темного камня. Подобно своим жертвам, он, падая, узрел лицо Медузы. И теперь остался среди них навсегда.

Не оглядываясь, я бросился прочь из комнаты, я нашел дорогу из этого ужасного особняка, стремясь как можно скорее потерять его из виду в полупустынных таинственных переулках, которым не место в Лондоне. Меня охватил древний смертный холод; он завис в паутине нескончаемых сумерек среди этих неузнаваемых дорог и безымянных домов и следовал за мною неотступно. Но в конце концов каким-то чудом, не знаю как, я вышел на знакомую улицу, где в свете фонарей толпились люди и холодом веяло только от сгустившегося тумана.