Шагая тенистой лесной тропинкой через Аверуанский лес в сторону Виона, Жерар де л’Отом складывал балладу в честь Флоретты. Впереди ждала встреча с возлюбленной, которая, как свойственно деревенским девушкам, назначила свидание среди дубов и буков, и ноги сами несли его вперед, однако сочинение баллады не клеилось. Его чувства пребывали на той стадии, коей присуща скорее рассеянность, нежели вдохновение, и хотя Жерар был профессиональным трубадуром, мысли его то и дело обращались к материям, далеким от стихосложения.

Трава и деревья покрылись свежей глазурью средневекового мая; дерн, словно затейливая вышивка, пестрел крохотными лазурными, белыми и желтыми цветами; каменистый ручей вдоль тропинки что-то бормотал, словно ундины затеяли тихий разговор под водой. Согретый солнцем воздух был пропитан юностью и любовным томлением; и желания, что переполняли сердце Жерара, мистически смешивались с ароматами весеннего леса.

Жерар был трувером, чья молодость и долгие странствия уже успели снискать ему славу. По обычаю своего цеха, Жерар бродил от двора ко двору, от замка к замку и сейчас гостил у графа де ла Френэ, чей замок возвышался над половиной окружавших его лесов. Посетив древний кафедральный Вион, который стоял на самом краю Аверуанского леса, Жерар повстречал там Флоретту, дочку зажиточного торговца по имени Гийом Кошен, и белокурая бестия запала ему в душу куда сильнее, чем можно ожидать от того, кто, как Жерар, был искушен в любовных делах. Он дал ей знать о своих чувствах, и после месяца баллад, любовных посланий и разговоров украдкой, устраивать которые помогала услужливая горничная, Флоретта, когда отец отлучился из города, назначила Жерару свидание. В сопровождении слуги и служанки она должна была вскоре после полудня выйти из города и ждать Жерара под буком необыкновенной древности и толщины. Затем слуги тихо удалятся, и влюбленные будут, по сути, предоставлены сами себе. Не стоило бояться, что их заметят или им помешают, ибо дремучий сумрачный лес пользовался у местных дурной славой. В его глубине таились руины замка Фоссфлам, где обитали призраки; а еще в лесу была двойная гробница, не освященная более двухсот лет. Там покоился хозяин замка сеньор Юг дю Маленбуа с супругой – колдуны, некогда наводившие страх на всю округу. О них обоих, или об их призраках, ходили зловещие истории; местные любили судачить о домовых и оборотнях, феях, бесах и вампирах, которыми славился Аверуанский лес. Однако Жерара это не остановило – едва ли эти создания покажутся при свете дня. Отчаянная Флоретта заявила, что тоже ничего не боится, однако слугам пришлось предложить солидное вознаграждение, ибо те разделяли местные предрассудки.

Торопясь по пятнистой от солнечных лучей лесной тропинке, Жерар и думать забыл о древних легендах Аверуани. Он уже был недалеко от условленного места – вот-вот за поворотом появится громадный бук. Интересно, пришла ли уже Флоретта, подумал трувер, и его пульс участился и стал прерывистым. Жерар окончательно оставил попытки дописать балладу, поскольку за три мили, которые он прошагал от замка Френэ, не продвинулся дальше середины первой строфы.

Мысли Жерара мало чем отличались от мыслей любого пылкого и нетерпеливого влюбленного. Вдруг резкий вопль, исполненный жути и тошного ужаса, прервал их ход; донесся этот вопль из безмятежной зелени сосен рядом с тропинкой. Жерар испуганно вгляделся в густые сосновые лапы; вопль прервался, послышался глухой и торопливый топот нескольких пар ног и шум какой-то возни. И снова раздался вопль. Никаких сомнений: кричала дама, угодившая в беду. Вытащив из ножен кинжал и перехватив длинный посох из граба, захваченный, чтобы отбиваться от гадюк, которыми, по слухам, кишел Аверуанский лес, Жерар, не медля и не рассуждая, нырнул под нависшие ветви.

На маленьком пятачке под деревьями он увидел женщину, которая отбивалась от трех разбойников чрезвычайно злодейского вида. Даже в спешке и горячке момента Жерар успел заметить, что прежде не встречал ни таких мужчин, ни такой женщины. Изумрудно-зеленое платье женщины было подобрано в цвет ее глаз, сказочно прекрасное лицо покрывала смертельная бледность, а губы были оттенка свежей крови. Мужчины были смуглы, точно мавры, глаза сверкали – алые щели под насупленными и щетинистыми, как у диких зверей, бровями. Что-то поразило Жерара в форме их ступней, но потребовалось немало времени, прежде чем он понял, что именно. Только позже он осознал, что все злодеи были на редкость косолапы, что, впрочем, не мешало им двигаться с удивительной живостью. Странно, но впоследствии он никак не мог вспомнить, во что они были одеты.

Когда Жерар выскочил из-под сосновых ветвей, женщина обратила к нему молящий взор. Нападающие, как ни странно, его не замечали, хотя один перехватил волосатой лапой руки женщины, которые она протянула к своему спасителю.

Подняв посох, Жерар набросился на злодеев. Он обрушил на голову одного из них мощный удар, который должен был свалить того на землю, однако посох рассек пустой воздух; Жерар сильно качнулся и чуть не полетел головой вперед, пытаясь устоять на ногах. Потрясенный и обескураженный, он смотрел, как сплетенные фигуры растворились в воздухе. По крайней мере, мужские – смертельно бледные женские черты между лапами высокой сосны на миг исказились непостижимой и коварной ухмылкой, которая тоже вскоре растаяла среди игл.

И тут до Жерара дошло; он вздрогнул и перекрестился. Его ввели в заблуждение призраки, или бесы, несомненно, с самыми зловещими намерениями; он стал жертвой подозрительного колдовства. Выходило, что Аверуанский лес и впрямь заслуживал своей дурной славы.

Жерар собрался вернуться на тропинку, по которой шел прежде. Однако, когда он решил, что достиг места, откуда услышал женский вопль, оказалось, что тропинки нет и в помине. Да и лес вокруг неузнаваемо изменился. Листва уже не излучала весеннюю свежесть, но скорбно поникла, а деревья, которые теперь походили на кипарисы, стояли словно тронутые тлением или осенними холодами. Вместо журчащего ручья перед Жераром раскинулось озеро, мрачные и непроницаемые воды которого напоминали запекшуюся кровь, не отражавшую бурых стеблей осоки, что болтались, точно волосы самоубийцы, и гнилые стволы ив, нависшие над осокой.

Вне всяких сомнений, Жерар стал жертвой злого колдовства. Откликнувшись на призыв о помощи, он попал под власть наваждения, позволил завлечь себя в круг заклинания. Он не мог знать, какие чародейские или демонические силы пожелали испытать на нем свою власть, но понимал, что его положение угрожающее. Ища глазами осязаемое, телесное воплощение зла, Жерар сжал посох и взмолился всем святым, которых помнил.

Все вокруг выглядело необитаемым и безжизненным – в таких местах трупы назначают свидания бесам. Воздух застыл, не шевелился даже сухой лист; ни шороха травы или опавшей листвы, ни пения птиц, ни бормотания пчел, ни вздоха, ни плеска воды. Небо сероватого, трупного оттенка, казалось, никогда не знало солнца; неизменный холодный свет, лишенный лучей и теней, лился из неведомого источника неведомо куда.

Жерар внимательно окинул взглядом окрестности; чем пристальнее он всматривался, тем меньше они ему нравились: каждая новая неприятная деталь только подтверждала первоначальное впечатление. В лесу двигались огни, исчезавшие, стоило прищуриться; лица утопленников то всплывали, то опускались под воду, словно живые пузыри, не давая возможности рассмотреть их черты. Жерар гадал, откуда на том берегу взялся древний замок со множеством башенок, стенами уходящий в мертвые воды. От времени замок посерел, и казалось, что его неподвижная громада испокон веку высилась между затхлой стоячей водой и такими же затхлыми небесами. Замок был древнее, чем этот мир, старше, чем этот свет, ровесник страха и тьмы; и ужас, обитавший в нем, невидимый, но осязаемый, крался вдоль бастионов.

По всему выходило, что замок пуст, ибо с башенок и донжонов не свисало никаких флагов, но Жерар твердо знал – как если бы кто-то громко произнес предостережение вслух, – что это место и есть средоточие чар, под которые он попал. Жерара охватила паника, ему чудилось, будто он слышит шорох зловещих перьев и дьявольское бормотание. Жерар повернулся и бросился бежать.

Даже на бегу, несмотря на испуг и замешательство, он не забывал о Флоретте, гадая, ждет ли она его в условленном месте или ее вместе с компаньонами тоже обманом завлекли в это царство отвратительных иллюзий. Он снова принялся читать молитвы, прося святых спасти не только свою жизнь, но и жизнь Флоретты.

Лес, через который он бежал, представлял собой жуткий и запутанный лабиринт. Ни межевых столбов, ни следов людей и зверей; темные кипарисы и высохшие облетевшие деревья сгущались перед ним, как будто чья-то злобная воля воздвигала их у него на пути. Сучья, словно цепкие руки, пытались его схватить; трубадур мог поклясться, что они обвиваются вокруг него с силой и гибкостью живых существ. Жерар исступленно и отчаянно сражался с ними, и ему казалось, что ветви скрипят дьявольским смехом. Наконец, всхлипнув от облегчения, он выбрался на некое подобие тропы и припустил по ней в безумной надежде на спасение, словно за ним гнался сам нечистый; и спустя некоторое время снова оказался у озера, над тихими водами которого возвышались древние башни забытого временем замка. И снова он повернулся и побежал, и снова, после недолгих странствий и борьбы, обнаружил себя на берегу неумолимого озера.

Сердце упало в бездонную пучину ужаса и отчаяния; Жерар сдался и больше не предпринимал попыток сбежать. Воля его была сломлена, придавлена силой превосходящей воли, которая не собиралась терпеть жалких попыток сопротивления. Жерар подчинился, когда эта зловещая омерзительная сила повлекла его по кромке озера к маячившему впереди замку.

Подойдя ближе, Жерар заметил, что замок окружен рвом с такой же стоячей затхлой водой, покрытой радужной пленкой гниения. Подъемный мост был опущен, ворота открыты, словно в ожидании гостя. Людей по-прежнему не было видно, а стены серой громады хранили молчание, как и стены гробницы. Площадь и нависающий над ней главный донжон напоминали надгробие еще больше.

Подталкиваемый той же силой, что вела его вдоль берега, Жерар пересек мост и, миновав насупленный барбакан, вступил в пустой внутренний двор. Зарешеченные окна безучастно смотрели сверху вниз; открытая дверь таинственно маячила в дальнем углу двора, являя взору темный коридор. Подойдя к двери, Жерар заметил на пороге мужчину, хотя мог поклясться, что еще мгновение назад в дверном проеме никого не было.

Жерар перехватил посох; и, хотя разум твердил ему, что едва ли такое оружие сгодится против врага, наделенного сверхъестественными способностями, смутный инстинкт заставил храбро сжать посох в ладони.

Мужчина в дверях был невероятно высок, смертельно бледен и облачен в черный наряд, давным-давно вышедший из моды. На фоне синеватой бороды и трупной бледности кожи выделялись его алые губы. Такие же губы были у женщины, которая вместе со своими приспешниками растворилась в чистом воздухе, когда Жерар к ним приблизился. Бледные глаза мужчины мерцали, словно болотные огни; от его взгляда и холодной иронической усмешки на алых губах, скрывавшей бездну тайн, слишком жутких и омерзительных, чтобы явить их миру, Жерар содрогнулся.

– Я сеньор дю Маленбуа, – сказал мужчина.

Его тон был одновременно вкрадчивым и бесстрастным, и это лишь усилило недоверие, которое испытывал к нему юный трубадур. Когда губы хозяина замка разжались, Жерар заметил ряд неестественно мелких и заостренных зубов, словно у хищного зверька.

– Фортуна пожелала, чтобы вы стали моим гостем, – продолжил хозяин замка. – Едва ли мое смиренное гостеприимство удовлетворит ваш взыскательный вкус, и, вероятно, это скромное жилище покажется вам мрачноватым. Однако можете не сомневаться – мое радушие сколь бесхитростно, столь и искренне.

– Благодарю за вашу доброту, – ответил Жерар. – Но у меня назначена встреча, а я непостижимым образом заблудился в лесу. И я был бы крайне признателен вам, если бы вы указали мне дорогу в Вион. Неподалеку должна быть тропа, которую я умудрился потерять.

Просьба прозвучала жалко даже для его собственных ушей, а имя, которым представился хозяин, отозвалось в голове скорбным похоронным звоном, хотя Жерар не сразу понял, какие мрачные и потусторонние мысли оно навевает.

– К несчастью, между моим замком и Вионом дороги нет, – ответил хозяин. – Что до вашей встречи, ей суждено осуществиться в иных обстоятельствах и в ином месте, нежели было условлено. Я настаиваю на том, чтобы вы приняли мое приглашение. Умоляю вас, входите, только посох оставьте у двери. Больше он вам не понадобится.

Жерару показалось, что на губах хозяина появилась гримаса отвращения и неприязни; глаза скользнули по посоху с невнятной опаской. Его странная манера и то, как он подчеркнул последние слова, направило мысли Жерара в потустороннее русло, хотя ему не сразу удалось их сформулировать. Он решил, что ни за что на свете не расстанется с посохом, каким бы бесполезным ни казалось такое оружие против дьявольской природы врага. Поэтому трубадур сказал:

– Прошу снизойти к моей просьбе и позволить мне оставить посох. Я поклялся не выпускать его из правой ладони или хотя бы держать на расстоянии вытянутой руки, пока не убью двух гадюк.

– Странная клятва, – заметил хозяин. – Впрочем, как скажете. Можете сколько угодно таскать с собой эту деревянную палку.

Он резко отвернулся, сделав знак Жерару следовать за собой. Трубадур неохотно подчинился, бросив прощальный взор на безжизненные небеса и безлюдный двор. И не особенно удивился тому, что на замок внезапно опустилась подозрительная темнота – ни звезд, ни луны, – которая словно дожидалась, чтобы он вошел внутрь. Плотная, точно саван, душная и давящая, как мрак веками запечатанной гробницы; Жерар, переступая через порог, ощутил на плечах вполне осязаемую тяжесть, а горло сдавило от телесного и душевного волнения.

В сумрачном коридоре, по которому вел его хозяин, горели факелы, хотя Жерар представить не мог, как долго они горят и что служит топливом. Факелы давали мутный и рассеянный свет, таинственно и тревожно метались необъяснимо многочисленные тени, но само пламя горело ровно, как пламя свечей, что зажигают в память почивших в стоячем воздухе гробницы.

В конце коридора сеньор дю Маленбуа распахнул тяжелую дверь темного дерева. За ней оказалась столовая замка, где за длинным столом при свете таких же мутных факелов сидело несколько человек. В рассеянном свете их лица расплывались и искажались; Жерару привиделось, будто они мало чем отличаются от клубящихся теней. Тем не менее он сразу узнал компанию за столом, и его захлестнуло изумление.

За одним концом стола сидела женщина в изумрудном платье, которая так подозрительно исчезла между сосен после того, как Жерар откликнулся на ее призыв. С одной стороны стола он заметил очень бледную, перепуганную и несчастную Флоретту Кошен. Дальше, там, где полагалось сидеть домашней челяди, расположились слуга и служанка, которые сопровождали Флоретту на свидание с Жераром.

Сеньор дю Маленбуа обернулся к трубадуру с сардонической ухмылкой на устах.

– Полагаю, вы уже встречались с моими гостями, – промолвил он. – Однако вы еще не представлены моей супруге Агате, которая сидит во главе стола. Агата, имею честь представить Жерара де л’Отома, юного трубадура, славного добродетелью и талантом.

Хозяйка дома сухо кивнула и молча указала Жерару на кресло напротив Флоретты. Жерар повиновался, а сеньор дю Маленбуа по феодальному обычаю занял место во главе стола подле жены.

Только сейчас Жерар заметил слуг, которые входили и выходили, расставляя на столе вина и кушанья. Перемещались они бесшумно и с неестественной живостью, и почему-то было трудно разглядеть, во что они одеты. Казалось, слуги двигались в зловещих тенях извечных сумерек. И все же трубадура не оставляло чувство, что они слишком похожи на смуглых злодеев, которые исчезли вместе с женщиной в зеленом, когда он приблизился к ним среди сосен.

Трапеза напоминала поминки. Жерар ощущал непреодолимую скованность и удушливый страх; как ни хотелось ему хорошенько расспросить Флоретту и потребовать объяснений от хозяина и хозяйки, он был не в силах вымолвить ни слова и мог только смотреть на девушку, в чьих глазах читал то же беспомощное изумление и скованность, присущую ночным кошмарам. За всю трапезу сеньор дю Маленбуа с женой не перемолвились ни словом, лишь время от времени тайно и злобно переглядывались; слуга и служанка Флоретты были парализованы ужасом, словно птицы под гипнотическим и неумолимым взором змеи.

Яства отличались разнообразием и странными вкусами, древние вина, казалось, таили в своих желтых и лиловых глубинах непогашенный огонь давно похороненных столетий. Однако Жерар и Флоретта едва их пригубили; они заметили, что сеньор дю Маленбуа с женой и вовсе не притронулись ни к пище, ни к вину. Тени сгущались, движения слуг становились все призрачнее и неуловимее; затхлый воздух был напоен несказанной злобой, пропитан черной и смертоносной некромантией. Заглушая ароматы изысканных яств и букеты древних вин, сочился удушливый плесневый дух забытых гробниц, веками разлагавшихся забальзамированных тел, смешиваясь с эфемерным пряным благоуханием, которое, казалось, источала хозяйка шато. Жерар вспомнил истории из прошлого Аверуани, которые слышал во множестве, но которыми раньше пренебрегал; вспомнил рассказ о сеньоре дю Маленбуа и его жене, последних и самых свирепых представителях древнего рода, сотни лет назад похороненных в этом лесу, – их гробницу местные крестьяне до сих пор обходили стороной, ибо верили, что оба способны колдовать и после смерти. Жерар гадал, что́ затуманило его мозг и почему он не вспомнил об этом сразу, как только услышал имя. На ум пришли и другие истории, которые подтверждали его неосознанные подозрения насчет тех, чьим пленником он стал. Вдобавок Жерар вспомнил народные поверья о том, как использовать деревянный посох, и понял, почему сеньор дю Маленбуа велел ему оставить посох во дворе. Садясь за стол, Жерар положил посох рядом с собой; и сейчас вздохнул с облегчением, уверившись, что тот никуда не исчез. Тихо и незаметно он прижал посох к полу ногой.

Странная трапеза подошла к концу, хозяин с хозяйкой встали.

– Я отведу вас в ваши комнаты, – произнес сеньор дю Маленбуа, обводя гостей мрачным и загадочным взором. – Каждый может провести ночь в одиночестве, если пожелает. Впрочем, возможно, Флоретта Кошен захочет остаться со своей служанкой Анжеликой, а слуга Рауль переночует в комнате с мессиром Жераром.

Флоретта и трубадур согласились со вторым предложением. Мысль о том, чтобы провести одинокую ночь в замке вечной полуночи и невыразимой тайны, повергала в неописуемый ужас.

Четверо проследовали в свои комнаты по разным сторонам коридора, чьи глубины терялись в неверном свете факелов. Под грозным взглядом хозяина дома Флоретта и Жерар испуганно и неохотно обменялись пожеланиями доброй ночи. Не того они ждали от желанного свидания; обоих подавляли ужас их нынешнего положения и неотвратимые чары, жертвами которых они стали. Но не успел Жерар расстаться с Флореттой, как тут же принялся укорять себя за трусость – ему не следовало оставлять ее одну. Он подозревал, что его опоили, усыпив все его чувства. Жерар словно утратил собственную волю, и теперь им управляла воля чужая.

В комнате, которую выделили для Жерара и Рауля, стояли кушетка и громадная кровать с древними занавесками старинного фасона. Свечи с трудом рассеивали затхлый воздух мертвых веков, придавая комнате похоронный вид.

– Крепкого сна, – промолвил сеньор дю Маленбуа с улыбкой, такой же отвратительной, как и его вкрадчивый замогильный тон.

Трубадур и слуга вздохнули с громадным облегчением, когда он вышел и запер за собой обитую свинцом дверь. И даже когда услышали, как щелкнул в замке ключ, их облегчение не стало меньше.

Жерар обследовал комнату; подошел к маленькому, глубоко посаженному окну, за которым застыла ночная тьма, твердая и непроницаемая, словно замок был зарыт глубоко под землю и снаружи зарос плесенью. Затем, задыхаясь от гнева, вызванного расставанием с Флореттой, Жерар бросился к двери – он попытался выбить ее плечом, заколотил в нее кулаками, но все было тщетно. Наконец, осознав, что ведет себя глупо, трубадур обернулся к Раулю.

– Итак, Рауль, что ты обо всем этом думаешь? – спросил он.

Перед тем как ответить, Рауль перекрестился; на лице его отобразился смертельный ужас.

– Я думаю, мессир, – наконец ответил он, – что мы стали жертвами гибельного колдовства; и теперь вам, мне, юной госпоже Флоретте и Анжелике угрожает смертельная опасность – как телам, так и душам.

– Я думаю так же, – согласился Жерар. – Поэтому лучше, если мы будем спать по очереди, и тот, кто останется бодрствовать, не должен выпускать из рук мой грабовый посох, который я заострю кинжалом. Уверен, ты знаешь, как его применить, если кто-то захочет сюда войти; их нрав и намерения не вызывают сомнений. Мы находимся в замке, который не должен существовать, в гостях у человека, который мертв или якобы мертв двести с лишним лет. И не стоит лишний раз упоминать обыкновения этих созданий, когда они просыпаются.

– Да, мессир.

Рауль содрогнулся, однако затем с неослабным интересом наблюдал, как Жерар заостряет посох. Трубадур выстругал острый конец, сделав его похожим на острие копья, и тщательно спрятал стружку. Он даже вырезал посередине посоха крест в надежде, что это усилит его и убережет от злых чар. Затем, сжав посох в руках, Жерар уселся на кровать, откуда мог обозревать комнату в щель между занавесками.

– Можешь поспать первым, Рауль. – И Жерар показал на кушетку у двери.

Некоторое время они то и дело переговаривались. Выслушав историю про то, как Флоретта, Анжелика и Рауль встретили плачущую женщину среди сосен и затем не смогли отыскать дорогу обратно, трубадур заговорил о другом. Стремясь побороть мучительный страх за жизнь Флоретты, он стал лениво рассуждать об отвлеченных материях. Внезапно он понял, что Рауль уже не отвечает, и увидел, что слуга уснул на кушетке. В то же время на него самого, несмотря на всю его решимость, несмотря на зловещие страхи и дурные предчувствия, которые его не оставляли, начала наваливаться непреодолимая сонливость. Сквозь растущее отупение Жерар различал шорохи, будто в коридорах замка шелестели призрачные крылья; слышал отзвуки зловещих голосов, словно фамильяры спешили на зов колдунов; ему казалось, что даже в гробницах, башнях и удаленных покоях раздается топот ног злобных созданий, спешащих по своим тайным делам. Однако дремота окутывала его, словно черная сеть, безжалостно смыкаясь над его воспаленным воображением, унося тревоги и возбуждение.

Когда спустя долгое время Жерар проснулся, свечи догорели; печальный сумрачный день заглядывал в окно. Трубадур по-прежнему сжимал в руке посох и, хотя все еще чувствовал отупение после навалившейся странной дремоты, кажется, был невредим. Однако, выглянув из-за занавески, Жерар увидел, что смертельно бледный Рауль безжизненно поник на кушетке, словно жить ему оставалось недолго.

Жерар пересек комнату и склонился над слугой. На шее Рауля виднелась алая ранка, пульс был медленным и слабым, как будто слуга потерял большое количество крови. Он словно зачах и увял на глазах, а над кушеткой еще ощущалось пряное благоухание, которое за ужином источала хозяйка замка Агата.

Наконец Жерару удалось разбудить Рауля, но тот был слаб и вял. Он ничего не помнил о событиях минувшей ночи, и жалко было смотреть на слугу, когда он осознал, что с ним сделали, и пришел в ужас.

– Вы следующий, мессир! – воскликнул Рауль. – Эти вурдалаки будут держать нас тут своими нечестивыми чарами, пока не высосут досуха всю кровь до последней капли. Их заклинания имеют силу мандрагоры и сонных катайских зелий, и нет на свете человека, который сумел бы им противостоять.

Жерар толкнул дверь, и, к его удивлению, она оказалась не заперта. Вероятно, насытившись, жена хозяина утратила осторожность. В замке было очень тихо, и Жерару почудилось, что дух зла пребывает в покое; призрачные крылья, несущие зло и пагубу, ноги, что спешили по своим тайным злодейским делам, колдуны, призывающие фамильяров, и сами фамильяры на время погрузились в дрему.

Жерар вышел, на цыпочках пересек коридор и постучался в дверь комнаты, где ночевала Флоретта со служанкой. Полностью одетая Флоретта немедля ответила на его зов, и трубадур молча заключил ее в объятия, с нежной заботой всматриваясь в бледное личико. Через ее плечо Жерар заметил Анжелику, которая вяло сидела на кушетке; на шее красовалась такая же отметина, как у Рауля. Даже не выслушав Флоретту, трубадур понял, что события, которые случились с молодой госпожой и ее служанкой прошедшей ночью, ничем не отличались от их с Раулем ночных приключений.

Пока он утешал Флоретту, его мысли обратились к весьма занятному вопросу. Замок спал; вероятнее всего, сеньор дю Маленбуа с супругой также пребывали в блаженном забытьи после ночного пира, которым, несомненно, насладились вдоволь. Жерар рисовал себе картину их сна, размышляя о том, какие преимущества можно извлечь из их забытья.

– Не унывай, моя милая, – сказал он Флоретте. – Сдается мне, что вскоре мы вырвемся из этих отвратительных колдовских сетей. Однако мне придется на время оставить тебя, чтобы переговорить с Раулем, – я рассчитываю на его помощь.

Он вернулся в свою комнату. Слуга, сидя на кушетке, крестился дрожащей рукой и глухим, слабым голосом бормотал молитвы.

– Рауль, – твердо сказал слуге трубадур, – ты должен собраться и последовать за мной. Внутри мрачных стен, что нас окружают, темных старинных коридоров, высоких башен и массивных бастионов есть единственное место, которое существует на самом деле, ибо все остальное – иллюзия. Мы должны отыскать это место и поступить так, как надлежит истым и доблестным христианам. Идем, обыщем замок, пока его хозяева не воспряли от своей вурдалачьей летаргии.

Жерар двинулся в путь окольными коридорами с решительностью и быстротой, которые свидетельствовали о продуманности его плана. В уме он нарисовал зубчатые стены и башни, виденные накануне вечером, и преисполнился уверенности, что большой донжон, который был центром и краеугольным камнем замка, и есть то место, которое он ищет. С заостренным посохом в руке, с обескровленным Раулем, который плелся за ним по пятам, Жерар преодолел множество тайных комнат и окон, слепо глядевших на внутренний двор, пока не добрался до нижнего этажа донжона.

То была большая пустая комната, сложенная целиком из камня. Свет проникал в нее только через бойницы, вырубленные для лучников в стенах. В комнате висел полумрак, но Жерар сумел разглядеть мерцающие очертания необычного предмета, который возвышался посреди комнаты. Там стояла гробница из мрамора; приблизившись, он увидел, что гробница изрядно потрепана непогодой и покрыта серо-желтыми лишайниками, которые растут только при солнечном свете. Чтобы приподнять массивную плиту вдвое шире обычной, требовались усилия двух человек.

Рауль с глупым видом уставился на гробницу.

– А теперь что, мессир? – спросил он.

– Ты и я, Рауль, вторгнемся в спальню наших хозяев.

Следуя указаниям Жерара, Рауль взялся за один край плиты, а трубадур ухватился за другой. Применив титанические усилия, напрягая все мышцы и кости, они попытались пошевелить плиту, но она едва сдвинулась. В конце концов, навалившись вдвоем на один край, они сумели ее наклонить, и плита рухнула на пол с ужасающим грохотом. Внутри в открытых гробах лежали и спали сном младенцев сеньор Юг дю Маленбуа и его жена Агата; безмятежная злоба и притихшая свирепость застыли на их лицах, а губы от недавно выпитой крови были еще ярче, чем прежде.

Не помедлив ни секунды, Жерар вонзил острый конец посоха в грудь сеньора дю Маленбуа, и тело рассыпалось, словно было вылеплено из пепла и раскрашено, чтобы придать ему сходство с человеком; слабый запах древнего тления коснулся ноздрей Жерара. Затем трубадур тем же посохом пронзил грудь Агаты. И одновременно с хозяйкой замка и стены, и пол донжона рассеялись, точно зловещий пар, расползлись в стороны с беззвучным грохотом. Испытывая неописуемое головокружение, Жерар и Рауль смятенно наблюдали, как целый замок исчез, словно башни и укрепления унесла буря давно минувших дней; затхлое озеро и его гнилостные берега больше не тревожили их взора. Они стояли посреди леса в лучах послеполуденного солнца, а от замка осталась только заросшая лишайником распахнутая гробница. Флоретта со служанкой стояли на некотором отдалении, и Жерар бросился к дочке торговца и заключил ее в объятия. Флоретта изумленно оглядывалась, словно выбралась из лабиринта дурного сна и очень рада, что все обошлось.

– Я думаю, моя милая, – сказал Жерар, – что наше следующее свидание не омрачится присутствием сеньора дю Маленбуа и его супруги.

Однако Флоретта пребывала в таком смятении, что сумела ответить на его слова только поцелуем.