Я вовсе не намерен хвастаться тем, что малодушие никогда не входило в число моих недостатков. Да и какой смысл, если учесть мой почтенный послужной список эфирного пилота шести межпланетных экспедиций? Но скажу вам одно: на Венеру я больше не вернусь ни при каких обстоятельствах – ни ради платины и радия в ее горных склонах, ни ради целебных смол, пыльцы и растительной амбры ее лесов. Всегда найдутся другие, готовые рискнуть собственной жизнью и рассудком на венерианских факториях, или глупцы, что еще попытаются совершить кругосветное путешествие вокруг планеты, полной невиданных опасностей. Но я уже отдал свой долг сполна и убедился на собственной шкуре, что Венера – не для человеческих нервов или разума. Одного только омерзительного многообразия ее перегретых джунглей хватило бы любому, не говоря уже о гибели многих поселений, напрочь стертых с лица планеты за время между отлетом одного космического транспорта и прибытием следующего. Нет, Венера не предназначена для человека. Если все еще сомневаетесь, послушайте мой рассказ.

Я участвовал в первой венерианской экспедиции под командованием адмирала Карфакса в 1977 году. Тогда мы смогли всего лишь совершить посадку, после чего пришлось возвращаться на Землю из-за серьезного просчета, приведшего к нехватке кислорода. Как выяснилось, подолгу дышать плотным, насыщенным паром воздухом Венеры небезопасно, а мы не могли позволить себе перерасход содержимого наших цистерн. В 1979 году мы вернулись на планету, на этот раз полностью экипированные для того, чтобы достойно встретить любые непредвиденные случайности. Мы высадились на высоком плато недалеко от экватора. Это плато, относительно свободное от пагубной флоры и фауны бескрайних парны́х джунглей, стало базой для наших исследований.

Адмирал Карфакс оказал мне честь, поручив управлять планетарным катером, детали которого были извлечены из брюха громадного космического корабля и собраны воедино уже на поверхности планеты. Я, Ричард Хармон, был всего лишь инженером, третьим помощником пилота, и не претендовал на известность в научных кругах, зато компанию мне составляли четверо всемирно известных специалистов: ботаник Джон Эшли, геолог Аристид Роше, зоолог Роберт Мэнвилл и глава Межпланетной разведки Хьюго Маркхайм. Карфакс и остальные шестнадцать участников экспедиции должны были оставаться на космическом корабле, пока мы не вернемся с отчетом. Нам предстояло лететь вдоль экватора, делая частые посадки для подробных наблюдений, и по возможности совершить полный виток вокруг планеты. В наше отсутствие планировалось собрать второй катер для меридионального путешествия через полюса.

Катер принадлежал к тому типу летательных аппаратов, которые теперь широко используются для полетов на любой высоте в пределах земной атмосферы. Изготовленный из закаленного неонином алюминия, просторный и удобный, с иллюминаторами из синтетического хрусталя прочнее стали, он герметично закрывался. На нем имелись как обычные двигатели, приводимые в действие силой взрывной атомной энергии, так и резервные старые электросолнечные турбины на случай чрезвычайной ситуации. Катер был снабжен системами обогрева и охлаждения и вооружен электронными пулеметами сорокамильной дальности стрельбы. С собой у нас имелся богатый арсенал личного оружия – инфракрасных гранат, тепловых трубок и нуль-трубок, – поскольку никто не знал, какие враждебные формы жизни могут нам встретиться. Оружие это относилось к числу самых смертоносных приспособлений из всех, когда-либо изобретенных человеком, и даже ребенок мог бы с его помощью уничтожить целую армию. Однако сейчас его действенность вызывает у меня лишь улыбку…

Плато, на котором мы высадились, находилось высоко в горах. Мы назвали их Пурпурными, потому что они от подножия до вершины поросли огромными двухфутовыми лишайниками, окрашенными в сочный цвет тирского пурпура. Подобные же участки имелись и на самом плато, где слой почвы был слишком тонок, чтобы питать более развитые и сложные растительные формы. Именно здесь, посреди поля лишайников, среди многочисленных гейзеров и фантастических рогатых вершин, появлявшихся и исчезавших в атмосферных испарениях, мы и расположились. Но даже тут нам приходилось надевать охлаждающие скафандры и кислородные баллоны каждый раз, когда мы выходили из корабля, – иначе мы обварились бы в считаные минуты, а неземные газы в местном воздухе быстро бы нас прикончили. Собирать в таких условиях катер было занятно – в громадных надутых скафандрах и масках из зеленого витролиума мы, вероятно, напоминали команду демонов, что изнемогают от трудов в дыму Геенны.

Никогда не забуду тот час, когда пятеро из нас, отобранные для первого рейса, вошли в катер, попрощавшись с адмиралом Карфаксом и остальными участниками экспедиции. Отчего-то волновались мы еще больше, чем в тот день, когда наше путешествие через звездное пространство только начиналось. По сравнению с ним двадцать три тысячи миль предполагаемой кругосветки выглядели сущей мелочью, но кто бы мог представить, какие невероятные чудеса и диковины неведомой жизни мы обнаружим! Если бы мы только знали правду… впрочем, нам повезло, что мы не могли ее знать…

Двигаясь очень медленно, почти над самой поверхностью, мы покинули плато и, пролетев через заросшее джунглями ущелье, спустились к экваториальным равнинам. Порой, даже когда мы почти задевали верхушки деревьев, нас окутывали клубящиеся громады облаков; иногда попадались просветы, где видимость, хоть и туманная, составляла несколько миль, а временами нам даже удавалось различить сверкание добела раскаленного распухшего солнца, постоянно висевшего в зените.

О растительности внизу мы имели только смутное представление. Выглядела она сплошной мешаниной голубоватых, белесых, зеленых, розовато-лиловых и шафранных красок с примесью нефритовых оттенков. Но мы видели, что в основном там росли гигантские хвощи и травы, а не привычные деревья. Долгое время мы тщетно искали открытое пространство, где можно было бы высадиться и начать исследования.

После одного или двух часов полета над сплошными джунглями мы пересекли огромную реку, где вода, судя по витым столбам пара, была близка к точке кипения. Здесь мы смогли измерить высоту джунглей, поскольку берега реки поросли титаническими тростниками, чьи стволы, состоявшие из сегментов длиною по десять ярдов, вздымались на сотню ярдов ввысь из густой тени росших за ними папоротников, похожих на пальмы. Но даже тут нам не удалось отыскать места для посадки. Мы пересекли несколько других рек, в сравнении с которыми Амазонка могла бы показаться летним ручейком, и еще с час летели над бескрайним дымящимся лесом, прежде чем обнаружили свободный участок суши.

Этот просвет, извилистая просека в джунглях, заинтересовал нас с первого взгляда. Начало и конец ее терялись в облаках пара. Пурпурная почва выглядела ровной и гладкой, будто ее недавно расчистили легионом паровых катков. Открытие чрезвычайно взволновало нас – неужели это работа разумных созданий? Следов разумной жизни мы пока что не встречали.

Я мягко опустил катер на просеку, неподалеку от края джунглей, а затем, облачившись в охлаждающие скафандры и вооружившись тепловыми трубками, мы открыли люк из семидюймового хрусталя и вышли наружу.

Изумление пред лесом, который окружал просеку, полностью затмило все наши вопросы по поводу ее происхождения. Даже не знаю, как описать, на что он был похож, – самые буйные тропические джунгли на Земле по сравнению с ним показались бы скромной грядкой кукурузы. Изобилие этого леса ошеломляло, пугало и поражало – настолько оно было чрезмерным, напирая, набухая и нарастая прямо у нас на виду. Жизнь здесь была повсюду – она бурлила, взрывалась, зарождалась, плодилась и разлагалась. Честное слово, там все вырастало и увядало прямо на наших глазах, как в замедленной киносъемке. Разнообразие это было настоящим кошмаром ботаника. Эшли ругался как портовый грузчик, пытаясь классифицировать найденные образцы. У Мэнвилла тоже возникли проблемы – по этому чудовищному лесу шлепало, ползало, бродило и летало невероятное количество неведомых животных.

Я боюсь даже описывать некоторые из этих растений. Вполне хватило бы и гигантских, нависающих, подобно пальмам, папоротников с толстобрюхими листьями нездорового розовато-лилового цвета. И это я молчу про мелочь, которая росла под ними или прямо из их стволов и сочленений! Половина – какие-то неописуемые паразиты, многие по-настоящему плотоядны. Колокола цветов размером с винную бочку обрызгивали парализующей жидкостью все вокруг, и мы видели под ними гниющие трупы летающих ящеров и странных безногих зверей; из их разлагающейся плоти прорастали семена. Нам встречалась растительная паутина, похожая на сплетение волосатых зеленых веревок, в которой извивались неведомые плененные твари. Были там обширные, похожие на болота скопления белых и желтых губчатых грибов, грозившие засосать любое неосторожное существо, осмелившееся ступить на эту массу. Мы видели гротескные орхидеи, укоренявшиеся исключительно в телах животных, так что многие из встреченных нами представителей фауны были украшены цветочными паразитами.

Мы все были вооружены тепловыми трубками, но заходить слишком далеко в джунгли не осмеливались. Повсюду вокруг нас вздымались ввысь все новые растения, и казалось, будто вся местная жизнь, как растительная, так и животная, проявляет к нам гастрономический интерес. Нам приходилось направлять тепловые трубки на всевозможные щупальца и ветви, пытавшиеся обвиться вокруг нас, а наши скафандры густо усыпала белая пыльца плотоядных цветов, которая, попадая на беспомощных монстров, действовала как наркоз. Однажды в зарослях папоротников над нами неожиданно нависло настоящее страшилище с головой и передними ногами как у динозавра, но, когда мы направили на него лучи наших тепловых трубок и его бронированная шкура зашипела, оно убежало с оглушительным ревом, круша тростники. Нас преследовали длинноногие твари, похожие на змей, крупнее анаконды, столь злобные и многочисленные, что мы едва отбились от них, после чего предпочли больше не рисковать и отступили в катер.

Вновь выйдя на просеку, где почва еще несколько минут назад была голой, мы увидели, что на ней появились ростки. При такой скорости их роста катер мог через час-другой полностью затеряться в джунглях. О загадке просеки мы почти успели забыть, но теперь она вновь напомнила о себе.

– Хармон, эту просеку, вероятно, проложили не больше часа назад! – воскликнул Мэнвилл, когда мы следом за остальными забирались в катер.

– И если мы последуем вдоль нее, – ответил я, – то вскоре выясним, кто или что ее прокладывает. Ну что, хотите на экскурсию? – обратился я ко всем четверым, закрывая люк.

Возражать никто не стал, хотя исследование просеки означало отклонение от намеченного курса. Все мы сгорали от любопытства – никто не мог даже предположить, что оставило за собой след шириной в милю. Но мы не знали, в каком направлении нам следует лететь.

Я запустил двигатели, и под привычный гул распада атомов углерода в цилиндрах под нами катер поднялся на высоту верхушек папоротников, после чего я направил его в ту сторону, куда указывал его нос. Вскоре выяснилось, что мы на неверном пути, поскольку новая растительность внизу становилась все выше и гуще, словно могучие джунгли стремились заполнить возникшую пустоту. Я развернул катер, и мы полетели обратно.

Вряд ли мы обменялись хоть полудюжиной слов, пока летели вдоль просеки, наблюдая, как становятся все ниже верхушки растений. И вот снова появилась голая пурпурная почва. Мы понятия не имели, что́ нам предстоит найти, и от волнения не решались даже строить догадки. Охотно признаюсь, что я слегка нервничал, – того, что мы уже видели в лесу, вкупе с громадной просекой, которую не могла бы проложить никакая земная техника, вполне хватило бы, чтобы вывести человека из равновесия. Говорю же, я не трус. Мне не раз доводилось сталкиваться с внеземными опасностями, и я встречал их не дрогнув. Но, уже подозревал я, все, что нас окружало, прежде не мог увидеть и даже вообразить никто из землян. От чудовищного изобилия этих джунглей у меня подкатывал комок к горлу. Какое же существо могло расчистить их, подобно комбайну в пшеничном поле?

Я наблюдал за окутанным паром пейзажем через следящий прибор, остальные же прильнули к хрустальным иллюминаторам. Пока что мы не видели ничего необычного, но я подметил, что катер движется все быстрее. Я не добавлял мощности – мы летели медленно, делая не больше ста пятидесяти миль в час, но скорость росла, будто нас подхватил некий грандиозный воздушный поток или магнитная сила.

Облака пара, прежде закрывавшие обзор, теперь заклубились по бокам, и мы видели на много миль впереди. По-моему, странное создание мы заметили одновременно, но с полминуты все потрясенно молчали, и лишь затем Мэнвилл едва слышно пробормотал:

– Господи, что это?

Впереди, на расстоянии не больше полумили, просека была целиком заполнена ползущей массой воспаленного розового цвета, как земляной червь, и она возвышалась над джунглями подобно отвесной скале. Видно было, что она удаляется от нас – уползает через лес. Студенистая, как медуза, она поднималась и опадала, ритмично расширяясь и сокращаясь, и каждая ее пульсация сопровождалась заметным потемнением окраса.

– Жизнь! – прошептал Мэнвилл. – Неизвестная форма жизни, да еще такого размера!

Катер мчался к червеобразной массе со скоростью больше двухсот миль в час. Еще мгновение, и мы бы нырнули в эту пульсирующую стену. Я рванул штурвал, мы свернули влево и со странной медлительностью поднялись над джунглями. Неповоротливость катера меня встревожила, особенно с учетом нашей скорости всего минуту назад. Казалось, будто мы сражаемся с некоей внезапно возникшей новой гравитационной силой.

При виде открывшейся внизу картины нас едва не затошнило. Живая субстанция тянулась на многие мили, и дальний ее конец терялся в облаках пара. Она двигалась быстрее, чем мог бы бежать человек, а ее жуткие пульсации напоминали дыхание. У нее отсутствовали отростки и вообще любые различимые органы, но мы точно знали, что перед нами живое существо, обладающее сознанием.

– Подлетим ближе, – шепнул Мэнвилл. В голосе звучал ужас, но научное любопытство все же взяло верх.

Я направил катер под углом вниз, ощутив, как усилилась странная тяга, с которой мы сражались. Пришлось дать задний ход и прибавить мощности, чтобы машина не рухнула, и мы зависли в ста ярдах, наблюдая за розовой массой, которая текла под нами, точно блестящая гладь чудовищной реки.

– Voyez![2] – крикнул Роше, который предпочитал изъясняться на родном языке, хотя знал английский не хуже нас.

Ниже катера над массой кружила пара чудовищ, огромных, как птеродактили. Казалось, они тоже борются с могучей силой, увлекавшей их вниз. Сквозь герметичные звуковые клапаны мы слышали громкое хлопанье громадных крыльев. Животные изо всех сил пытались подняться выше, но розовая поверхность тянула к себе неумолимо. Когда они приблизились, на поверхности массы поднялась могучая волна, а в глубокой, похожей на пасть впадине у ее основания начала выделяться и собираться в лужу бесцветная жидкость. Затем волна накрыла сопротивляющихся чудовищ, вобрала их в себя, опала, выровнялась и вновь запульсировала.

Мы немного подождали; и тут я понял, что масса больше не течет вперед. Она совершенно застыла, если не считать странной пульсации. Но отчего-то в ее покое чувствовалась смертельная угроза, будто масса наблюдала за нами или о чем-то размышляла. У нее не было глаз, не было ушей и вообще никаких органов чувств, но мне вдруг почудилось, что каким-то непостижимым образом она осознает наше присутствие и внимательно нас изучает.

Внезапно я понял, что она зашевелилась. Медленно и незаметно она поднималась к нам, превращаясь в гигантский гребень, а у его подножия, как и незадолго до того, вновь начала собираться лужа прозрачной жидкости.

Катер покачнулся, рискуя упасть. Притяжение, похожее на магнитное, усилилось. Я врубил мощность до отказа, мы начали мучительно, медленно подниматься, и тогда гребень рванулся вверх: колонна из розовой массы возникла рядом с нами и зловеще накренилась в сторону катера.

Прежде чем она успела до нас дотянуться, Мэнвилл схватился за ручку, управлявшую пулеметом, и выпустил поток дезинтегрирующих зарядов; нависшая над нами угроза растаяла, точно облако. Пирамидальное основание усеченной теперь колонны скорчилось, содрогнулось, осело и опять разгладилось. Катер взмыл с головокружительной скоростью, будто освободившись от тяжкого груза. Поднявшись на высоту, которую я счел безопасной, мы полетели вдоль края массы, надеясь определить, как далеко та простирается. Она вновь пришла в движение и поползла под нами с прежней скоростью.

Не знаю, на сколько миль она тянулась сквозь чудовищные джунгли, подобно леднику из червеподобной плоти. Говорю же, от одного взгляда на нее у меня что-то не то приключалось под ложечкой. У этой клятой массы не было ни головы, ни хвоста, мы так и не увидели никаких выраженных органов: то было беспорядочное скопление протоплазменных клеток, но уровень их организации мог пошатнуть все представления о биологии. Мэнвилл от восторга был вне себя, остальных же зрелище так потрясло и ошеломило, что мы уже сомневались, реально ли это существо вообще или у нас галлюцинации расстроенных нервов, вызванные воздействием неких неизвестных планетарных сил.

Короче, в итоге мы добрались туда, где розовая волна проедала себе дорогу через джунгли. Она крушила и поглощала все на своем пути: папоротники в четыреста футов высотой, гигантские травы, плотоядные растения и их жертв, летающих, ползающих, ковыляющих и шагающих чудовищ всех разновидностей. И все это происходило почти беззвучно – слышался только тихий шум, словно журчала ленивая речка, да треск и шорох падающих деревьев.

– Пожалуй, надо лететь дальше, – с сожалением заметил Мэнвилл. – Мне бы хотелось взять на анализ кусочек этой твари, но мы же видели, на что она способна; я не стану просить тебя рисковать катером.

– Да, – согласился я, – ничего не поделаешь. Так что, джентльмены, если вы не против, мы продолжим наш прерванный полет.

Я направил катер обратно в сторону экватора и набрал приличную скорость.

– Господи, эта тварь нас преследует! – минутой позже воскликнул Мэнвилл, глядя в кормовой иллюминатор.

Сосредоточившись на управлении катером, я перестал следить за розовой массой и теперь, взглянув в обзорный прибор, увидел, что она развернулась и ползет за нами, прибавляя темп – иначе мы бы уже давно потеряли ее из виду.

Всем нам стало основательно не по себе, уверяю вас. Но нелепо было предположить, что это создание способно нас догнать. Мы легко оторвались бы даже на своей нынешней умеренной скорости, а при необходимости могли разогнаться втрое или подняться в более высокие слои атмосферы. И тем не менее ощущение было не из приятных.

Вскоре мы нырнули в пояс густого тумана и потеряли нашего преследователя из виду. Должно быть, мы пересекали некое подобие болота, поскольку в просветах внизу, среди петляющих потоков кипящей жидкости, мелькали титанических размеров тростники и гигантские водные растения. Мы слышали рев неведомых левиафанов и видели в тумане их чудовищные головы на длиннющих шеях. Однажды катер залили кипящие брызги болотного гейзера или вулкана, и некоторое время пришлось лететь вслепую. Затем мы пересекли озеро горящей нефти или минеральной смолы, над которым поднимались языки пламени высотой в полмили, и температура неприятно повысилась, несмотря на нашу систему охлаждения. Пролетев над еще несколькими окутанными паром болотами, мы через час или два наконец вынырнули из тумана, и под нами вновь появились увенчанные широкими листьями верхушки папоротников и пальм.

Полет над джунглями напоминал какой-то бесконечный гашишный дурман. Они длились и длились, неизменные, лишенные границ и горизонта, а туманное сияние белого распухшего солнца в зените превратилось в изматывающую пытку. Все мы страшно устали, в первую очередь от нервного напряжения. Мэнвилл и Роше заснули, Маркхайм то и дело клевал носом, и я уже подыскивал место, где бы безопасно посадить катер и вздремнуть самому. Можно было поставить его на автоматическое управление, сохранив заданный курс, но не хотелось ничего упустить, а тем более рисковать столкнуться с каким-нибудь высокогорным хребтом.

Но, в общем, подходящей посадочной площадки в этой нескончаемой чаще циклопических растений не попадалось. Мы летели дальше, а меня все сильнее клонило в сон. Внезапно в клубящемся тумане впереди смутно забрезжили невысокие горы. Голые остроконечные вершины и длинные утесы черного камня были почти полностью покрыты красными и желтыми лишайниками выше вереска. Вроде вполне мирно и пустынно. Посадив катер на ровный каменный уступ одного из утесов, я заснул еще до того, как смолк шум двигателя.

Не скажу наверняка, что меня разбудило, но я вдруг резко сел, отчетливо ощущая что-то неладное. Оглянулся на своих товарищей – те мирно дремали. А затем я посмотрел на следящие приборы, отображавшие весь пейзаж вокруг.

Сперва я не поверил своим глазам – позади нас на утес взобрался ледник цвета розового червя и теперь голым, гигантским, текучим обрывом нависал над катером. Громадная масса тянула исполинские руки по бокам от нас, точно силилась окружить. Пульсируя и сгущаясь, она затмевала туманное небо, а пасти, что разверзались у нее спереди, истекали ручьями бесцветной жидкости. Я потерял несколько драгоценных секунд, прежде чем сумел запустить атомные двигатели, а когда катер поднялся, верхушка омерзительного холма вытянулась, рухнула, подобно гребню накатившей волны, и целиком окутала катер своей плотью. От обрушившегося на нас удара мы, кренясь и кувыркаясь, рухнули вниз, будто в океанскую впадину, и в катере наступила кромешная тьма, пока я не включил освещение.

Эта невероятная волна всасывала нашу машину, и та вставала носом к земле. Во всю глотку бессвязно что-то командуя проснувшимся товарищам, я врубил цилиндры на полную мощность и вдобавок запустил электросолнечные турбины. Казалось, будто борта и потолок рвущегося на свободу катера прогнулись внутрь от страшного давления. Мои товарищи бросились к пулеметам; электрические заряды залпами молний рвали поглотившую нас массу. Мы продирались наружу буквально с боем, разворачивая каждое орудие туда-сюда до упора. Не знаю, как нам это удалось, но давление начало ослабевать, в кормовых иллюминаторах замерцал свет, и наконец, кренясь и раскачиваясь, мы вырвались на свободу. Однако, едва появился свет, что-то потекло с потолка на мои голые руки – тонкий ручеек прозрачной, как вода, жидкости; она обжигала, подобно купоросу, и от мучительной боли в разъеденной плоти я чуть не упал в обморок. Раздался чей-то крик и грохот падения, и, обернувшись, я увидел, как Мэнвилл корчится на полу под непрекращающейся капелью едкой жидкости. В крыше и бортах катера появились дыры, и они расширялись с каждой минутой. Эта омерзительная жидкость, видимо, служила чудовищу слюной и пищеварительным соком и разъедала закаленный металл; еще чуть-чуть – и нам бы настала крышка.

Следующие несколько минут оказались хуже целой стаи кошмаров. Чтобы преодолеть притяжение этой адской живой субстанции, не хватало даже двойных мощностей катера и непрерывного обстрела из пулеметов, которые ее дырявили. К тому же в катер сквозь дыры хлынула венерианская атмосфера, отчего дышать становилось нечем. Системам охлаждения тоже, по сути, пришел конец, и все мы изнемогали от жары и испарений, пока по очереди не облачились в герметичные изолирующие скафандры. Мэнвилл перестал корчиться, и мы поняли, что он мертв. Мы не осмеливались бы смотреть на него, даже если бы успевали, – едкая жидкость растворила половину его лица и тела.

Постепенно поднимаясь все выше, мы наконец увидели сверху эту кошмарную тварь, которая чуть нас не пожрала. Она растянулась на многие мили по склону горы, а дальний ее конец скрывался где-то внизу, в джунглях. Учитывая расстояние, которое мы одолели, казалось невозможным, что это та же самая живая масса, которую мы встретили вначале. Сказать не берусь, но она, судя по всему, каким-то образом почуяла нас, а восхождение на гору ее не смутило. Или, может, она привычна лазать по горам. Так или иначе, отделаться от нее оказалось непросто, поскольку огонь из пулеметов оставлял в ней лишь мелкие отверстия, которые тут же затягивались. А когда мы с доблестно отвоеванной высоты бросали в нее гранаты, она только чуть явственнее пульсировала, сильнее волновалась и краснела как рак, будто злилась. И когда мы полетели обратным курсом, к джунглям и болотам за ними, проклятая тварь задом поползла за нами по заросшему лишайниками склону. Было очевидно, что она от нас не отступится.

Меня шатало в кресле от боли в обожженных руках, и я с трудом удерживал курс. Мы больше не могли продолжать облет Венеры, и нам не оставалось ничего иного, кроме возвращения в Пурпурные горы.

Мы летели на предельной скорости, но ползучая живая масса – протоплазма, организм или что это было – ползла с нами наперегонки, оставляя в джунглях опустошенную полосу шириной в милю. В конце концов нам удалось от нее оторваться, хотя и не слишком. Она постоянно висела у нас на хвосте, и от ее вида нас все больше тошнило.

Внезапно мы увидели, что тварь перестала нас преследовать и резко свернула в сторону.

– Это что вдруг случилось?! – воскликнул Маркхайм.

Нас так удивило прекращение погони, что я остановил катер, и мы зависли в воздухе, пытаясь понять, что произошло.

И тут мы увидели. Другая бескрайняя масса, на этот раз грязно-серая, ползла через джунгли навстречу розовой. Сблизившись, они поднялись отвесными столпами, точно сражающиеся змеи, а затем сошлись и начали на наших глазах пожирать друг друга. Верх брала то одна, то другая тварь; они перетекали взад и вперед по огромной территории, где почти мгновенно растворилась вся растительность. Наконец розовая масса, похоже, одержала решительную победу; она изливалась все дальше и дальше, поглощая серую и оттесняя ее назад. Тут мы бросили наблюдать и полетели дальше к Пурпурным горам.

От этого полета у меня не осталось отчетливых воспоминаний – только мешанина раскаленных паров, бескрайних дымящихся лесов, пылающих озер битума и вулканически фонтанирующих болот. Казалось, я пребывал в качкой вечности боли, тошноты, головокружения, а под конец – неистового бреда, когда все окружающее воспринималось лишь урывками. Не знаю, как я держался, как не сбился с курса, – вероятно, надо сказать спасибо подсознанию. Другие чувствовали себя не лучше и ничем не могли мне помочь. В бреду я сражался с бесформенным чудовищем, а придя в себя после целой дюжины эпох безрезультатной борьбы, я увидел, как впереди вздымаются из пара рогатые вершины Пурпурных гор. Словно в тумане, я направил машину над заросшим джунглями ущельем и через плато, а затем пылающие небеса сменились морем черноты, что унесло меня в бездну забытья в тот самый момент, когда я посадил катер рядом со сверкающим корпусом эфирного корабля.

Каким-то образом, мучительно и смутно, мне все же удалось выплыть из этого моря мрака. Чтобы полностью оправиться, мне как будто потребовались многие часы, а сам процесс оказался болезнен и бестолков, словно мозг отказывался функционировать. Когда я наконец очнулся на своей койке на эфирном корабле, рядом стояли адмирал Карфакс и трое врачей экспедиции, а также Маркхайм и Роше. Мне сказали, что я провалялся в беспамятстве пятьдесят часов, чему виной, по их мнению, в том числе противоестественное нервное перенапряжение и шок. Обе мои руки ужасно пострадали от едкой жидкости. Левую пришлось ампутировать у локтя, и лишь искусное лечение спасло от той же судьбы правую. Мои товарищи, тоже насквозь больные, оставались в сознании и рассказали о наших невероятных приключениях.

– Не понимаю, как вы управляли катером, – сказал Карфакс.

Это замечание нашего немногословного и скупого на похвалы командира было все равно что почетная медаль.

Правую руку пришлось долго лечить, и окончательно вылечить не удалось; мускульная сила и рефлексы уже не те, и ни авиации, ни космоса мне не видать. Впрочем, я и тогда особо не жалел; нервам моим крепко досталось, и я был только рад, что теперь поработает кто-нибудь другой. Когда проеденные кислотой дыры в обшивке катера заделали металлом, расплавленным с помощью наших тепловых трубок, в полет вдоль экватора отправилась новая исследовательская группа.

Мы прождали сто с лишним часов на плато в Пурпурных горах, но катер не вернулся. Радиосвязь с ним прервалась по прошествии первых девяти часов. Мы собрали второй катер, на котором вылетел сам адмирал Карфакс; Маркхайм и Роше настояли на том, чтобы отправиться вместе с ним. Мы поддерживали связь с катером, пока он не приблизился к огромной зоне тундры, где заканчивается освещенное солнцем полушарие Венеры и начинаются замерзшие царства вечных сумерек и тьмы. Не могу даже сказать, сколько раз путешественникам довелось увидеть те самые движущиеся живые массы, что проедали себе путь сквозь джунгли или выползали из парны́х венерианских морей, которые их породили. Никаких следов первого катера обнаружить не удалось. Затем рапорты по радио прекратились, и оставшихся в эфирном корабле людей объял ужас.

Огромный корабль был плохо приспособлен для горизонтального полета в атмосфере. Но мы все же отправились на поиски исследователей, хотя все понимали, что от них уже ничего не осталось. Не стану вдаваться в подробности – того, что мы видели, вполне хватило, чтобы у нас постоянно выворачивались наизнанку желудки, но даже эти живые кошмары выглядели прелестными очаровашками по сравнению с тем, что встретилось нам в свете прожекторов на темной стороне планеты… Так или иначе, в конце концов мы сдались и вернулись на Землю, и лично меня вполне устраивает перспектива более не покидать ее твердь. Пусть другие исследуют Венеру и работают на ее рудниках и плантациях. Уж я-то знаю, какова судьба пропавших экспедиций и их кораблей. И знаю, что случилось со складами неомарганцевой стали, которые исчезли без следа, а на их месте вновь выросли джунгли.