В Рождественскую ночь не стало Николая Петровича Шмелёва.

Эта потеря стала для нас с отцом невосполнимой утратой. Из всех интеллектуалов, с которыми нам доводилось общаться, он был не просто интеллигентным, но и душевным человеком. Николая Петровича я знала как близкого друга отца и нашей семьи много-много лет. Я любила присутствовать при их встречах, т. к. это было всегда интересно и увлекательно. Иногда они спорили, а иногда просто говорили по душам. Но часто эти задушевные беседы носили весьма острый и полемический характер. Николай Петрович был неординарный и незаурядный человек во всем.

Со студенческих лет помню его широкое лицо с вдумчивыми глазами — умный и проникновенный взгляд Будды поверх очков, все знающего и все понимающего, с чуть грустной улыбкой. Блестящий экономист, ученый энциклопедических знаний, эрудит, писатель, лектор. Сколько разных ипостасей было у этого удивительного человека. Он всегда прекрасно одевался. Умел это делать, будучи с ранних лет приобщенным к «верхам»: ухоженный, благоухающий, в белоснежной рубашке, обычно при галстуке, приятный силуэт в добротном пальто и в кепи, со вкусом заломленной немного набок, и с неизменной сигаретой в руке. Весь его доброжелательный и миролюбивый вид располагал к задушевной беседе. Он мог быть и непримиримым, когда дело касалось его жизненных принципов и политических взглядов. Своим вроде тихим и мягким голосом Николай Петрович действовал гипнотически не только на меня. К нему всегда прислушивались — будь то международные конференции или дружеские застолья в нашем доме на Ленинском. Это была его особенность — внушать людям доверие к себе. А в кругу друзей с него спадала пелена официальности, и он становился веселым и остроумным собеседником, сыплющим цитатами, изящными шутками и анекдотами. Нередко они пикировались с отцом, а иногда наперебой, словно соревнуясь, читали друг другу стихи любимых поэтов. Я больше нигде и никогда не видела таких застолий, какие происходили в нашем доме. Кто только у нас не бывал, и физики, и лирики, и писатели, и дипломаты, и ученые: Евгений Примаков, Георгий Мирский, Александр Пятигорский, Георгий Куницын, Николай Шмелёв, Чингиз Айтматов, Радий Фиш, Татьяна Григорьева, Георгий Гачев, Лев Грибов, Александр Медовой, Евгений Пырлин и другие. Атланты духа и интеллекта. Каждый — необыкновенная личность, каждый — исключительный профессионал в своем деле. Люди-вехи, люди-эпохи. Они уходят. И люди такого уровня встречаются теперь все реже и реже. Но каждый раз, когда бы я ни встречалась по жизни с Николаем Петровичем, я испытывала то юношеское восхищение этим необыкновенным человеком.

Тогда, в 80-е гг., было немного писателей, которых мы с юношеским максимализмом причисляли к «настоящим и стоящим». Николай Петрович стал для меня одним из первых среди них. Его статья «Авансы и долги» произвела в свое время эффект разорвавшейся бомбы. Статью обсуждали все, и стар и млад: на круглых столах в научных институтах, на кухнях, в общественном транспорте и в очередях в парикмахерских. С нее и началась перестройка с «новым мышлением». А потом мы читали «Пашков дом» и в его героях узнавали себя. Но как непросто было видеть себя в таком зеркале…

Его рассказы были интересными, содержательными, емкими по сюжету, эмоционально насыщенными. Тематика их самая разнообразная: о дружбе, любви, предательстве, верности, о нравах в «верхах» и о нелегкой жизни простых людей. В его рассказах и повестях чувствовалось дыхание времени — неотвратимость смены строя, назревавшая жажда перемен, а потом боль разочарования и утраченных иллюзий. Читая его книги, создавалось впечатление, что смотришь захватывающий фильм с калейдоскопом персонажей и сюжетных линий. Как-то я сказала Николаю Петровичу, что в будущем наш сложный перестроечный период 80–90-х гг. будут изучать по его рассказам, как дореволюционное прошлое — по рассказам Чехова. Помню, как он искренне удивился: «Ты правда так думаешь? А то меня все время принимают почему-то только за ученого, а ведь я еще и пишу». В его словах чувствовалась грусть от того, что так долго он писал в стол и так долго ему не давали пробиться к ЕГО читателю. Когда он рассказывал, с какими людьми его сталкивала судьба и чему он был свидетелем, он часто повторял: «Теперь это все пища для ума и размышлений». Частью этих размышлений он поделился в своих зарисовках «Curriculum vitae». Николай Петрович обладал редким даром — он умел сопереживать, сочувствовать и пропускать чужую боль через свое сердце. Когда меня постигло горе и я потеряла мужа, писателя Сергея Лукницкого, приблизительно в то же время, когда и у Николая Петровича умерла жена Гюли, он был не только понимающим другом, но и сострадающим Человеком. Но нас связывала не только общая непростая судьба, но и общие литературные и культурологические интересы.

С отцом он чаще говорил о политике, а со мной любил говорить о литературе, истории, культуре. Как-то мы с ним заговорили о Боге и оба почти одновременно, не сговариваясь, вспомнили слова Бердяева: «Веришь — есть Бог, не веришь — нет Бога». Вздохнув, Николай Петрович тихо прошептал: «Господи, верую! Помоги моему неверию!» Всю жизнь он искал Истину в самом высоком понимании этого слова.

Часто мы говорили с Николаем Петровичем о наболевшем и волнующем нас обоих — о культуре и образовании. А так как я вполне осознавала, что веду «беседы с Сократом», то по горячим следам, иногда тезисно, записывала поразившие меня высказывания:

«Фундаментальная культура — это корни, которые питают новые побеги, а ее планомерно разрушают. Наша культура сегодня все время уступает масс-культуре. Как начался процесс одичания населения в начале 90-х, так он и продолжается. Запущена целенаправленная программа дебилизации страны: агрессивно — по телевидению, скрыто — в образовании. ЕГЭ закрепляет этот процесс. Вместо того чтобы научить МЫСЛИТЬ молодых людей (а именно в этом и должна быть главнейшая функция школы), научить проводить аналитические сравнения и делать выводы, их натаскивают на то, как поставить правильно галочку. Делается все, чтобы оболванить молодежь. Нужно изучать закономерности, а не отдельные фактики. Нужно воспитывать думающего читателя, а не потребителя информации.

Увы, сейчас нет понимания важности культуры в рамках государственной политики. Культура — это то, что делает из людей народ. А власти не хотят или не могут понять простую вещь: без культуры нет государства! При утере общего культурного кода происходит сокращение интеллектуального потенциала всей страны.

В основе русской культуры лежит великая русская литература. И мы сохраняем свой русский менталитет именно благодаря русской литературе. Россия — словоцентрическая страна, всегда такой была. А нам последнее время все время навязывают цифру вместо слова. И хотя я, экономист, уважаю цифры, но живу и питаюсь СЛОВОМ». И он процитировал Гумилёва:

Раньше была цензура идеологическая, а теперь цензура денег — что хуже? Раньше говорили, что мы страна победившего социализма, а теперь — страна победившего шопинга. Ну и культура соответствующая — рыночная.

Особое внимание надо уделять истории — если нет великого прошлого, то нет и великого будущего. Если мы не разобрались с нашим прошлым, то мы обречены на темное будущее. Отрекаться от истории глупо, надо просто делать выводы и идти дальше.

Как у философа и верующего человека, а тем более пережившего утрату близкого, в нем наблюдалась завороженность смертью. Особенно в последнее время он часто говорил об этом:

«Жизненное бытие стоит перед неизбежностью смерти, и именно поэтому жизнь должна быть наполнена. В детях и в творчестве есть преодоление смерти. Надо жить так, чтобы оправдать свое существование перед лицом смерти. Все про жизнь и все про смерть — две основные темы искусства и литературы».

Как-то в разговоре с Николаем Петровичем я процитировала Ахматову:

«А я всю ночь веду переговоры с неукротимой совестью моей…»

Николай Петрович встрепенулся: «Как хорошо сказано! Это про меня… У нее там еще есть дальше строка: „И только совесть с каждым днем сильней беснуется…“ Нужно слушать себя и не поступать против совести. Иначе потом замучаешься. — И с горечью добавил: — В литературе сейчас не нужны герои, которые пробуждают и тревожат совесть».

Николай Петрович всю жизнь и был таким человеком, который пробуждал и тревожил нашу совесть.

В последний год жизни отца Александра Меня, в 1990 г., мне посчастливилось слушать цикл его лекций. Мне запомнилась сказанная им фраза: «Встречу со значимым человеком надо заслужить!» Я рада, что в своей жизни я заслужила встречу с таким человеком, как Николай Петрович Шмелёв. И только сейчас впечатления тех лет начинаешь переосмысливать, оценивать события, которые когда-то твой мозг запечатлел, как серию фотоснимков. Сейчас, рассматривая эти снимки, начинаешь испытывать боль от невозможности высказать свои мысли и поделиться с тем, кого уже нет и чьи слова и замыслы становятся понятными нам только с течением времени.

Мой отец так переживал внезапную кончину своего друга, что в день похорон оказался с сердечным приступом в больнице. На церемонию прощания с Николаем Петровичем от нашей семьи мне пришлось идти одной. Панихида проходила в здании РАН при огромном скоплении народа — коллег, ученых, писателей, студентов, политиков. Море цветов, нескончаемые речи.

Николай Петрович Шмелёв ушел в вечность. Он был очень светлым человеком, камертоном нравственности для всех нас. Без таких людей трудно совершенствоваться. Как будто умирает часть тебя. Его нам будет очень не хватать. Говорят, Бог забирает лучших, знать бы — зачем?