Таракан – молодой, гораздо моложе, чем сейчас, но с уже забродившим в мозгу отчаянным безумием – толчком открыл дверь.

В маленькой спальне с горчично-желтыми обоями и едким запахом табачного дыма и пота еще один чужак, раздвинув ноги его матери, жестко объезжал ее чавкающими толчками. Ягодицы и бедра чужака механически напрягались и расслаблялись при каждом движении, как у бездумной машины. Пальцы Бев, цепляясь за его плечи, оставляли на широкой спине рельефные царапины. Кровать ходила ходуном, пружины визжали под удвоенным весом.

У изножья кровати стояла пустая бутылка из-под виски. Таракан подошел, нагнулся и поднял ее. Он разглядел лицо Бев – бессмысленное, пьяное, опухшее. Казалось, она смотрела прямо на него, но глаза были похотливыми и зазывающими. В паху у него ненавистным ритмом забился барабан вожделения. Он поднял бутылку за горлышко и шагнул вперед, выбирая место, куда нанесет удар. Уже опуская руку, он услышал крик Бев: «НЕТ!» А затем бутылка обрушилась, но не на темноволосый череп чужака, а поперек правого плеча, потому что Таракан дернулся от крика. Бутылка разбилась о лопатку, зазубренная кромка впилась в плоть.

– Будь ты проклят, чокнутый мелкий ублю… – взревел чужак и наотмашь ударил его, угодив в нос и опрокинув на пол.

С повисшими под носом кровавыми соплями, Таракан вскочил на ноги и, завывая по-звериному, бросился вперед. Забыв про бутылку, он готов был теперь задушить этого парня голыми руками. Чужак изогнулся, отпихнув Бев, и крепко засадил мальчишке прямо в подбородок. Удар подбросил Таракана в воздух, а затем опустил обратно, словно ворох грязного белья.

– Держись от меня подальше! – крикнул чужак, торопливо нагибаясь, чтобы поднять разбитую бутылку. – Держись от меня подальше, или, Богом клянусь, я убью тебя!

Таракан снова шагнул вперед, черные бусинки его глаз были мертвы, как мрамор, но тут Бев шевельнулась, и он остановился. Между ее обнаженными бедрами блестели половые губы, как врата ко всем наслаждениям, которые он только мог вообразить в своих извращенных мечтах. Таракан повернулся к ней, забыв про чужака, и побрел к кровати на дрожащих ногах. Лицо Бев залила краска. Она свела бедра и натянула простыню до самой шеи. Ее сын стоял возле кровати, словно окаменевший, и рука его по медленной дуге опускалась к промежности.

– Бог мой! – прошептал чужак под шлепки падающих на пол капель крови. – Бог мой… и как давно… это все у вас…

– Это не то, о чем ты подумал, Ральф! – сказала она, избегая смотреть в безжизненные глаза сына. – Пожалуйста…

– Ты… с ним? – Взгляд чужака скакал с нее на него и обратно. – Со своим собственным сыном?

– Недолго, Ральф… Клянусь Богом, совсем недолго!

И тут он все понял.

– Тебе… Тебе это нравится? Боже! Тебе нравится делать это с собственным сыном?

И вдруг, прежде чем Бев успела остановиться, из нее вырвалось все это: гнев, страх и черная вина, которую она оставляла в наследство сыну.

– ДА, МНЕ ЭТО НРАВИТСЯ! – провизжала она. – Мне нравится, когда он меня трогает. Не смей на меня так смотреть… Убирайся отсюда! ЖИВО! УБИРАЙСЯ!

Чужак уже натянул штаны. Потом схватил рубашку со спинки стула и набросил на раненое плечо.

Бев снова закричала пронзительным пьяным голосом:

– И я довольна, что мы это делаем. В свои тринадцать он такой мужчина, каким ты никогда не будешь…

– Конечно, конечно, – сказал он, надевая ботинки. – Вы что, оба спятили? Господи, я знал, что он тронутый, но и ты, значит, тоже?

– УБИРАЙСЯ!

Чужак остановился в дверях, порылся в кошельке и бросил ей несколько купюр. Они закружились, как падающие листья, и опустились у ног мальчика.

– Может быть, тебе дадут такую же комнату в дурдоме, – сказал он и отвернулся.

Дверь открылась и захлопнулась снова, а затем наступила тишина, если не считать хриплого дыхания Бев. Она смотрела на сына, и слезы скользили по ее щекам.

– Это все не важно, – тихо проговорила она. – Ничуточки. Мы ведь нашли друг друга. И всегда будем рядом. Они просто не понимают, как плохо быть одной, правда же, Уолти? Больше ничего не важно. Начинай же. Скорее.

И он начал.

Спальня, Бев и стены горчичного цвета подернулись рябью, словно вода в пруду от брошенного камня. Волны усилились, задвигались все быстрей, и вся картина внезапно пропала, как будто ее засосало в темные глубины водоворота.

Таракан протер глаза и сел на кровати в своей сырой, холодной квартире. На улице было еще темно, где-то играл музыкальный автомат. В клетках шебуршали черные тараканы. Он встал, подошел к окну и посмотрел на Колорадо-стрит. Сон о матери так взволновал его, что на лице выступил пот. И разозлил, хотя он и не мог толком понять почему. Возможно, потому, что он знал, какой лживой она была. В конце концов, она его бросила, и это из-за матери его отправили в то ужасное место – сумасшедший дом, где люди все время смеялись и кричали, где его заставляли глотать таблетки и пить много воды. В глубине души он нуждался в матери и ненавидел эту нужду. Когда Таракан найдет свою мать – а Мастер пообещал, что однажды это случится, – ему больше не придется бояться, что он опять окажется в сумасшедшем доме. И все будет хорошо.

Он прошел через комнату к столу, на котором стояли маленькие клетки с тараканами. Их спины блестели в темноте, как черные доспехи. Он взял спички, чиркнул одной и поднес к клетке, тараканы расползлись подальше от нее. Когда пламя сжалось до крошечной красной точки, он услышал, как они снова забегали, перебираясь через сородичей.

Уолтера Бенефилда больше не было. Теперь его звали Таракан, и это имя ему нравилось. Получив четыре месяца назад работу дезинфектора в «Аладдине», он изучал их предсмертную агонию, после того как распылял дурсбан или диазинон в щели между стенами и полом. Порой тараканы выплескивались наружу в каком-то подобии танца, бегали, дергались и падали, когда начинали задыхаться от химикатов. Частенько среди них попадались крупные черные тараканы, настоящие быки в стаде, которые вдруг оживали и бросались наутек. Именно таких он ловил руками, бросал в пластиковый пакет и относил домой для экспериментов. Он преклонялся перед их силой, их невероятной стойкостью – мало что было способно справиться с мощным трехдюймовым быком. От диазинона они могли на время обезуметь, но без повторного опрыскивания быстро приходили в себя. Даже раздавить их было не так уж просто, на короткое время они притворялись мертвыми, а потом, словно неутомимые танки, уносились прочь, волоча за собой свисающие из брюха внутренности. Они были очень быстры, эти настоящие выживальщики, которые сохранялись практически неизменными миллионы лет. Месяц за месяцем он пытался сжечь их, потопить в унитазе, удушить, сварить в кипятке, проводил десятки других смертельных экспериментов. Мало что приносило результат. По чистой случайности пакетик с тараканами оказался при нем, когда он посадил к себе в машину ту первую девушку. Потом она умерла, а он задумался о том, задохнутся ли тараканы у нее во рту или нет, и взялся за работу. В конце концов они задохнулись, и он был очень доволен собой. И стал вдвое довольней, когда узнал из газет, что его прозвали Тараканом. Он посчитал это честью для себя и решил, что и дальше будет делать то же самое, просто забавы ради, потому что газеты и полиция, видимо, ожидали от него повторения.

Теперь, глядя на свое отражение в зеркале, он подумал, что становится похожим на них. Широкие, чуть сутулые плечи; большие, мускулистые руки, как стальные зажимы; тяжелый лоб с темными бровями и маленькие черные глаза, не пропускающие ничего. Когда-то у него были черные вьющиеся волосы, но, устроившись в «Аладдин», он коротко постригся, и остался лишь выпуклый, почти голый череп. Крохотные уши и костлявые, выпирающие локти довершали образ, который он сам себе представлял, – будто с ним происходят эволюционные изменения, которые преодолевают границу между человеком и насекомым, прибавляют ему силы и сообразительности, делают его почти непобедимым, как тараканы.

Он отклеил уголок вощеной бумаги, покрывавшей клетку, просунул руку и ухватил таракана большим и указательным пальцами. Таракан выскользнул, и пришлось потратить еще несколько секунд, чтобы поймать другого. Потом он приклеил бумагу на место, чтобы никто не смог сбежать, и, держа извивающегося таракана в левом кулаке, правой рукой включил освещение. Люстра наверху – полупрозрачный зонтик из грязноватого стекла – залила комнату резким светом, отбросив на пол огромную тень мужчины. Он подошел к плите, включил газ и подвесил таракана над пламенем. Насекомое отчаянно цеплялось за его пальцы. Он властвовал сейчас над жизнью и смертью – так же, как было с теми девушками, подружками Бев, которые смеялись над ним, когда думали, что он ничего не заметит. Он знал, что они смеются, потому что был намного умней, чем считал нужным показывать. Кое-кого из этих девушек он видел с Бев раньше, когда был еще маленьким и она часто выходила на панель. Они были ее подружками и прятали Бев от него.

Раньше он просто зажимал им рот ладонями, чтобы они больше не могли смеяться, но Мастер сказал, что это расточительство. Он сам хотел их заполучить и объяснил, что Таракан должен забрать с работы яд – жидкость или порошок – и с его помощью на время усыпить девушек. В субботу вечером Таракан брал со склада один из препаратов – сэвн даст, В-1, дурсбан, диазинон или какой-нибудь еще. Он мало что о них знал, за исключением того, что мистер Латруп велел надевать маску при работе с ними. Так он и поступал, когда смешивал химикаты в бутылочке над своей плитой. Потом отрывал кусок от старого полотенца, долго смачивал тряпку в растворе, сливая остатки коричневой маслянистой жидкости в бутылочку из-под апельсинового сока, которую хранил под раковиной. В первый раз он попробовал новый способ вечером следующего вторника, и Мастер очень рассердился на него, потому что девушка была уже мертва, когда Таракан привез ее на Блэквуд-роуд. С тех пор он разбавлял смесь вдвое большим количеством воды, и все получалось прекрасно.

Насекомое загорелось. Таракан понаблюдал, как оно поджаривается, а потом бросил в раковину корчиться от боли и бегать по кругу. Включил воду, и все еще дергающее лапами насекомое засосало в сливную трубу.

Вдруг глаза Таракана загорелись, он вскинул голову. Ему послышался слабый шепот, доносящийся сквозь щель в оконной раме и заполняющий собой комнату. Он подошел к окну, приложил ладонь к стеклу, вглядываясь в темноту, и стал слушать, наклонив голову набок. Мастеру понадобится еще одна жертва завтра ночью. А сегодня он желает, чтобы Таракан уснул и забыл обо всем плохом, думая только о завтрашнем дне и о грядущем новом царстве.

Несколько минут Таракан стоял, прижавшись лбом к стеклу, а затем подошел к стене и выключил свет. Уже оказавшись в постели, он подобрал с пола эспандер и принялся сжимать его. Сжать… держать… отпустить, сжать… держать… отпустить: он повторял это упражнение по двести раз перед сном. Пружины скрежетали в темноте, словно трущиеся друг о друга мандибулы.