Чернокожая проститутка с маслеными глазами под тяжелыми веками и оранжевыми прядями в волосах подтолкнула распечатанный фоторобот по столу к лейтенанту Рису.

– Это тот самый придурок. Я бы узнала его где угодно. Пытался подкатить ко мне на Юкка-стрит. Пытался убить меня. Ага, это он.

Она затянулась сигариллой и выпустила дым из уголка рта.

– Он не говорил, как его зовут, мисс Коннорс? Что-нибудь вроде Уолли, Уолта или Уолтера?

– Нет. Он не сказал ни слова, только спросил мой… э-э… ценник. А теперь послушайте меня. – Она с беспокойством покосилась на медленно крутящуюся катушку магнитофона в дальнем углу стола. – Вы ведь не пытаетесь развести старушку Лиз? Мне не нравится, что мой голос останется в этой коробке, понимаете?

Она оглянулась через плечо на детектива Уэйкросса и капитана Палатазина, сидевших здесь же, в комнате для допросов, и наблюдавших за ней.

– Ты обещал мне, – сказала она Уэйкроссу. – Ты ведь притащил меня сюда не для того, чтобы подловить на слове и обвинить в домогательстве?

– Никто не собирается вас ни на чем подлавливать, – тихо проговорил Палатазин. – Нас не интересует, как вы зарабатываете на жизнь. Нас интересует тот мужчина, который подсадил вас к себе в среду вечером. Одна из проблем, с которой мы столкнулись по ходу этого дела, состоит в том, что вы, дамочки, обычно не горите желанием разговаривать с нами.

– Ну так и кто в этом виноват? Джон Ло[37] вечно не дает проходу сестрам. Ты ведь понимаешь, что мы тоже должны как-то зарабатывать бабки. – Она томно посмотрела на Риса. – Есть куда худшие способы.

– Думаю, да, – согласился Рис. – Но вы точно запомнили эти цифры? Два и семь?

– Ага. А последняя цифра то ли три… то ли пять. Не помню.

Рис кивнул и посмотрел в протокол, который он заполнил со слов девушки.

– А буквы? Вы сказали, что первая, кажется, «Т». А вторая?

Она пожала плечами:

– Понимаешь, у меня не было времени стоять там и разглядывать его номер. Я думала о том, как уберечь свою задницу. – Она выпустила еще одну струйку дыма в сторону ненавистного магнитофона. – Хорошо, что я вообще что-то запомнила.

– Дэйв, – сказал Палатазин Уэйкроссу, – что тебе мешает взять протокол и начать проверку номеров прямо сейчас? Попроси Маккаллоу и Прайса, чтобы помогли тебе, как только освободятся.

– Есть, сэр.

Уэйкросс забрал протокол и вышел из комнаты.

– Мне уже можно идти? – спросила девушка. – Я рассказала вам все, что смогла вспомнить.

– Через минуту, – ответил Палатазин и подался вперед в кресле. – Вы сказали, если позволите воспользоваться вашими собственными словами, что вам было «стремно» с этим мужчиной. Почему?

– Обычно мне без разницы, с кем встречаться, – сказала она. – Но от этого придурка у меня прямо мороз по коже прошел. Поначалу мне показалось, что он в порядке, типа спокойный и все такое. Думала, мы быстро съездим с ним в отель «Каса Лома», и я вернусь назад с полусотней баксов. Легкие деньги, потому что я не делаю ничего особенного, понимаешь?

Она приподняла брови и дождалась, когда Палатазин кивнет.

– Но глаза у него были по-настоящему странные, и он все время сидел, наклонив голову набок, как будто у него нервный припадок или еще что. Но потом, когда я вспоминала об этом, мне показалось, что он… как будто бы… слушал. Понимаешь?

– Слушал? А радио работало?

– Нет. Было похоже на то, как будто он слушает что-то такое, чего я слышать не могла, а однажды он как-то странно, по-особенному улыбнулся. Так вот, поворачивает он с Голливуда примерно за два квартала до «Касы Ломы», а я его и спрашиваю, куда это он собрался. А он не отвечает, только кивает вроде как. Странно. Потом останавливается на парковке, где раньше был магазин «7-Eleven», и глушит мотор. Ну, думаю, значит, хочет, чтобы я это сделала прямо сейчас, потому что он лыбится как болван. Тут он… э-э… начал расстегивать штаны. Мне стало немного стремно, но я подумала: «Какого черта?» И я… э-э… наклонилась и вдруг увидела, что он как-то уж очень быстро запустил руку под сиденье. Вот тогда-то я и унюхала запашок – вроде спирта, только намного сильней. Я понятия не имела, что это было, но старушке Лиз ничего такого не хотелось. Я выпрыгнула из его «жука» и побежала, а потом услышала, как заводится мотор, и сказала себе: «О боже, этот урод гонится за мной!» Тут-то я и вспомнила про Таракана. Но, понимаешь, он уже давно ни над кем не измывался, так что мы с подружками решили, что этот парень вдоволь натешился и уполз обратно под камень. Я добежала до угла, а «фолькс» пронесся мимо, повернул направо и пропал. Тогда я отправилась к телефону-автомату и позвонила своему парню, Тайрону. Он приехал и забрал меня.

– Вы сказали, что это вещество пахло как спирт? – спросил Палатазин. – А не мог это быть скипидар? Или что-то вроде этого.

– Точно сказать не могу. – Она затушила сигариллу в пепельнице. – Но запах был очень резкий. Я оказалась так близко к тому, что было под сиденьем, что мне начало жечь глаза. Что бы там ни было, это мерзкое дерьмо.

Рис невольно усмехнулся, но когда Палатазин оглянулся на него, закашлялся и отвел глаза.

– Хорошо, мисс Коннорс. Думаю, этого достаточно. – Палатазин поднялся с кресла и выключил магнитофон. – Вы ведь не собираетесь никуда уезжать в ближайшее время? На случай, если нам понадобится опознание?

– Не-а. Я буду топтаться здесь, в Эл-Эй.

– Хорошо. Спасибо, что зашли к нам. И будь я на вашем месте, то посоветовал бы подружкам соглашаться только на платонические свидания, пока мы не отправим Таракана за решетку.

– Будь спок.

Она забрала свою сумочку, слегка повиляла хвостом перед Рисом и вышла за дверь в общую комнату отдела. Палатазин снова сел, достал из-за кресла трубку и закурил.

– Как ты думаешь, – спросил он Риса, – это похоже на нашего клиента?

– Трудно сказать. Если это тот же самый парень, что пытался снять Эми Хаслетт, то он действует иначе, чем Таракан. Здесь не было никаких попыток изнасиловать или задушить.

– Если это наш клиент, зачем ему менять привычки? Не знаю, это что-то странное. Второй раз нам рассказывают о сильном запахе в машине у этого парня. Что это может быть?

– Любой из множества вариантов: от разлитого бензина до чистящей жидкости.

Палатазин немного посидел в молчании, покуривая трубку. Рис вспомнил просмотренное накануне новое телешоу «Чистое везение» о каком-то чокнутом частном сыщике, который считал себя реинкарнацией Шерлока Холмса и бегал вместе со своим психиатром, доктором Бэтсоном, по всему Эл-Эй, пытаясь раскрыть всевозможные тайны. Это было довольно забавно.

– Медэксперты осмотрели эти четыре трупа со всей возможной тщательностью. Они ведь должны были обнаружить опухоль или воспаление слизистой носа или глаз?

– Конечно.

– Но они ничего не нашли. То есть никаких необычных воспалений, которые могли быть следствием удушения. Правильно?

Рис кивнул.

– К чему вы клоните?

– Предположим, Таракан изменил свои привычки. Предположим, ему не понравилось, что девушки перед смертью царапали его. Возможно, он решил больше не давать им возможности для серьезного сопротивления. Как это сделать?

– Думаю, можно грохнуть молотком по голове.

– Принято. Но представь, что он промахнулся с первого удара, и девушка закричала. А теперь вспомни рассказ мисс Коннорс о том, как он потянулся куда-то под сиденье, откуда шел сильный запах. Какой напрашивается вывод?

– Ох! – вздохнул Рис. – Наркотик, возможно. Что-нибудь вроде… эфира?

– Или он, или какое-то похожее вещество. Но в любом случае оно должно быть очень сильным, чтобы вырубить взрослую женщину всего через несколько вдохов. А потом Таракан может насиловать, душить ее и вообще делать с ней все, что захочет, и так долго, как захочет.

– А что за дрянь обычно показывают в фильмах про сумасшедших ученых? Знаете, они там вечно размахивают какой-нибудь склянкой или тряпкой перед носом у кота, а потом бедное животное протягивает лапы. Хлороформ.

– Может быть. Но насколько я знаю, хлороформ нельзя купить без рецепта. Возможно, его до сих пор применяют в больницах. Но он должен быть крепким, возможно, даже концентрированным раствором или порошком. Где наш клиент мог бы его достать?

Палатазин выдохнул к потолку длинное щупальце голубого дыма и проследил, как оно вьется вокруг воздухозаборника кондиционера.

– Ты что-то такое говорил минуту назад, – прищурился он. – А как насчет бензина?

– Если надышаться бензином, может стошнить прямо на месте. Но чтобы пары бензина совсем тебя вырубили, на это, думаю, потребуется время.

– Правильно, а мы ведь говорим о чем-то таком, что должно подействовать меньше чем за минуту. Не знаю, – пожал плечами Палатазин. – Раз уж ты собираешься работать сегодня вечером, тогда обзвони больницы и аптеки и разузнай, какие вещества могли бы справиться с этой задачей. Думаю, нужно искать те, что отпускают без рецепта, но не мешало бы проверить еще и больничную отчетность по похожим на эфир лекарствам.

Он встал и направился к двери.

– Возможно, то, что учуяла мисс Коннорс, – это szeszes.

– А? Это еще что?

– Венгерский самогон.

Он вяло улыбнулся и взял со стола фоторобот. Но стоило ему взглянуть на по-беличьи пухлое лицо, как улыбка исчезла. Больше всего Палатазина встревожили глаза – такие пустые и отрешенные за толстыми стеклами очков.

«Где ты? – беззвучно спросил он. – Если ты еще выходишь на охоту, почему мы больше не находим трупы?»

Палатазин прекрасно сознавал тот печальный факт, что именно труп или, как в данном случае, его след в конечном счете указывает на убийцу. Клочок одежды, зажатый в мертвой руке, нитки или волосы под ногтями, картонные спички или салфетки, найденные в сумочке или кармане. Никакой отдел расследований не в силах остановить убийства, они могут только выяснить подробности и собрать все ужасные кусочки пазла одержимости. А без свежих трупов в головоломке не хватало крупных фрагментов.

Палатазин подтолкнул фоторобот обратно к Рису:

– Пришло время отослать это в газеты. Ты не подготовишь их мне для встречи с прессой?

– Да, сэр. Я займусь этим.

Палатазин прошел в свой кабинет через общую комнату – там сегодня было очень тихо, работали только несколько детективов. Он посмотрел на свои часы: пять двадцать. Солнце уже начало скользить вниз по небосводу, оставляя за собой холодные серые тени. Пора было возвращаться домой, к Джо, и внутренне подготовиться к новому рабочему дню. Завтра ему предстояла встреча с шефом полиции и комиссаром, а также множество не связанных с Тараканом дел, которых с каждым днем становилось все больше: в одном из переулков в центре города обнаружили забитого насмерть мужчину-чикано; в багажнике угнанной машины нашли девочку-подростка с перерезанным от уха до уха горлом; женщину средних лет застрелили прямо на тротуаре из проезжавшего мимо автомобиля; трехлетнего ребенка избили до неузнаваемости и засунули в мусорный бак. Палатазин поневоле превращался в зрителя ежедневного шоу ужасов. Некоторые дни, конечно же, были хуже прочих, а в худшие – обычно в разгар лета – его мучили красочные кошмары с разбухшими от жары трупами мужчин, женщин и детей, протягивающих к нему руки, словно прокаженные, что молят об исцелении. Орудия убийства в этом городе тоже ужасали бесконечным разнообразием: бейсбольные биты, пистолеты, разбитые бутылки, яды из дюжины стран, ножи различного вида и назначения, вешалки для одежды, бельевые веревки, колючая проволока и даже, в одном случае, латунный шарик, выпущенный из рогатки. Мотивы убийства были не менее сложными: ревность, деньги, свобода, ненависть и любовь. Город ангелов? Палатазин знал, что это не так.

Когда ему было четырнадцать, дядя Майло пристроил его на дневную работу уборщиком в полицейский участок своего района. Он тогда был очарован шоу в стиле «полицейские и воры», которое видел по телевизору в витрине магазина бытовой техники братьев Абрамс за квартал от дома, и потому с большим воодушевлением представлял себя частью этого мира полицейских в синей форме, сверкающих машин и требовательно потрескивающей радиосвязи. Детективам пришелся по душе его интерес, и они старались объяснить ему детали своей работы. Несколько лет подряд он жадно поглощал все истории о погонях и перестрелках, которыми кормили его полицейские. И лишь намного позже, когда уже сам надел хрустящую синюю форму, он понял, что мир вовсе не такой черно-белый, каким его показывают в телешоу. Он обходил свой район на Фаунтейн-авеню, когда толстый краснолицый мужчина в белом фартуке закричал, что его продуктовый магазин грабят. Палатазин сразу же увидел подозреваемого: худой чернокожий мужчина в длинном рваном пальто бежал в противоположную сторону, схватив в охапку две буханки хлеба и кусок польской колбасы. Палатазин, который был в те времена гораздо стройнее и легче на ногу, бросился в погоню и без труда догнал парня, ухватил за висящее мешком пальто и повалил на землю. Продукты рассыпались по всей улице, и проезжающая машина раздавила их в кашу. Палатазин завел задержанному руки за спину, защелкнул наручники и перевернул мужчину лицом вверх.

Только это был не мужчина. Это была женщина, ужасно худая, с раздувшимся на шестом месяце беременности животом. «Пожалуйста, – зарыдала она, – пожалуйста, не отправляй меня снова за решетку. Пожалуйста, не отправляй…» Потрясенному Палатазину стало стыдно, но тут краснолицый мужчина, у которого в животе было не меньше мяса, чем на полках его магазина, подошел и начал кричать о том, что эта «грязная шлюха» среди бела дня украла хлеб прямо с полки, и что теперь собираются делать копы? Палатазин не знал, что ответить, ключи от наручников, словно раскаленные добела, жгли его пальцы. Но прежде чем он успел что-то сделать, к тротуару свернула полицейская машина, крики мужчины привлекли внимание патрульных. Когда женщину посадили в машину, ее рыдания стихли, а глаза стали похожи на оконные проемы давно заброшенного дома. Один из патрульных похлопал Палатазина по плечу и сказал: «Хорошая работа, эта дамочка в последние две недели обшаривала все магазины на Фаунтейне».

Машина отъехала, Палатазин стоял и смотрел на размазанные по дороге хлеб и колбасу, а краснолицый мужчина хвастался перед зеваками, приговаривая, что никто не сможет ограбить его и уйти безнаказанным. Никто!

И вот теперь, за полмира от Фаунтейн-авеню, Палатазина захлестнула волна сожаления. Он снял со спинки стула пиджак и устало передернул плечами, надевая его. Почему все сложилось не так, как он планировал много лет назад? Он мечтал, что увезет жену и сына в маленький городок к северу от Сан-Франциско, где климат холодней, а самые опасные преступники – это дети, обворовывающие тыквенные грядки, и станет там руководить полицейским участком. Даже машина ему больше не понадобится, зато его будет знать и любить весь город. Джо откроет цветочный магазин, как всегда хотела, а сын станет квотербеком в школьной футбольной команде. Он застегнул пиджак и отпустил свои мечты, уплывшие прочь, словно облако мерцающей пыли. После второго мертворожденного ребенка врач сказал Джо, что еще одна попытка будет для нее очень опасной – как физически, так и эмоционально. Он предложил усыновить кого-нибудь и оставить все как есть. А Палатазина, как и всех вокруг, закрутил водоворот событий, который уносит тебя в сторону один раз, другой и в третий уже навсегда. Палатазин понимал, что, скорее всего, останется в этом городе до самой смерти, хотя временами, поздно ночью, ему казалось, что стоит закрыть глаза – и он увидит тот маленький городок с белыми штакетниками, чистыми улочками и трубами, долгой зимой выпускающими белые клубы вишневого дыма.

«Пора домой», – подумал он.

И тут что-то очень тихо прошуршало у него за спиной.

Вздрогнув, Палатазин обернулся к двери.

Там стояла его мать, такая же материальная, как и любой другой человек. В той же светло-голубой ночной рубашке, что была на ней в ночь, когда она умерла. Хрупкие кости отчетливо проступали под морщинистой бледной кожей. Она с пугающей пристальностью смотрела ему в лицо. Потом вытянула тонкую, как прутик, руку и указала пальцем на окно.

От потрясения кровь отхлынула от лица Палатазина, он попятился и наткнулся на острый край стола. Подставка для трубок опрокинулась, рамка с портретом Джо тоже. Папки с делами спланировали на пол.

Мать открыла рот, показав почти беззубые десны, и как будто попыталась что-то сказать. Ее пальцы дрожали, а лицо перекосилось от напряжения.

И тут Палатазин разглядел сквозь нее дверь и сверкающую дверную ручку, словно за пеленой сероватого дыма. Фигура матери заколыхалась, как паутина под сильным порывом ветра. И пропала.

Дыхание взрывом вылетело из легких Палатазина. Его колотил неудержимый озноб. Он вцепился пальцами в край стола и долго смотрел на то место, где только что стояла его мать. А когда провел над ним дрожащей рукой, ему показалось, будто воздух там на несколько градусов холодней, чем в остальных частях комнаты.

Он открыл дверь и высунул голову так резко, что детектив Цайтфогель, который сидел за ближайшим столом, пролил горячий кофе себе на колени. Цайтфогель выругался и вскочил, и тогда все остальные тоже заметили бледность и дико выкаченные глаза Палатазина. Он тут же снова юркнул в свой кабинет, но оставил дверь открытой. Он ощущал слабость и головокружение, как будто только что пришел в себя после выжигающей мозг лихорадки. Палатазин стоял и тупо смотрел на разбросанные по полу папки, потом нагнулся и принялся подбирать их.

– Капитан? – В дверях показался Цайтфогель, вытирающий брюки бумажными салфетками. – С вами все в порядке, сэр?

– В полном, – ответил он, не поворачивая головы, чтобы не выдать себя все еще подрагивающими от страха уголками губ.

Цайтфогель посмотрел на свои колени. «Господи! – подумал он. – Интересно, смогу ли я провернуть дело так, чтобы отдел оплатил мне счет за химчистку? Как же, дождешься от них!»

– Минуту назад у вас было такое лицо, будто вы увидели призрака, сэр!

– В самом деле?

Палатазин поднялся и бухнул папки на стол, поставил на место фотографию Джо и поправил развалившийся ряд трубок. Потом выудил из кармана ключи, торопливо покинул кабинет и запер дверь.

– Тебе разве нечем заняться? – бросил он на ходу Цайтфогелю и вышел из общей комнаты, простучав подошвами ботинок по плиточному полу.

«Странное дело», – подумал Цайтфогель, пожав плечами так, чтобы видели остальные, промокнул самое ужасное из пятен и сел обратно за свой стол. Прежде чем вернуться к работе, он задумался, нет ли доли правды в том, о чем пишут в газетах и шепчутся по всем углам: дескать, на капитана так давят из-за этой твари Таракана, что он под этим давлением начинает ломаться. Потом он продолжил печатать на машинке рапорт о молодом человеке, которого этим утром нашли застреленным в собственной постели. «Пусть лучше он, чем я».