Проснулся я от очереди сообщений: «Абонент мама звонил вам полночи, да так и не дозвонился». Похоже, мать добиралась до Москвы электричкой и собрала по дороге все заглушки. Я набрал её номер и опять услышал про «аппарат абонента выключен», что за ерунда?! Надо отца спросить, может, он дозвонился? Встал я не сразу. Голова кружилась, и воздуха как будто не хватало, хоть я и лежал в шаге от распахнутого окна.

В квартире, которую сняли родители, обстановочка была спартанская, точнее, почти никакой. В моей комнате: кровать, стол, стул, в большой – диван и телик, на кухне – плита и стол. А всё остальное – место, чтобы в футбол играть. Квартира была огромная, здесь вполне могла встретиться парочка футбольных команд и ещё болельщикам бы место осталось. Из моего окна на втором этаже была видна часть посёлка, берег да кусок лагерного забора. На больницу выходили окна большой комнаты, я пошёл туда будить отца. То есть сперва потихоньку сел, дождался, пока отбегают перед глазами цветные пятна… За сутки, оказывается, можно приноровиться ко всему. Встал, постоял, пока голова не перестала кружиться, и пошёл на чужих, ватных ногах.

Диван в большой комнате был уже сложен. Откуда-то издалека доносился треск масла на сковородке и запах жареного. Тут и потеряться недолго! На кухне отец.

– Как спалось на новом месте? – Он стоял ко мне спиной и жарил что-то на газовой плитке. Ну да, электричества нет.

– Нормально. Слушай, ты с матерью когда созванивался последний раз? Мы уже сутки друг другу дозвониться не можем.

– Не звонил. – Отец поставил передо мной тарелку, спихнул туда половину яичницы со сковородки. – На электричку вчера посадил и за тобой поехал. Набрал разок тебя, тут-то телефон и сдох. – Он уселся за стол и загрёб на вилку желтковый глаз. – Погоди, дозвонишься ещё. У неё сейчас небось совещание какое, вот и отключила телефон. Не просто же так из отпуска выдёрнули!

Я сделал вид, что согласился, но на душе было неспокойно. Есть не хотелось, хоть я и не ел уже тысячу лет. Из вежливости ковырялся в тарелке и думал обо всём этом. О больнице, о Контуженой, о следах, топоте, моём странном соседе и о том, что мы с матерью никак созвониться не можем. Может, это всё и правда чреда глупых совпадений, и вся мистика-шмистика имеет рациональное объяснение. Как то, почему я остался один в больнице. Выписали меня ещё позавчера вечером, а выгнать забыли в суматохе. Больница действительно осталась без электричества из-за той грозы, так что пришлось срочно перебираться в город. Про меня просто забыли, вот и всё. Вспомнили, позвонили родителям. Но всё равно было не по себе. Это всё дурацкие совпадения.

В окно ударил камешек. Отец подскочил, как будто из нас двоих это он – мальчишка с глючным телефоном, и его друзья зовут на улицу таким первобытным способом. Он прилип к окну и вглядывался куда-то, словно и впрямь искал знакомые лица своих облысевших друзей.

– Никого. Местные балуются.

Я тоже глянул в окно. Не знаю, куда смотрел отец, но я сразу же увидел рыжую макушку около забора. Местный, из компании «Кед»… И что ему надо? По шее? Ну, за этим в гости не ходят. Хотя кто их знает, местные нравы…

Рыжий с независимым видом попинал камушек на дороге, поднял, замахнулся и тут увидел меня. Несколько секунд он пялился, будто гадая, я это или нет, а потом нерешительно махнул рукой типа: «Выходи».

Дружков его поблизости не наблюдалось, но это ничего не значит, они могли прятаться… Не могли! Ни кустов, никаких подходящих мест для засады в поле зрения не было. Разве что они очень далеко… И как узнали-то, где я живу?!

Я сглотнул остатки яичницы и решил, что лучше выйти сейчас, а не ждать, пока внизу соберётся вся компания.

– Пойду, пожалуй. – Мне уже стало любопытно, с чего вдруг Рыжий завалился ко мне один. Шпана ходит стаями, а нетипичное поведение всегда настораживает. Я оделся, взял у отца ключ от калитки и быстренько спустился во двор.

Двором это можно было назвать с большой натяжкой: три метра – дорожка до калитки, а всё остальное – газон. Рыжий висел на калитке и делал вид, что меня не замечает. Калитку я открыл, вышел, захлопнул, прокатив Рыжего на двери (лёгонький!). Не заметить меня после этого было тяжело, но он старался.

– Чего тебе? – спрашиваю.

Рыжий пожал плечами. Хочет в молчанку играть? Его право.

– Ну раз ничего, то я пошёл. – И потянулся ключом к замку. Тогда Рыжий грубо хлопнул меня по руке:

– Погоди! Мог бы и спасибо сказать… И вообще, с тебя сто баксов!

Поворот был неожиданный. Нет, я слышал о сельских нравах и бытовом рэкете, но чтобы так внаглую…

– Это кто придумал? – спрашиваю. – Твой дружок в девчачьих кедах? А сам чего не зашёл, побоялся? Или ты у него шестеришь? – Драться с Рыжим совсем не хотелось, я после операции был неважный боец. Но его требовалось отлупить быстро и сразу. Пусть поймёт, что не на того напал. Начнёшь выспрашивать, почему да за что, не отвяжешься. Потому что, если спросил, значит, допускаешь возможность, что ты ему чего-то там должен.

Рыжий глянул на меня странно: без злости, а с любопытством и жалостью, так новенькие глядят на Егора.

– Не горячись ты, оперированный. Ты совсем ничего не понял?

Я понял и ударил первым. Рыжий ловко ушёл от удара, и я врезал кулаком в решётку забора. Прутья дзынькнули, палец хрустнул, как печенье под ногой, боль тотчас отдалась в животе. Мазила! Я сунул кулак между колен и старательно сглатывал слёзы. Рыжий в это время бегал вокруг меня и приговаривал:

– Подожди беситься, дай сказать! – Будто его перебивали.

Палец синел на глазах. Я шёпотом ругался на решётку и ждал от Рыжего сдачи, но её не было. Что-то совсем на него не похоже! Минуты через две только, не меньше, я смог выдавить из себя слова без слёз:

– Ты чего?

Рыжий сочувственно глядел на мой палец. Точно не собирался бить! Я что, опять уснул?

– Ладно. – Он взял меня за плечо. – Я пошутил про деньги. Пойдём, поговорим где-нибудь, тут небось из каждого окна пасут.

Я молча кивнул. Рыжий повернулся спиной и пошёл вперёд меня в сторону реки. Я подумал, может, там нас его дружки поджидают, но отчего-то сам себе не поверил.

– Ты меня-то не бойся, тебе есть теперь, кого бояться! – рассуждал Рыжий. – О Контуженой небось ещё в больнице наслушался?

Я опять кивнул, хоть он и не мог видеть.

– Эта. – Рыжий махнул рукой куда-то в неизвестность. Я догадался, что он показывает на старый дом. – Она ведьма. Настоящая, понимаешь? Может пожар тебе устроить или что похуже. Стройка, – он кивнул на таунхаусы, – знаешь, сколько раз горела? Контуженой, видишь ли, не нравилось, что у неё под окнами техника гремит.

– Что же теперь, поджигать?

– Дурак, что ли? Она ведьма, понимаешь? Ей ничего поджигать не надо, она только захочет, и всё само сгорит. Первый пожар вообще не смогли определить, как начался. Загорелось – и всё. Ни следов поджога, ничего вообще.

– А второй?

– Прораб с сигаретой уснул. Выжил! Только выскочить успел, как деревянные стены рухнули.

– Ну вот, а говоришь, ведьма!

– Дурак! – неоригинально выдал Рыжий. – Да что с тобой, дураком, говорить!

Мы вышли на берег. Рыжий уселся на бревно и смачно плюнул в воду. Я с интересом ждал продолжения, но Рыжий демонстративно смотрел в реку.

– Чего надулся? – говорю. – Продолжай уже.

А Рыжий вдруг повернулся и двинул мне в нос.

– Так ты всё-таки за этим меня позвал?! – Я вскочил и врезал ему, сидящему, с ноги в подбородок и добавил сверху. Такая злость меня разобрала, даже не на него, а на себя. Купился, как маленький, вышел «поговорить» с тем, с кем только и можно что драться. Что я хотел услышать? Да бред это всё! Он ездил мне по ушам, а сам небось поглядывал, когда подойдут его дружки. Их, кстати, не было видно.

– Ну и где твои друзья?! – Я сплюнул на песок, поближе к его физиономии. – Опаздывают, да? Я-то думаю, что это он мне по ушам ездит…

– Погоди! – Рыжий сел и уставился на свои руки, как на чужие. – Ты куклу, случайно, не выкинул?

Вот уже второй человек за последние дни говорит мне об этой дурацкой кукле. Я, конечно, читал про магию вуду, но это же бред. Да и откуда той магии взяться в наших пампасах?

– Нет вроде, – говорю. – Дома лежит. Ты давай, не финти…

– Тащи сюда! – приказал Рыжий. – Если мать ещё не выбросила. Я тебе лучше покажу. Я таких кукол по всему посёлку находил, с тех пор как упустил свою… Тащи, чего стоишь?!

Бегом я, конечно, не бросился. К тому же у меня назрел вопрос:

– А ты, между прочим, откуда знаешь?

– А кто тебе, по-твоему, её в рюкзак сунул? Не спрашивай, как мне это удалось. – Он потёр разбитый нос, вытер кулак о джинсы… Мне отчего-то его жалко стало, и я сказал:

– Пойдём вместе. – Если пойдёт, значит, не обманывает. Мне так почему-то казалось.

Рыжий поупирался, поворчал: «Это мне, что ли, надо», – но пошёл, украдкой вытирая лицо. Правильно, у меня отец дома.

– Эта Контуженая, она ведь не просто так, – уверял меня Рыжий по дороге. – Она правда такая.

– В смысле, с головой не дружит?

– В смысле, воевала. Ну и с головой… Её правда контузило, понял? Зрение потеряла, комиссовали её. А дома – никто не ждал. Сёстры решили, что им одного калеки хватит – отец у них старенький был, уже неходячий. Ну и завели её в лес подальше, как в сказках прям. Бросили. Возвращаются, а дома уже враги с винтовками. Даже в дом не дали войти, прямо у калитки их уложили.

– А отец?

– Выжил. Эти, которые в дом залезли, даже ночевать не остались, пограбили и ушли. Похоже, его просто не заметили.

– И как она из леса…

– В том-то и дело! Вернулась сама, представляешь?! Жила с отцом до конца войны, потом одна. Похоже, там-то в лесу у неё и открылся этот ведьмин дар. Жить захочешь – и не такое откроется! Говорят, она даже что-то видит. Не буквально, а так, внутренним взором. Сумела же как-то из леса выйти!

Я вспомнил этот пустой взгляд, устремлённый прямо на тебя, вот она разгадка… И повезло же человеку с сёстрами!

– То-то она так людей не любит.

– Ага! В прошлом году ей переехать предлагали. Посёлок раньше другим был, это теперь, вишь, понастроили. А стояли домишки, как у неё, обычные, старенькие. Всё снесли, она осталась. Ей сто раз предлагали переезжать, а она…

– Знаю. Все агенты попали в больницу с травмами. Слушай, а тамошняя лифтёрша тебе не родственница?

Из-за лифтёрши Рыжий неожиданно обиделся:

– Не веришь, твое дело. Только скажи, что ты не веришь, и я уйду. Что мне, больше всех надо, что ли?!

Я, конечно, не сказал, и Рыжий приободрился:

– Тогда бегом, пока мать не выкинула! У меня предчувствие…

– Что, тоже экстрасенс? – не выдержал я и нажал на звонок.

Отец не ждал меня так скоро, да ещё и с гостем. Вышел такой в трениках, увидел Рыжего с разбитой физиономией и решил не стесняться своего вида.

– Ты чего это? Нагулялся?

– Мы на секунду, пап. – Я протащил Рыжего в свою комнату. Отец шёл за нами и, казалось, как-то странно смотрел на меня.

Еще с порога я увидел то, чего боялся Рыжий. Мой рюкзак валялся на кровати выпотрошенный, и в куче барахла я не увидел приметного бумажного пакета с котятами.

– Телефон искал, – объяснил отец. – Мой-то сел давно…

Я молча переворошил кучу на кровати – пакета не было. Краем глаза смотрел, как вытягивается у Рыжего лицо. Кажется, только присутствие отца мешало ему бежать копаться в мусорном ведре.

– Тут пакетик был…

– С глиной? Я выкинул, извини. Зачем он тебе?

Я побежал к помойке, потому что иначе Рыжий бы меня опередил. Он всё равно первый ворвался на кухню, дёрнул дверцу шкафа под раковиной и осторожно, держа за края рваный пакет, вытащил куклу.

– Видишь царапину на лице? – Он плюхнул глину прямо на стол (отец пока не видел) и показал на кукольную голову, утыканную песчинками, волосками, исчерканную мельчайшими трещинками, как это бывает со всеми необожжёнными поделками из глины.

– Допустим. Со стола убери.

Из комнаты к нам шёл отец, ему тоже было интересно, что за ценный такой комок грязи, который и выкинуть нельзя. Рыжий торопливо завернул куклу:

– Пойдём на улицу, поговорим спокойно.

Отец ещё не закрыл за нами дверь, а Рыжий уже рассказывал мне о той загадочной царапине на лице. По его, выходило, что он не сам меня ударил только что на берегу, а сделал это потому, что отец сильно швырнул куклу головой в ведро.

– И так во всём, понимаешь, во всём! Её нельзя ронять, царапать, даже просто хранить там, где мало воздуха. Сам задыхаться будешь. Это как смерть Кощеева на игле, только хуже, потому что далеко не спрячешь. А ты её в рюкзак…

Я вспомнил приступы удушья в больнице и сегодня с утра. Верить Рыжему не хотелось, в конце концов, он сам меня ударил. Но приступы-то были, пока кукла лежала в рюкзаке. Я вертелся, елозил по полу с рюкзаком на спине, и кукла внутри тоже болталась. Приступы проходили, когда она переваливалась поближе к верху, к свежему воздуху. А мой аппендицит…

– Дай-ка! – Я взял у него свёрток и осмотрел глиняное пузо: вот она, вмятина от иглы, я ж её видел, просто забыл…

– Ага, с иголкой нашёл, – подтвердил Рыжий. – Они все попадаются с иголками, реже – сломанные, тогда хана. Тебе ещё повезло.

Мы опять пришли на берег и уселись на брёвнышко у самой воды. Я подумал, если Рыжий так спокойно говорит о таких странных вещах – точно разыгрывает. Но мне бы хотелось тогда, чтобы он меня разыгрывал. Так понятнее, и вообще.

– Где, – спрашиваю, – попадаются? Ты их вёдрами, что ли, собираешь, как яблоки, да?

Рыжий пожал плечами:

– Чаще всего, в перелеске. Причём в одном и том же квадрате, я тебе потом покажу. Думаю, там какая-то волшебная земля, иначе Контуженая давно сменила бы место. Я ж их откапываю, иголки вынимаю. Наверняка она замечает. В том году двоих нашёл с иголками. В этом тоже…

– И куда деваешь?

– Тебе первому отдал, уж больно шевелюра приметная. А так разве поймёшь, где чья? Прикапываю в правильном месте, они тогда перестают действовать. Теоретически. Так-то разве узнаешь?

– А её не боишься?

Рыжий так на меня посмотрел, что сразу стало ясно: не боится. Надо же, а я его за труса держал!

– А остальные? Как вообще посёлок до сих пор жив, с такой соседкой? За разбитое стекло!..

– Сторонимся… Кстати, что это вам приспичило ей стёкла бить?

Я рассказал. Хотя мог бы и не рассказывать, Рыжий перебил меня:

– Ну да, Витёк любит заманивать москвичей к ней на участок. Очень удобно, вроде и сам не виноват… – Он зло уставился на воду и в десятый раз, наверное, пока мы тут сидели, потрогал шею. Прям нервный тик! Ещё я подумал, что он банально поссорился со своим Витьком, а нет, так мы бы здесь и не сидели.

– Он добегаться так не боится, Витёк твой?

– Боится, наверное. Мы все чего-нибудь боимся, правда? Это ж не повод отказывать себе в развлечениях.

Тут я был готов с ним согласиться. А всё равно звучало по-дурацки: куклы какие-то, ведьмы-ветеранки. Не хотелось мне верить Рыжему. Потому что если поверишь, то хана.

Я представил, как через несколько лет иду с этой куклой, например, в армию. В ранец убрать нельзя – задохнёшься, придется нести так. Засмеют – полбеды, но ведь каждому захочется потрогать, повертеть в руках, а у меня потом синяки будут. А если скажешь: «Не дам», – покажешь слабину, то всё. Будут забавляться, как мелкота над Егором с его банками. Выкрадут и начнут швырять по казарме от одного к другому, а ты бегай между ними, как дурак, потому что разобьётся кукла – и ты разобьёшься. Или без затей нечаянно сядут сверху, тогда вообще никто не поймёт, от чего ты умер. Правильно Рыжий сказал: игла Кощеева, только ещё хуже.

– И как мне теперь?

Рыжий опять потрогал шею.

– Да прикопаем по правилам – и всё. Только тебе придётся подождать, новолуние ещё не скоро… – Он увидел мою перекошенную физиономию и добил: – И не забудь, что Контуженая будет искать куклу, почти наверняка. Я точно не знаю, но скорее всего она за ними возвращается в тот перелесок. Иначе я бы больше находил.

Я вспомнил топот на лестнице и как там кто-то потянул меня за рюкзак. Может быть, то и была ведьма? Да ну, бред, откуда ей знать, что кукла у меня?! Хотя кому она ещё нужна… А кто тогда приходил ко мне ночью в лагерь, когда никакой куклы ещё не было?

– Слушай, а у этой Контуженой ноги большие?

– Не приглядывался. А что?

Я рассказал ему про след «ведьминого копыта» в лагере и в больнице. Рыжий крепко задумался. Минут пять в реку плевал с отрешённой физиономией и всё трогал шею. Я уже решил, что он забыл, но тут он очнулся:

– Знаешь, я что думаю? Жертвы проклятий становятся ближе к миру мёртвых. Могут слышать голоса или видеть что-нибудь странное. Мёртвые к ним тянутся, потому что уже держат за своих, понимаешь?

– Обнадёжил!

– Да ладно тебе! Сказал же, прикопаем, и забудешь… А мертвяки только в сказках страшные. В жизни – наоборот: могут, например, предупредить об опасности или даже спасти, если у тебя протекция хорошая.

– Чего?!

– Ну в семье ведь умирал кто-нибудь, правда? Бабушка там…

– Была бабушка! Только я её почти не помню…

– А она тебя помнит. И очень заботится, чтобы ты, балда, не лез, куда не надо, и не делал, чего не надо… Предупреждает, понимаешь?

– Что-то я её не видел.

– Вот дурной! Она что тебе, должна явиться и сказать прямым текстом?! Это просто, что ли, по-твоему?! Нет, дорогой, она предупредит так, как сочтёт возможным, с помощью знаков, знамений, просто попросит тех, кто умер где-то поблизости и недавно…

– Так следы-то откуда?

– Следы, может быть, и ведьмины. А вот то, что ты выходил и она тебя не застала…

– Понял-понял! Это меня, значит, мертвяки выманили. – Как-то складно у Рыжего всё получалось. – А ты меня не дуришь?

Вместо ответа Рыжий взял у меня свёрток, развернул. На колени ему выпал кусок глины с волосами. В нём с трудом можно было разглядеть фигуру человечка, но Рыжий осторожничал, будто у него в руках и правда что-то живое. Он взял глиняную руку и несколько минут дышал на неё, чтобы разогреть. Я смотрел, не вмешивался. А Рыжий: раз! Резко, двумя пальцами согнул там, где у бесформенной кукольной руки должно было быть запястье.

– Жди.

Я уже догадывался, чего конкретно ждать, и уселся нарочито смирно, положив руки на колени. Если я так буду сидеть и никуда не рыпаться, то ничего не случится. Я медитативно уставился на воду, а потом и вовсе закрыл глаза. Никуда не залезу, ни с кем не подерусь, запястье будет цело, и Рыжий обломается со своим розыгрышем. И тут меня хлопнули по спине:

– Вот ты где?! А я его ищу! Отец твой сказал… – Дальше я уже не слушал. Потому что от неожиданности клюнул носом реку. Вынырнул, схватился за бревно. Подтянулся и уже почти вылез, но в последний момент поскользнулся и больно мазнул по бревну запястьем. Левым. Тем самым, которое согнул Рыжий.

Первым делом я стянул мокрую майку и запустил в Кита. Будет знать, как подкрадываться. Рыжий вскочил с бревна и теперь суетливо заворачивал куклу в бумагу с котятами, опасался, что Кит увидит. Правильно, я сам не очень-то верю пока, а то, что Кит не поверит, – можно не сомневаться.

– И тебе здравствуй. – Кит поймал мою майку, тряхнул-расправил и повесил на куст. – Мы тебя в лагере ждём-ждём, я уже и у отца твоего побывал…

Рыжий исподтишка протянул мне свёрток:

– Только не забудь, это очень важно. Я, пожалуй, пойду. – Он трусливо глянул на Кита и так драпанул от нас по берегу, что песок летел из-под пяток. А Кит как будто и не заметил его.

– Видок у тебя бледноватый после больницы. Идём уже, в лагере обсохнешь!

Я не стал спорить, в лагерь так в лагерь. К тому же в больнице я жутко соскучился по нашим.