Проснулся я от телефонного звонка. Мать радостно сообщила, что молния ночью повредила трансформатор и весь посёлок теперь без электричества. «Телик не посмотришь, ноут надолго не включишь, делать нечего, идём к тебе телефоны заряжать. Готов?» Шуточки у неё иногда, не соскучишься. Я сказал, что готов и чтобы они поторапливались, потому что… На этом месте я проснулся окончательно. Распахнул глаза и сам испугался собственных рук. Та, что держала телефон, замотана вафельным полотенцем с просочившимся пятном крови. Другая – ещё сжимает ножку табуретки винтом наружу. Как я во сне не поранился – чудо… А кровать в дальнем углу была пустой.

Огляделся – никого, я один в палате. Похоже, моего соседа увезли ночью, а я не слышал. Санитары, наверное, долго ржали над моим видом.

– Что-то случилось? – Ах да, мать на связи.

– Нет, – говорю, – нормально всё. Приходите скорее, у меня тут скукота.

Это я, конечно, соврал, чтобы не пугать раньше времени. Придут – сами увидят, что меня тут держат взаперти… Я отключился и быстро подскочил к двери: если ночью здесь кто-то был, может быть, он не запер дверь, когда уходил? Нет такого порядка, чтобы пациентов под замок, мы не в психушке. И туалета в палате тоже нет. Еще я ужасно хотел есть, пить и одеяло потолще: мёрз как цуцик, пальцев на ногах не чувствовал. Завернулся в одеяло, какое было, пошлёпал к двери, толкнул, дёрнул. Дверь по-прежнему была заперта. Что за ерунда?

Я стал стучаться и вопить, но, когда замолкал и прислушивался, коридор отвечал мне белым шумом. Разве такое бывает? Чтобы в длиннющем больничном коридоре не было ни души, ни шороха, ни писка. Ночью дежурная медсестра, допустим, спала, а сейчас белый день, а больница не подаёт никаких признаков жизни. Да ко мне уже почти сутки никто не подходил! Ночные санитары, забравшие соседа, – не в счёт. Если он вообще был, сосед. Я не видел, как его привозили, как увозили. Приснился, может?

С перепугу я так вмазал в дверь ногой, что живот разболелся. Зато я кое-что придумал. Странно, что раньше не догадался.

Я вытряхнул из рюкзака барахло, нашел нож и просто скрутил пластину допотопного больничного замка. Сломать личинку оказалось сложнее (молотка-то нет!), пришлось долбить ножкой табуретки. Упрямая личинка поддалась не с первого раза. Я так по ней грохотал, что на шум уже должна была сбежаться вся больница, но никто не пришёл. Когда я выломал, наконец, личинку, сдвинул ножом язычок и вышел, в коридоре было так же тихо.

Дежурной медсестры за столом не было. За приоткрытой дверью кухни никто не мельтешил и не гремел кастрюлями, даже вода в туалете не шумела. Туалет я навестил первым делом. Потом вернулся в коридор. У двери кухни стояли холодильники с двусмысленной надписью «для пациентов», я, конечно, полез. Что можно, что нельзя, мне никто не сказал, так что ж теперь, сидеть голодным? Наверняка мать ещё вчера передала мне что-то съедобное.

В холодильнике почти ничего не было. Одинокое яблоко, явно давно забытое, и бумажный пакет с накарябанной карандашом моей фамилией. Старательно не думая, куда делись все пациенты вместе с продуктами, я вытащил пакет, развернул…

На руки мне выпал кусок сухой глины с приклеенными волосами. Дурацкая поделка! Я ж её вчера в руках держал, дал санитарке выкинуть. Наверное, перепутала, сунула в холодильник. Вот и поели. Я стал звонить матери, чтобы поесть принесла, вдруг забудет. Последние дни всё кувырком… Куклу я автоматически сунул в карман треников.

Трубку не брали. Ну да, у них же электричество вырубило! Телефон, небось, разрядился…

Я рассеянно прошел по коридору. Сунулся в ординаторскую (никого), на лестницу выглянул, но не стал спускаться, боялся пропустить мать. Заглядывать в палаты я откровенно побоялся: сейчас сунусь, а там пусто. Я один на всём этаже, с чего вдруг? И доктор не приходил уже сутки, разве так бывает?

Первый час я бродил по коридору туда-сюда, иногда выглядывая на лестницу: не идёт ли мать? И хоть бы кто-нибудь протопал или хоть лифт зашумел – тихо. От нечего делать я нажал кнопку вызова лифта. Вместо звука работающего механизма раздался резкий звонок: ну да, больничные лифты управляются изнутри. Сейчас кто-то познакомится с лифтёршей… Но и лифтёрша ко мне не торопилась. Из шахты не доносилось ни звука, что за чертовщина! В конце концов я вышел на лестницу, спустился в холл. Диван, пальма в кадке. Куча бахил в углу. И опять никого. Дёрнул входную дверь – заперто.

Тут меня переклинило, я начал дёргать все двери подряд: «Для персонала», «Ординаторская», «Главврач»… Некоторые были заперты, другие поддавались и открывали пустоту. В комнатах не просто никого не было, там не было жизни. Я не сразу понял, отчего мне так показалось, а сейчас дошло. Открытые шкафы, тумбочки, – всё в комнатах пустовало. Ни бумаг на столе, ни курток на вешалке, ни частокола папок в шкафу за стеклом. Все ушли, а я остался, вот как выглядели комнаты. В открытой кабине лифта стоял одинокий стул. Я угнал лифт на свой этаж и пошёл ломиться в палаты: неужели я здесь правда один?!

Большинство палат было заперто, но те, куда я попал, встретили меня тишиной. Даже кровати были не везде. Что же случилось, куда все девались и почему оставили меня? Я прогулялся ещё по этажам (везде было заперто) и спустился в холл дожидаться мать. Вообще, ей давно уже пора было появиться, тут всего-то сто метров пройти. Но мало ли какие дела могут задержать в доме без электричества. Электричество! Наверное, молния зацепила и больницу, вот и пришлось в срочном порядке всех эвакуировать! В темноте небось не прооперируешь… А почему меня забыли?

Казалось, это чей-то дурацкий розыгрыш или сон. Я даже ущипнул себя: сколько можно спать-то?! Ладно, сейчас мать придёт… Я глянул на телефон: с момента, когда звонила мать, прошло уже часа четыре. Долго же она собирается! Набрал её номер, послушал, что аппарат абонента выключен, и вспомнил про чёртову молнию. А если что-то случилось? Мне тогда казалось, что случиться может всё, что угодно. Я сидел один в абсолютно пустой больнице, не зная, почему и как это получилось, а мать всё не шла. Несколько раз я поднимался в свою палату, чтобы посмотреть из окна на таунхаусы, не видно ли, где родителей? Домишки стояли тесно, такие одинаковые, и на балконы никто не выходил.

Я переоделся в уличное (всё равно здесь не останусь), собрал рюкзак и снова спустился в холл, дожидаться мать. Я мог бы пойти к ним сам, но понятия не имел, где конкретно обосновались родители. К тому же я боялся разминуться с матерью. Я забрался с ногами на диван, показав язык невидимой санитарке (даже мечтал, чтобы она выскочила и дала мне по шее), положил под голову рюкзак и опять уснул.

Проснулся от того, что луна за стеклянными дверями больно бьёт в глаза. На улице была глубокая ночь, где-то в деревне лаяли собаки. Несколько секунд я привыкал к темноте, потом разглядел на стене выключатель, щёлкнул… Света не было. Ну да, поэтому все и уехали, оставив меня здесь. Садовые фонарики на улице, подзаряженные за день солнышком, ничего толком не освещали, только светили в лицо, создавая ещё больший мрак.

Я достал телефон, чтобы подсветить: двенадцать пропущенных вызовов! Надо же так крепко уснуть! Все были от матери. Она ведь собиралась ко мне, а почему не пришла? Случилось что? Ладно, если звонила, значит, телефон у неё заряжен. Я набрал мать и опять услышал про «аппарат абонента выключен». Сердце заколотилось так, что его звук отдавался в телефонной трубке. Что за… И тут я услышал шаги.

Кто-то лёгкий, женщина или ребёнок, бодро бежал вниз по лестнице, перескакивая ступеньки. Я нырнул за диван и тут же подумал: «Вот глупость, это наверняка мать ищет меня по всей больнице!» Ну и что, что я лежал у самого входа: во‐первых, темно, а во‐вторых, мимо спящего легко пройти, не заметив. Но выбрался я не сразу. Вскакивать и кричать: «Мам, я здесь», – было отчего-то боязно. Я осторожно высунулся и стал смотреть на дверь чёрной лестницы, кто бы там ни был, мимо меня не пройдёт.

И тут меня накрыл приступ кашля. В горле свербило так, что я боялся выплюнуть лёгкие. Кашель мой эхом разносился по пустой больнице, перебивая шум шагов. Ещё я подумал, что, кто бы там ни был на лестнице, теперь он меня точно заметит. А раскашлялся я не на шутку, аж слёзы выступили. В какой-то момент мне показалось, что меня держат за горло: воздуха не хватало.

Я хрипел, а шаги приближались. Вот сейчас откроется дверь… Дверь действительно хлопнула, но не та, на которую я смотрел. Не помню, чтобы здесь был ещё один выход… Если мать (а это, скорее всего, она) опять меня не найдёт, мне несдобровать. Я, наконец, прокашлялся, подхватил рюкзак и побежал к лестнице, подсвечивая дорогу телефоном. Видно было прекрасно, даже песчинки на серой напольной плитке. Я потянул дверь на кондовой дребезжащей пружине и оказался на чёрной лестнице.

Здесь было темнее, чем в холле, окошко между пролётами совсем маленькое, и лунный свет почти не проникал.

– Мам…

– Я здесь. – Голос доносился будто из-под земли. Никаких посторонних дверей видно не было: лестница вверх, лестница вниз, в подвал… Туда она, что ли, отправилась? Проскочила выход, бывает. А почему не торопится выходить? Я спустился к подвалу и подёргал дверь:

– Мам! – Заперто.

На всякий случай я постучал ногой и прислушался. За дверью был белый шум, как в телефонной трубке. Не знал, что в помещениях такое бывает. Показалось?

– Мам, ты здесь?

Тишина. Похоже, я и правда перележал в больнице. Но в любом случае кто спускался по лестнице и хлопнул дверью? Я подумал, что мать спустилась с этажа на этаж, но вспомнил, что все двери, кроме нашего отделения, были заперты. Я пробежал пару этажей вверх, но быстро выдохся. Отрезанный аппендикс напомнил о себе, и мне пришлось сесть на ступеньку передохнуть. На лестнице было тихо, я только своё дыхание и слышал. Дышалось тяжело, и шов побаливал. Я сидел и шарил по углам лучом телефона. Не знаю, что я хотел увидеть, но тут сзади кто-то легонько потянул меня за рюкзак.

Вопль вырвался сам собой, я даже не понял сразу, что ору. Рванул вперёд, споткнулся, протаранил подбородком пару ступеней, вскочил… Телефон я держал впереди себя, как щит. И в голубом свете луча никого не было. Я завертелся на месте, как собака за своим хвостом, освещая обзор телефоном. Никого.

– Эй! Я таких шуток не люблю.

Тихо. Я пощупал рюкзак за спиной: «молния» застегнута. Опять показалось? Каких только вымышленных чудищ не встретишь ночью на пустой лестнице! В свет луча на полу попали чьи-то грязные следы, – бахилы надевать надо. Что-то меня в этих следах смутило, но я не стал вглядываться, решил, что с меня хватит. Стал спускаться и всё равно на полдороге понял: хозяин следов ходил босиком. Я чётко видел пальцы, причём два из них… Чушь, чушь, хватит, хватит!

Первым делом я вышел обратно в холл, там светлее. Уселся на подоконник и попробовал ещё раз позвонить матери. «Аппарат абонента выключен», – кто бы сомневался. Вообще, пора было валить из больницы, даже если на лестнице была мать, она рано или поздно соберётся домой. Дойду до посёлка, там разберусь. Хоть бы номер дома скинула, чем звонить двенадцать раз!

Ворча, я дёрнул ручку входной двери: конечно, заперта! Прекрасно, прекрасно, я заперт ночью в пустой больнице, мои родители неизвестно где, а телефон у них не отвечает…

Вот я болван! Как будто мне больше позвонить некому! Совсем здесь в больнице одичал. С этой мыслью я стал набирать номер Кита. Ну и что, что второй час ночи, у меня экстренный случай. Трубку взяли сразу:

– Ну? – Конечно, я его разбудил.

– Кит! Меня заперли в больнице одного, представляешь? У них с электричеством что-то, все и уехали. Скажи Лёхе, чтобы сказал моим, чтоб… Выручай, в общем! Я, конечно, могу высадить стеклянные двери…

– Какие двери? – Голос у Кита сонный-сонный, ясно, ничего человек не соображает. – Какие двери, когда тебя ещё вчера выписали?

– Да никто меня не выписывал! Я здесь, в больнице, один…

– А что ты там делаешь? – Я пообещал себе, что прибью Кита, как только окажусь на свободе. Пока крикнул ему: «Спи!» – убрал трубку и решительно оглянулся в поисках чего-нибудь тяжёлого. Дома меня, конечно, по головке не погладят, но не сидеть же здесь, пока не починят электричество?

Для начала я всё-таки поковырял замок ножом, но чёртова пластина сидела на очень мелких винтиках, мой нож был толще. Придётся бить стекло. В холле стояли цветы на длинных металлических подставках. Я разгрузил одну, взял за ножку и попробовал на вес: то, что надо!

…Уже размахнулся, чтобы как следует садануть подставкой по стеклянной двери, и тут меня накрыл новый приступ. Кашлять в этот раз не хотелось и не моглось, горло как будто сдавила невидимая рука. Я решил, что это от волнения: не каждый день я линяю из больницы и бью там стёкла. Пальцы разжались сами собой, подставка звонка брякнула об пол. Я присел на пол и хватал воздух ртом, но его отчаянно не хватало. Уличные фонарики забегали перед глазами цветными пятнами. Знакомый голос где-то за спиной сказал: «Береги куклу», – и я шмякнулся головой об пол.

Легко стало почти сразу. Голова болела нещадно, зато стало можно дышать. Я ещё лежал какое-то время, ни о чём не думая, просто наполняя лёгкие кислородом. Совсем расклеился я в этой больнице, уже в обмороки падаю. Надо вставать и выбираться отсюда. Сейчас ка-ак!.. Но едва я встал, горло опять стиснула невидимая рука. Присел – стало хуже. Тогда я растянулся на полу и сразу задышал. Что за ерунда?! Если я буду лежать, то сегодня отсюда не выберусь. И завтра и… Когда там все соизволят вернуться? Я вертелся на полу, ища удобную позу: рюкзак мешал. Тогда я его снял, отпихнул, и меня накрыл новый приступ удушья. А не надо было делать резких движений! Я корчился так и этак, пытаясь лечь поудобнее, но невидимая рука по-прежнему сжимала горло, и перед глазами заплясали цветные фонарики. Я запрокинул голову, больно ударился о рюкзак, и тот гулко свалился на пол. Тогда мне сразу стало легче. Несколько секунд я просто дышал и наслаждался тем, что дышу. А потом попробовал встать.

Голова болела, и отчего-то гудели ноги, но дышал я нормально. Вот ведь невезуха! Бегом-бегом отсюда, на волю в пампасы! Я уже потянулся к своей подставке, но тут за спиной послышались шаги.

Конкретные такие шаги, тяжёлые, бряканье ключей, кашель… Я потянулся за телефоном, но меня первого ослепили лучом фонарика:

– Кто здесь?

– Я. – Трудно было придумать более глупый ответ, и я развил тему: – Проснулся – на этаже никого. Меня должны были скоро выписать, может, потому и забыли…

Охранник в синей форме разглядывал меня с таким сомнением, будто я залез грабить больницу. Моя подставка, аккуратно приготовленная у двери, в луч его фонарика не попадала. А вот рюкзак…

– Что в рюкзаке?

– Вещи же! Зубная щётка там… Домой вот собрался, а тут заперто везде.

Я плохо видел его лицо, но мог поспорить, что он мне не верит.

– Фамилия?

Я сказал. Охранник велел мне ждать и удалился, брякая ключами. Не знаю, где он искал мою фамилию, но ждать мне пришлось столько, что казалось, будто больничный журнал заложили в фундамент и залили бетоном, а охранник его выдалбливал. Наконец он вернулся и зашарил ключами в замочной скважине:

– Иди уже, Вася. Спать надо меньше.

Я бросил: «Спасибо!» – и мухой вылетел в ночь, пока этот подозрительный не заметил опрокинутую подставку. В лицо тут же ударил свет фар, а навстречу мне как из-под земли выскочил отец:

– Наконец-то! Я уже в больнице все окна обстучал, пока этого охранника добудишься… Здравствуй. Чего днём-то не вышел, я тебя здесь с обеда караулю.

Отец меня малость ошарашил. Хотя здорово, что он приехал меня встречать, а то куда бы я пошёл-то.

– Мать сказала – придёт, я её и ждал, пока не уснул…

– И пропустил все звонки! Ясно. На работу её вызвали срочно. Вот она и попросила тебя встретить. Небось, звонила предупредить, а кто-то трубку не брал.

– Сказал же!..

– Ладно! – Отец открыл машину и буквально затолкал меня на переднее сиденье. – Едем, посмотришь, как мы обустроились. Матери здесь нравится, хочет остаться до конца отпуска. Ты как, не против?