Электричество вырубилось, когда на улице уже стемнело. За Васьком пришёл его брат. Они вышли, а через пару минут с улицы раздался вопль.

Кричали так, будто кого-то едят живьём. Кричал Васёк. Киря выскочил с фонарём и влетел отцу в спину. Отец слепо водил ружьём в темноте. Увидев луч, оживился, отобрал у Кири фонарь и побежал вглубь двора к курятнику.

У курятника на земле сидел Васёк и завывал. Его братец присел рядом на корточках и, чертыхаясь, лязгал железом. Капкан!

– Я только шуганул его! И попался! – цедил Васёк, морщась от боли.

Сзади подбежала мать с телефоном, выяснять, кому нужна «Скорая». Отец отправил её домой и сказал, что отвезёт Васька сам. Он раскрыл капкан и оценил:

– Перелом, точно. Сейчас машину подгоню.

Киря напросился с ними.

Он плюхнулся на переднее сиденье и сразу стал крутить настройки радио: не может же быть, чтобы совсем ничего не было известно про миграцию волков. На заднее сиденье Лёха-брат шумно грузил Васька. Киря украдкой подглядывал в зеркало. Пробитая капканом Васькина нога раздувалась на глазах, и Васька никак не мог найти, куда бы её пристроить. Отец открыл ворота и сел за руль, шумно хлопнув дверью:

– Не суетись, Васёк. Не травмируй конечность. А вы с матерью в другой раз предупреждайте! Чья была идея?

Киря пожал плечами. Если отец ещё не видел, что творится в деревне…

– Курятник, между прочим, выпотрошен дочиста, – добил отец. – Одни перья вокруг. Так что зря вы старались. Мать не знает ещё.

– Зря мне ногу раздробило?! – возмутился Васёк и смачно щёлкнул Кирю по уху.

А по радио между тем поймались местные новости:

В области наблюдается невиданная доселе миграция животных и птиц. Сегодня сотрудники МЧС исследовали тайгу на предмет пожара и докладывают: возгорания не обнаружено. Ходят слухи, что миграция вызвана полевыми испытаниями в лесу химического оружия или сбросом в реку ядохимикатов. То и другое не более чем домыслы. Сейчас в лесу работает специально приглашённая бригада экологов. Причина миграции животных будет установлена в ближайшее время. Пока местным жителям рекомендуется соблюдать осторожность, выходя на улицу, и обезопасить домашних животных.

– Бред, – ворчал отец. – Работают они! Вот вы, мальчишки, сегодня хоть один вертолёт видели?

Вертолётов никто не видел. Машина шла по неосвещённому шоссе мимо леса. Косматые сосны торчали из темноты, в лучах фар бежала раздолбанная дорога.

Из головы не шёл странный дневник. Волки пришли в деревню, когда Киря начал его читать. Глупость, конечно, – но вдруг? Машину потряхивало на дорожных ямах, и Васёк на заднем сиденье подвывал:

– Где мы?

– В машине! – цыкал на него Лёха.

– Скоро приедем! – хором успокаивали Киря с отцом. Киря повернулся глянуть, как там Васёк, и тут же получил удар в плечо.

Что-то громко ухнуло на капот, и машина встала. Широкий ремень соскользнул и впился ребром, даже сквозь куртку было больно. Непристёгнутый Васёк кувыркнулся с заднего сиденья и взвыл. Лёха запоздало вцепился в него и клюнул носом подголовник. Отец схватил фонарь и выбежал на дорогу. Киря за ним.

Моросило. В свете фар по пробоине на дороге бежал ручеёк буроватой воды. На капот «Волги» дождём прибило здоровенный клок шерсти. Под колёсами никого не было. Отец осматривал машину:

– Миша. Вынырнул как из-под земли.

Киря оглянулся в поисках сбитого медведя. Справа и слева от неосвещённой дороги чёрной стеной стоял лес. На обочине у самого склона серебрилась в темноте шерсть.

– Не подходи! – Отец отстранил Кирю и посветил в сторону сбитого зверя. Киря успел разглядеть здоровенную башку, бурую, с проседью и слипшуюся от крови шерсть на боку. И ещё лапу с когтищами длиной в палец.

– Идём, живо! Будет нам от лесника! – Отец быстро потушил фонарь, буквально затолкал Кирю в машину и газанул так, что Васёк опять кувыркнулся с сиденья.

– Медведя сбили. Скоро приедем, – буркнул отец вместо извинений. Васёк бубнил под нос что-то нелестное, но Киря не слушал. Из головы не шла здоровенная медвежья лапа.

– Видал, какой?! Морда седая…

Отец кивнул.

– Я не знал, что такие бывают.

– Теперь будешь знать… Вася, ты как? Держись! Я однажды в тайге в капкан попался, вот это был экстрим! Почти сутки с палочкой шкандыбал, пока к людям не вышел. Нога была вот такая и всех цветов радуги. Как не отняли?!

…А одна моя знакомая чуть медведю не попалась однажды. Пошли мы с ней малину собирать. Малинник нашли богатый, стеной стоял. Разошлись метров на десять. Я один куст обдираю, она другой. И слышу: она с кем-то разговаривает. Подхожу потихоньку сзади, а она не замечает, рвёт малину, что-то доказывает, якобы мне. А из кустов ей отвечают: «Угу, угу…» Да ещё чавкают так, малиной-то! Больше всего я на это обиделся. «Неужели, – спрашиваю потом, – я так чавкаю?» А она: «А на кого мне ещё думать?» Всю жизнь в деревне живёт, а медведя в кустах не узнала. Ох мы удирали оттуда!

Васька с Лёхой хихикали сзади, а Киря эту историю слышал тысячу раз, причём от обоих родителей. Отец просто забалтывал их.

В травмпункте они проторчали битый час: сначала очередь, потом очередь на рентген, потом очередь за снимком и к врачу… Когда Васька с гипсовым лубком запихнули в машину, была уже глубокая ночь. Отец за рулём едва не клевал носом, Васька сразу уснул, и Лёха с ним. Киря держался бодрячком. Он смотрел в темноту, ища на обочине сбитого медведя: как он там, жив ли? Но медведя больше не было.

Оказавшись дома, Киря попросил отца не глушить машину, сбегал за ноутом, поколдовал с преобразователем и прикуривателем и устроился читать на водительском сиденье.

* * *

В этот раз не зажилось мне у деда. Он ещё с порога странно на меня посмотрел, что-то пробурчал под нос и ушёл привязывать Найду. Обычно обниматься лезет да расспрашивать, как живу… Нет. Найда пропала в первую же ночь – собаку не обманешь, она понимает, кто пришёл. И дед, кажется, тоже понял. Или мать шепнула. А может, это я додумываю… Раньше мы болтали об охоте, оружии, о рыбалке, смотрели вместе футбол и чинили старую резиновую лодку, которая уже состояла из одних заплат, но важен сам процесс! В этот раз всё было не так.

Первые дни дед разговаривал со мной коротко и сухо: «Наколи дров», «Купи молока», «Спокойной ночи». На третий день я не выдержал и сам завёл разговор об охоте. Ну как об охоте:

– У дяди Коли Шамана с цепи утащили. То ли волк, то ли медведь…

– Знаю. – От этого «знаю» у меня мороз по коже прошёл. Будто и правда знает. – Мне в армии ещё один парень рассказывал… Может, брехал, но за ним такого не водилось. В общем, повадился к ним в деревню волк по ночам шастать. Сперва скотину таскал, его всё поймать не могли… А однажды старуху цапнул. Она вышла ночью во двор, а на неё из кустов – волк! Отбили. Он её, конечно, помял, но не смертельно. А на следующую ночь старуха та пропала. Вот так же вышла ночью – и с концами. Искали-искали – без толку. А волк пуще прежнего лютовал, вот только не каждый день…

– Как это?

– Только в полнолуние он выходил, только тогда пропадала скотина. И вот мой сослуживец с соседями выследили этого волка, когда он в курятник забрался, стали стрелять. А он пуль не боится! В него палишь – он бежит, в него палишь – он бежит. Только от выстрела в голову лёг наконец волк. А утром на том месте нашли тело парня, который пять лет назад в армию ушёл и не вернулся. Думали, дезертир, домой не суётся, боится, что поймают, а он… А ещё на следующий день объявились пропавшая бабка и парень, что год назад пропал и никто не знал, где он. И никто из них не помнил, что с ними было всё это время. Где жили, что делали… – Дед выжидательно глядел на меня. Наверное, у меня было очень виноватое лицо.

– Оборотни?

– Я не очень верю. Особенно в то, что они не помнили, где были. Просто совесть у них не чиста, вот и помалкивали. Ну заколдовал их этот дезертир, а как помер – так и кончено.

– Ну почему? Может, они правда…

– Тот парень говорил, что у оборотней своя иерархия. Есть Альфа – вожак стаи. Волки же стаями ходят. Если он тебя укусил, ты станешь зверем. Бетой. И когда Альфу убивают, Бета снова становится человеком. Только якобы не помнит ничего…

– А если Бета кого-нибудь укусит?

– Будет Гамма, Шмамма или труп. Не в том дело. Дело в том, что убили главного, и остальные сразу стали людьми.

Мне тогда показалось, что дед всё про меня знает.

– А если этот Альфа сам давно уже труп, а тебя превратил? Что тогда?

– Как превратил? Во сне, что ли?

Я пожал плечами. А дед продолжил:

– Не знаю. Точно скажу, что Альфа всегда вожак. Убьёшь вожака – остальные станут людьми…

– А если это не волк, а зверь-одиночка? Лиса, например, или медведь?

– Ну не родился же он таким! Кто-то всё равно его обратил, тот и Альфа… Тебе скучно, небось, со мной! Иди почитай что-нибудь. – Он достал из стеллажа толстенный красный фолиант самого потрёпанного вида.

– Я тут прибрался немножко. И нашёл вот. Если ты интересуешься… – буркнул дед на мой незаданный вопрос и ушёл к себе.

Конечно, я полез читать. Книга была про оборотней. В основном рассказики-побасёнки. Про охотника, который много дней выслеживал волка, а когда наконец подстрелил, увидел вместо зверя свою жену. Про медведя, который терроризировал всю деревню, а когда какой-то смельчак отрубил ему палец, то наутро увидел своего друга без пальца. В книжке говорилось, что оборотни быстро регенерируют и убить их можно, только раздробив голову или повесив – в общем, прервав работу мозга. А рана затянется в первые же сутки – и всё. Непонятно только, почему у того мужика-медведя палец не отрос.

Но были в ней и полезные вещи. Например, «Руководство оборотня». Я узнал, что превратить человека в зверя можно по-разному: заклятие, укус, звериная шкура или, самое интересное, звериное мясо. Ох, дорого обошлись нам с ребятами пирожки незнакомца на той поляне! Это, кстати, и объясняет, почему я не превратился в оборотня до конца. В отличие от Толстого и Лома, я помню себя в медвежьей шкуре и совершенно не хочу никого убивать. Мысль о сыром мясе вызывает у меня брезгливость, как у всех людей, даже когда я зверь. Толстый и Лом сглотнули свои пирожки с медвежьим мясом, а я только надкусил. Отсюда и разница.

Спал я плохо. Мне всё снилась та поляна, такая же, как наяву: хоровод сухих деревьев чёрными скелетами окружал голую землю без единой травинки. Только наш костёр светился в этой огромной чёрной чаше. Я сидел у костра один, и казалось, что деревья подступают ко мне, сужая круг. Хотелось бежать, но я отчего-то не мог, так бывает в снах. Я изо всех сил пытался хотя бы встать, когда рядом возник тот старик с заросшим лицом.

– Это ты сделал с нами? – спросил я. – Зачем?

– Затем! Я бы вас, живых, ещё в школе учил не лезть к мёртвым! – пробубнил он сквозь бороду. У него был жутковатый рычащий голос, но я его понимал. Как будто всю жизнь так разговаривал. – Сколько раз вам говорили, чтобы вы убирались с моей поляны! Сколько раз вас прогоняли оттуда! Вы сами виноваты! – Он помолчал. – Но ты не такой, как твои друзья. У тебя сильная воля, ты один осознаёшь себя зверем. Это очень важно, знать, что ты зверь…

«Пирожки!» – мелькнуло у меня. Очень захотелось сказать, что это не воля сильная, а просто готовит кто-то паршиво. Пирожки с медвежатиной… Старуху, которая их испекла, я надеюсь, он выдумал. Не та же это бабка без лица? Она ведь, наоборот, прогоняла нас с поляны…

– Ты должен стать вожаком! – бубнил старик. – Возьми мою силу, спаси стаю.

– Какую ещё силу?

– Она прямо под твоим костром. Возьми силу, стань вожаком, спаси стаю! Зверь без стаи хуже пса бездомного.

– Медведи же одиночки?

– Обычные медведи – да. А ты не просто медведь. Ты Зверь. Зверь без стаи…

Я проснулся от ужаса, что таких, как я, ещё целая стая. Дед уже звенел на кухне чайной ложечкой. Я ворвался к нему, ошалевший со сна, и спросил:

– Ты не слышал про колдуна-людоеда? Которого в семнадцатом году застрелили?

– Ну не такой я старый! Умойся поди… – Дед смеялся и жевал бутерброд, и я на секунду поверил, что всё в порядке.

А когда вернулся, умытый-одетый и успевший пожалеть, что спросил, дед мне и выдал:

– Был, говорят, колдун в вашей деревне. Травки собирал, заговоры делал, всякие отвороты-навороты. Моя бабка по молодости к нему обращалась, не говорила зачем. От неё и знаю. Знаю, что скотина в вашей деревне не приживалась. Коровы, свиньи сами удирали как от пожара. Только куры и жили, и то если запирать хорошо. Знаю, что зверя в лесу толком не было. И во всём винили этого колдуна. Дескать, он в полнолуние в медведя превращается и идёт убивать. Неужто сам не слышал про медведя-людоеда?

– Который всех деревьями заваливал?

– Ну вот. А чего спрашиваешь?

– Я думал – страшилка.

– Да я тоже. Мало ли кого медведь заломает, чего сразу «оборотень»?

– Может, колдуна просто не любили, вот и сваливали на него всё?

– Колдунов никто не любит. В революцию зашли к нему и пристрелили вместе с матерью.

– А вдруг он правда оборотнем был?

– Колдуном точно был. Потому что умирал долго. Когда умирает ведьма или колдун, он должен кому-то передать свою силу, иначе не умрёт. Я сам такое видел. Бабка уже в нашей деревне три дня маялась, всё норовила за руку схватить кого из родственниц. А они не дуры – у бабки той очень плохая слава была. Так и маялась, не передав силу, пока кто-то не догадался крышу разобрать.

– Это зачем?

– Сам толком не знаю. То ли они так силу на ветер пускают, то ли… В общем, бабке той помогло, сразу померла.

– А колдун?

– А тот, говорят, так никому и не передал. Говорят, припрятал где-то, где теперь лес. И деревья в том месте не растут, и зверьё не ходит.

– А что припрятал?

– Может, предмет какой. Волшебную палочку. – Дед засмеялся, хлюпая чаем, допил и встал: – Всякое бывает в жизни. Я старый и ничему не удивляюсь.

Кажется, это был наш единственный нормальный разговор за то время, что я у него проторчал, пережидая материну командировку. Да и была ли та командировка?

Я теперь очень скучаю по деду. Пишу и боюсь больше не увидеть его живым.

Это был очень длинный и тяжёлый лунный месяц. Я скучал по Толстому, боялся, что я следующий. Читал про оборотней и думал. У меня было время подумать. Мы, оборотни, становимся собой только в полнолуние. Две-три ночи, а потом – всё. Остальное время, когда луна не полная, ты не зверь, не человек, а так…

Страшно признаться, но я скучал по тем ночам, когда был зверем. Не могу сказать, что мне это нравилось: когда у тебя есть слух и зрение, ты не говоришь «мне это нравится», – просто живёшь. В ночи, когда луна не полная, я не слышал даже того, что творится в соседней комнате. Как можно жить таким глухим?!

Животные ушли: и кошки, и собаки. Идёшь по улице, а лая не слышно, тихо так, будто деревня вымерла. Остались только куры-кролики. Им не так просто сбежать, да и мозги не позволяют. И мыши ещё. Эти обнаглели: могли прямо при тебе залезть на стол, посмотреть, что ты ешь и много ли им останется.

Старик не отставал. В каждом сне я видел ту поляну и старика. Он всё повторял: «Возьми мою силу», «Возьми мою силу». То угрожал, то уговаривал. И во всех окрестных стариках мне мерещился он. Колдун-медведь. Ещё я думал о стае… Если мы с Ломом не единственные звери в деревне, то этак и деревни скоро не останется.

С дедом я кое-как протянул неделю, пока мать не забрала. Оказавшись дома, первым делом побежал к Лому.

Мой друг сидел в кресле у окна, уставившись в книжку неподвижными зрачками. Я ворвался и хотел его обнять, но он поднял глаза – и я замер. Это был не Лом. Лицо вроде то же, но какое-то сдувшееся, худое, со впалыми щеками и цвета серого. Говорят, у покойников такие лица.

Он смотрел сквозь меня как робот – и хоть бы уголки губ дрогнули. Его лицо не выражало вообще ничего. Не лицо, а маска. Навсегда застывшая. Я видел чучела в зоологическом музее: набитые опилками шкуры со стеклянными глазами – вот так Лом и выглядел.

– Скучаешь по Толстому? – Я уселся на стул рядом, отобрал у Лома книжку и запулил в угол. Нормальный Лом сорвал бы с меня кепку и тоже бы куда-нибудь запулил. Лом, скучающий по Толстому, дал бы мне по шее и сказал: «Вали отсюда, баклан». А этот сказал:

– Привет.

Вот так: «Привет» – и всё. И сидит такой, сквозь меня смотрит. Хотелось зажать ему нос и рот, чтобы лицо хоть что-то выражало и обрело хоть какой-то цвет, кроме серого. Я помахал перед его лицом ладонью: он вообще жив ещё? Нормальный Лом схватил бы мою руку, проворчал бы что-то вроде: «Фу, где ты ею ковырялся!»… А этот сказал:

– Прекрати.

Вошла его мать и ужасно мне обрадовалась. Стала расспрашивать про деда и звала пить чай. Я вышел с ней на кухню, только чтобы задать один-единственный вопрос, но она меня опередила.

– Ты его расшевели, ладно? – Она суетливо расставляла чашки, наверное, чтобы на меня не смотреть. – Как Саши не стало, он такой и ходит. «Доброе утро», «спокойной ночи», «да», «нет» – весь словарный запас. А лицо видел? Краше в гроб кладут.

– К врачу надо.

– Участковый говорит «депрессия», в город надо везти. На той неделе отпрошусь с работы, и поедем уже. Сил больше нет это терпеть. Зомби, а не парень. Ты сам-то как?

Я сказал, что нормально. Мать Лома кивнула и опять зазвенела чашками у шкафа, чтобы не встречаться со мной взглядом. Над кухонным столом висели дурацкие часы с огромным браслетом, будто великан с руки снял. Они показывали половину пятого.