– Чёртовы электрики! – Отец подобрал здоровенную палку и закинул на плечо, как удочку. Они с Кирей уже проводили Васька и шлёпали по грязи домой. В луч фонаря то и дело попадались продолговатые волчьи следы. – Это всё из-за света, – ворчал отец. – Когда тут и там окна светятся, зверь видит огонёк и не лезет. А когда темнота – думает, что никого нет или спят все, и тогда идёт на промысел. Все хищники же ночью охотятся, вот и приспособились.

Волков было много. Пока до Васька дошли – двух увидели прямо на дороге. Несколько секунд звери стояли в луче фонаря, слепо таращась на людей, пока отец не шуганул. И всюду были следы. Во дворах голосили собаки, кто-то уже отвязывал свою, кто-то плотнее запирал дверь курятника, впереди раздался выстрел…

– К утру уйдут, – сказал отец и потихоньку отсыпал Кире патронов из кармана. – Матери не говори. И, сам понимаешь, это на крайний случай.

Киря, конечно, закивал: на крайний, а на какой же ещё… Наконец-то у него появились патроны!

К утру волки не ушли. Выпал снег, и Киря ещё из окна увидел наглые продолговатые следы: две дорожки от калитки к огороду. За забором по улице тоже тянулись цепочки следов, три или четыре. Эти были грязные, буроватые на белом снегу. Кровь. От соседского забора отшатнулась кудлатая тварь и потрусила по дорожке. Не боится!

Пират вылез из-под дивана и вопросительно поскрёб лапой дверь. Выпускать его не хотелось. Ещё меньше хотелось куда-то идти самому. В школу с винтовкой, пожалуй, не пустят, а идти безоружным, когда тут волки шляются…

Киря привязал Пирата на верёвку, вывел во двор. Пока выгуливал, позвонил Ваську:

– В школу идёшь?

– А что, уже мороз?

– В окно выгляни!

– Волк… Под окном сидит, на меня, зараза, смотрит. Это что, прикол такой?

– Да нет, Вась, это волк. Посиди дома, книжечку почитай.

– Я лучше ружья почищу, если брат не запер. – И отключился.

Отец уже уехал на работу: машины во дворе не было. Мать вышла на крыльцо, звеня капканами. Киря не знал, что они вообще в доме есть: отец редко выезжал на охоту и брал только ружьё. Мать оценила Пирата на верёвке:

– Вот правильно, не отпускай его. И сам никуда не ходи. Эти твари, похоже, бешеные, – она кивнула за забор. По улице беспечно трусила парочка волков.

– Почему?

– Если зверь средь бела дня выходит к людям, он точно психикой повредился. Или оголодал. Да только рано им ещё голодать-то: осень – жирные зайцы, жирные мыши. Ещё никто не околел от холода и не забился под снег.

Киря мысленно с ней согласился. И опять подумал про растревоженный лес. А где тогда остальные животные?

Над домом, оглушительно стрекоча, пронеслась стая сорок. Она была огромной, как туча. Сороки закрыли небо чёрными крыльями, сразу стало темно. И орали. Орали, как будто их ловят за хвосты невидимые руки. Долго, наверное пару минут, огромная стая улетала прочь от леса. Киря смотрел и думал, что спит. Он такое видел только в кино про войну и всякий там апокалипсис. Пират на верёвке задрал башку и завыл.

Наконец небо прояснилось: сороки улетели. Мать так и стояла, ошарашенно глядя вверх:

– Никогда такого не видела. Охотников они так не боятся. Волки, теперь сороки… Будто лес потревожили.

Это «лес потревожили» царапнуло нервы. Киря всматривался в далёкие кроны сосен и говорил себе: ерунда. Всякое может быть, но точно не оттого, что он читает этот чёртов дневник. Или оттого?

Мать погнала Кирю в дом, но он захотел поставить капканы, и она не стала спорить. Один они поставили у курятника, один почти у самого дома. А больше капканов и не было. Пират таскался за ними с растерянной мордой. Иногда он садился на хвост и подвывал. Говорят, собаки чуют беду.

Уже в доме мать выдала Кире коробку патронов:

– Отцу не говори. И, сам понимаешь, на банки не разбазаривай.

Киря уже забыл, когда последний раз он стрелял по банкам.

На чердаке было прохладно и от этого неуютно. Киря только сел у окна, как услышал выстрел. Второй, третий… За окном ничего не происходило, но и так ясно: старики, женщины, кто остался дома, проснулись окончательно и отстреливали бешеных волков.

Небо опять закрыла гомонящая стая. Свиристели вроде. Когда их целая туча, одну птичку не разглядеть. Они орали звонко, высоко, будто сотням котов наступили на хвосты. Котов, кстати, не видно. Киря не поленился спуститься с чердака в комнаты и обыскать все излюбленные кошачьи места. Нету. Ушли гулять, глупые, попадутся волкам…

На кухне мать крутила настройку древнего радиоприемника. И где только нашла, не говоря уж о том, где взяла к нему батарейки. Приёмник шипел, иногда для разнообразия выдавал какую-нибудь попсу, но мать не сдавалась.

– Чёрт-те что! – пожаловалась она. – Передают всякую муть, а мы тут сидим…

На улице грохотали выстрелы. Мы тут сидим, а надо хватать винтовку и бежать мочить волков, мстить за кошечек! Киря так и сделал. Потихоньку, не хлопнув дверью, вышел во двор… И буквально наткнулся на волка!

Тварь стояла в шаге от него и морщила нос в оскале. Киря вскинул винтовку. Рука тряслась, он ещё ни разу не убивал. Волк скакнул в сторону и припустил прочь, за сарай. Знает ружьё. Точно не бешеный, бешеному было бы всё равно. Киря запульнул камешком в сарай, и волк драпанул оттуда огородами.

Тут и там слышались выстрелы. Винтовка оттягивала руку. Киря огляделся: вроде во дворе волков больше нет – и вышел за калитку.

По улице шла баба Таня своей жутковатой вихляющейся походкой. Шла себе вдоль домов, конечно, безоружная. За ней бежала целая вереница волков.

Вот тогда Киря испугался! Он не раз видел в кино, как людей разрывают волки, но живьём, средь бела дня, да на собственной улице… К тому же в кино не показывают самое страшное. Один из волков чуть прибавил скорости и поравнялся с бабой Таней. Сейчас! Сейчас вожак одним броском свалит жертву, и тут же остальные волки как муравьи облепят её и будут рвать, рвать, каждый в свою сторону… Киря зажмурился и пальнул в воздух. Когда он открыл глаза, баба Таня лежала лицом на земле и держалась за плечо. Стая стояла хороводом вокруг и шевелила ноздрями.

Киря опять вскинул винтовку и потихоньку пошёл к бабке мимо волков. Они скалились, но пятились. Добычу отдавать не хотели, но знали, что такое ружьё. К ним нельзя поворачиваться спиной. А как, когда стоят они хороводом вокруг бабы Тани, а тебе к ней и надо? И тогда Киря выстрелил ещё.

Волки неохотно отбежали на несколько метров. Баба Таня сидела на земле и ошарашенно мотала головой:

– Это что же такое?! Это мне за мои грехи… – Рукой она зажимала плечо. Киря шагнул к ней, и в нос шибанул резкий запах аммиака: давненько не мылась бабка. А на лицо она была вовсе не бабкой: может, лет на двадцать постарше матери.

Хлопнула калитка. Из ближайшего дома выскочила тётя Лена – жена школьного завхоза – и стала бабку поднимать:

– Идёмте-идёмте, я врача уже вызвала… Киря, марш домой! Тебя мать обыскалась.

Мать уже бежала к нему по улице с двустволкой наперевес:

– Идём телевизор смотреть. Электричество дали.

Они успели к местным новостям. Противный курносый парень вещал, что в тайге случилась невиданная миграция зверей и птиц. Озерки атакует росомаха, Болшево – волки, и, возможно, виной всему засушливое лето с лесными пожарами.

– Животные оголодали, – вещал этот тип, – и теперь ищут более кормовое место. Возможна эпидемия бешенства: они подходят слишком близко к жилью, это ненормально для дикого зверя. Соблюдайте осторожность, прививайте собак…

– Бред, – оценила мать, и Киря с ней согласился. – Нормальное было лето, не хуже прочих. А такой миграции я, сколько живу, ни разу не видела.

– Они не бешеные, мам. Они ружья боятся.

– Ты давай не геройствуй! Если зверь правда бежит из леса, то сам уйдёт. Одно дело, когда во двор лезут и нападают…

– Они ж на бабу Таню напали!

За окнами стихли выстрелы, похоже, все прилипли к телевизорам и смотрели эти глупые новости. Журналисты понятия не имеют, что такое случилось в лесу, что никто там оставаться не хочет. Но высказаться-то надо!

– Мам, а когда медведь спать ложится?

– А как жрать ему нечего будет, так и ляжет. Брусника в лесу еще стоит, так что, может, и медведя дождёмся.

Вместо медведя пришёл Васёк, деловой, с тяжёлой лопатой для обороны, и объявил, что хочет почитать дневник вместе с Кирей. Киря, кажется, даже забыть успел о злополучном дневнике. Но, конечно, включил старенький ноут.

* * *

Вечером ко мне опять постучали. Я сидел один (Толстый и Лом с утра куда-то уехали без меня), и тут раздался стук.

– Заходи по одному!

Никто не зашёл. Я прошёл в коридор и выглянул в окно. Стемнело, мать засиделась у соседки. Над входной дверью горел маленький фонарик из консервной банки (мы на «труде» делали), а у двери никого не было.

Я вышел на улицу и втянул носом волшебный запах летнего вечера. Люди не бывают так счастливы, как я – медведь. Земля стремительно приблизилась к лицу, и травинки защекотали ноздри. Я взревел от восторга, плюхнулся мордой в траву и стал валяться, дёргая лапами и кривляясь, как собака.

В сараюхе у дяди Коли дремали тёплые кролики, по-кошачьи поджав лапки и смешно втянув головы; физичка у себя дома валялась в постели, читала какую-то ерунду и хихикала.

По соседней улице уже бежали мальчики в звериных тулупах, у меня под ложечкой засосало от этого жуткого сочетания запахов: мальчишки, запертые в тела зверей: задерут кого-нибудь, расшалившись, утром ничего не вспомнят. Я побежал за ними.

В доме, куда спешили Толстый и Лом, не было никакой скотины. За низким окошком с выстиранными на реке занавесками стояла старинная металлическая кровать с шишечками. На кровати уже много лет лежала бабка, нос мой не пощадил запах ни жутких пролежней, ни мочи. Бабкина дочка спала в другом конце дома: она не успеет!

Я перелез через забор и встал на пути мальчишек-зверей. Где Толстый, где Лом, я легко различил по запаху, а выглядели они совершенно одинаково. И одинаково не узнавали меня. Я встал на дыбы и вздыбил шерсть, показывая, что в дом их не пущу. Рыкнул погромче, чтобы в доме проснулись, но до ушей моих донеслось только ровное дыхание спящих. А дальше всё произошло быстро и некрасиво.

Угольно-чёрные когти сверкнули прямо перед моим носом, в лапу врезалась острая боль, а по спине шваркнуло что-то тяжёлое. Я заревел и услышал, как в доме шаркают тапочки, как открывается дверь кладовки и появляется на свет охотничий карабин, зарядов нам всем хватит. Я попытался вывернуться, но Лом больно вцепился мне в шею и прижал к земле. Он всегда был самым сильным из нас.

Тапочки шаркали по коридору, легко неся мою смерть. «Медведь», девять миллиметров. Женщина называется! Толстый заметался у крыльца, будто забыл, куда бежать. Я забуксовал задними лапами, силясь вырваться, а Лом будто не слышал! Он ломал меня со звериным усердием и не собирался отвлекаться.

Грохнул выстрел. Ноздри мои тут же залепил запах крови, такой же слоёной: к стейку из мальчишки добавили медвежатинки. Уши заложило. Я мотнул башкой, оттолкнулся задними лапами, рванул вперёд, оставив у Лома в зубах кусок своей холки. По вибрации земли я чувствовал, что Лом бежал за мной. Ещё выстрел. Я перелез через забор и притаился в кустах.

Земля молчала. Никто не бежал, не дрался, только маленький крот в огороде усердно работал лапами. Женщина в тапочках спустилась с крыльца и рассматривала моих друзей. «Только не добивай, только не добивай!» – нашёптывал я про себя. Рыкнул, чтобы её отвлечь, и опять грохнул выстрел. Стреляли уже с улицы. Стреляли в меня. Сосед напротив услышал пальбу и прибежал на помощь. А я, такой осторожный обычно, и не заметил. Пуля прошла, едва не задев мою спину, я вскочил и рванул прочь. Я не видел, что случилось с Толстым и Ломом. Этот с ружьём гнал меня до самого дома.

Он и во двор за мной ворвался, но я нырнул в дровяной сарай, оттуда пробрался в котельную и через неё вошёл в дом.

Мать не спала. Она сидела в своей комнате и шелестела страницами журнала. Ждёт меня. А я такой… Увидит – сама пристрелит. Я потихоньку прокрался на кухню, кое-как протиснулся в подпол и притаился там среди банок с компотами.

На огурцы напала плесень, а наглая мышь, на которую мать уже полгода расставляет мышеловки, подгрызала бочку с капустой. Я сказал ей: «Доживу до зимы, кота возьму. Чтоб здоровенный был, как росомаха!» Звуки получились странные, как будто большая собака то ли рычит, то ли мурлычет, то ли пытается сказать «мама». Мышь убежала. Наверху пахло мыльной водой и жжёной пылью: мать только закончила мыть посуду и выключила телевизор. В кухне на столе валялся пучок свежесрезанной зелени и забытый хлеб.

А этот с ружьём не ушёл! Он хлопнул дверью, он ворвался в мой дом и долго-долго что-то говорил матери. Она отвечала, судя по всему, не соглашаясь, он убеждал и носился по комнатам туда-сюда, будто что-то искал. Меня искал. А мать, наверное, не верила, что в её доме целый медведь сидит в подполе, свернувшись в три погибели. Таких безбашенных в природе не бывает. Они спорили и ходили по дому туда-сюда, наверное, целый час, я даже задремать успел.

Проснулся от холода: уже человеческое тело продрогло на земляном полу. Потихоньку вылез из подпола и перебрался к себе. Ох влетит кому-то с утра!

Думаю, мать тогда и догадалась, что я больше не я. Это если в книжке читать – не верится, а если у тебя под носом шастает зверь, а сын где-то ходит лунными ночами, а потом оставляет в квартире тонны шерсти, а во дворе – следы, если полдеревни видели медведя, который прибежал к тебе… Думаю, тогда мать и догадалась.

…Она растолкала меня только в обед и, не говоря ни слова о минувшей ночи, велела собираться.

– К дедушке поедешь на недельку. Меня опять в командировку гонят.

Ездить к деду я тогда любил. У него совсем маленький домик в посёлке за речкой. Мать всё хочет забрать деда к нам. Но он отбрыкивается, говорит, что пока сам способен за собой проследить. Живёт один, с собакой. У него много книг про охоту и русская печка на полкомнаты, у нас такой нет. Мне нравится сидеть на печке даже летом и читать какой-нибудь фолиант про охотников и зверей.

Я быстро собрался, выскочил во двор, где дядя Коля уже заводил мотоцикл. Мать сидела в коляске. Я дал ей свой рюкзак, сам запрыгнул дяде Коле за спину, и мы помчались. Пролетая мимо дома Толстого, я подумал, что неплохо бы зайти узнать, как он там. И Лом тоже. Но отчего-то я постеснялся просить дядю Колю. А у деда выяснилось, что зря.

Мы вошли, и на меня тут же выскочила Найда, диван ходячий. Когда-то она была настоящей охотничьей лайкой, но пятнадцать лет любви к пирогам сделали из неё пародию на собаку. Она выкатилась на порог, чтобы облаять меня но, увидев, села на хвост и замерла с открытой пастью. Я наклонился её погладить, но Найда взвизгнула и драпанула прочь, унося колбасное тело на коротких кривых лапах.

– Найда, ты чего? – Дед изумлённо проводил её взглядом и подозрительно уставился на меня: – Чего псину пугаешь? Ну заходи, заходи, я её привяжу. Стареет, чудить стала последнее время. Всё как у людей…

Он прошёл мимо нас во двор, а мать проводила меня в дом и стала прощаться, ссылаясь на свою командировку.

– Да! У меня кое-что для тебя есть, – и достала из-за спины ноутбук.

Я даже глаза протёр от удивления. Эта штука во всей деревне была только у Толстого. Его мать держала ларёк, и какой-то сто первый знакомый поставщик ей уступил ноутбук за приемлемую цену. Ну как приемлемую – моей матери год пришлось бы работать.

У меня в руках оказалась чёрная плоская штука с кучей проводов и мышкой, а я не знал, с какого конца за неё хвататься. Да можно ли? Крышка была не новая: на чёрной поверхности белые катышки клея. У Толстого на этом месте прилеплен пластырь, где ручкой выцарапано «Саша»… Меня как током ударило. Я ковырнул катышки клея, нашёл ещё царапину на корпусе и следы собачьих зубов на проводах…

– Ма-ам…

– Сашина мама просила тебе передать…

Я развернулся и рванул к двери. Мать меня опередила: поднырнула под рукой и встала, заслоняя собой дверной проём:

– Сиди дома. Пожалуйста… Я знаю, тебе тяжело, но жить-то надо. Дед за тобой присмотрит.

У меня защипало в носу. Толстый был мой друг. Я не помню дня без него, даже в детском саду. Когда я болел, Толстый забегал ко мне. Он всегда знал, что я пялюсь в окно на его двор, и показывал что-нибудь смешное… Я вдруг понял, зачем эта ссылка к деду, и взвыл:

– Почему ты сразу не сказала?!

– Я думала, ты знаешь.

Знаю! Знаю же! Я видел, я слышал. Просто успел привыкнуть, что раны у нас легко затягиваются. Я не думал, что будет так…

– А ты?! Ты сама…

– А я считаю, что тебе сейчас лучше побыть с дедом, пока всё утрясётся. Ты же знаешь Сашину бабушку: вы, «дружки-хулиганы», всегда у неё будете виноваты. Незачем тебе сейчас это выслушивать. Я вернусь, и мы поговорим. Она стояла, подперев собой дверь, и ждала, пока я проревусь и хорошенько разобью кулаки о стену. Я ревел и лупил стену, мать стояла у двери, чтобы я не сбежал. Было противно, что она это видит. Я вскарабкался на печку и отвернулся к стене.

Я смотрел на обои (у нас такие же), и мне казалось, что ничего на самом деле не было. Что вот сейчас я услышу за спиной шаги Толстого: он потопчется, подкрадётся и рявкнет в ухо: «Рота, подъём!»

За ним войдёт Лом и скажет: «Чего ты там разлёгся, выходи». Я выйду, и мы вместе пойдём на школьный двор, где собираются вечерами все ребята. Мы будем болтать, петь песни, подерёмся немного, если надо, пока за Толстым не прискачет бабка. Мы только увидим издали её силуэт в платке – и брызнем в разные стороны, потому что бабка Толстого не любит, когда внучок задерживается на улице. А нас, тех, кто его задерживает, в такие моменты считает личными врагами.

Тогда, размазывая сопли по обоям, я ещё не знал, как мне быть дальше. Но вечером взял ноут и всё это записал, просто чтобы не забыть.