Целых два месяца я провалялся на койке, и сестры ухаживали за мною ну прямо как за контр-адмиралом. И еда была вкусная, хотя и очень несытная — яйца, молоко, куриный бульон и рисовая каша.
Лежать было скучно, хотя сестры и приносили мне в палату разные книжки. Я все время посматривал в окно. За голыми деревьями бушевало море, и я все ждал, что вот-вот войдет в бухту наш «Серьезный». Но он не заходил.
Однажды дежурная сестра принесла мне пакет. В большом сером конверте было письмо от моего командира.
«Иван, — писал он, — «Серьезный» встает на ремонт, а ты, если малость окреп, поезжай-ка отдохнуть в свою Решму. Тем более, что я получил письмо от твоей мамы, она пишет, что болеет, и просит, чтобы ты ее навестил. Посылаю тебе отпускной билет и проездные документы, а аттестат ты получишь сам в госпитале. Побудешь месяц на родине, как раз и мы покончим с ремонтом, и снова пойдешь с нами в море. А я уже позаботился о твоей дальнейшей судьбе: послал в Тбилиси запрос, не примут ли тебя в Нахимовское училище. Надо тебе, брат, начать по-серьезному учиться. Пожелаю тебе всех благ и счастливой дороги. Вся команда «Серьезного» шлет тебе самый горячий черноморский привет. Поправляйся, не забывай нас.
16 января 1944 года».
Врачи еще раз осмотрели мою ногу и решили, что пора наконец выписать меня из госпиталя. И они тоже сказали, что мне полезно будет поехать отдохнуть в Решму.
В тот день, когда я сдал наконец госпитальный халат и получил свой бушлат и бескозырку, в море бушевал шторм не меньше чем в одиннадцать баллов. Норд-ост кружил по улице колючие снежинки. Может быть, когда-то это и была веселая улица. Но теперь повсюду стояли лишь обгорелые стены, а в скверике все деревья расщепились на куски и у мраморного мальчишки с крылышками за спиной были отшиблены нос и руки. Немудрено: город сто раз бомбили и пятьдесят раз били по нему из пушек. А потом в нем стояли немцы. Где уж тут было чему-нибудь сохраниться!
Я думал, не встречу ли где знакомого, но где там! Редко-редко попадались прохожие. В управлении порта дежурный сказал, что сегодня отправить меня он не может. В такой шторм ни один катер не выйдет из бухты, а автотранспорт не переберется через перевалы. Мне дня два придется тут переждать. Я могу пойти на Черный мыс к морской пехоте. У них там теплые кубрики в уцелевших дачах, и они меня накормят.
Дежурный рассказал подробно, как мне найти пехотинцев.
Море совсем взбесилось и лезло на берег с ревом и шумом. Все вокруг стонало и выло. В три часа дня я едва различал дорогу. Не встретив ни одной живой души, я добрался до перекрестка. Я шел пять минут, десять и вдруг услышал, что море гудит не слева от меня, а справа. Значит, я заблудился. Ветер валил меня с ног и толкал в канаву. Вдруг вдали что-то зачернело. «Ну, — подумал я, — кто-то идет. Сейчас спрошу дорогу».
Шла женщина, закутанная в платок. Она несла на руках ребенка. Не дойдя до меня, она вдруг свернула, оступилась и, хромая, вошла в дом.
Вот беда, упустил! Как только мог быстрее, я подбежал к дому. Это был пустой, разрушенный дом; в окнах кружился снег. Куда же она пошла? Вдруг хлопнула дверь, и женщина вышла. Слегка прихрамывая, она пошла в обратную сторону. А ребенок? Ребенка-то с нею больше не было.
Я хотел было ее окликнуть, но она словно сквозь землю провалилась. Тогда я подошел к подъезду и приотворил дверь. За дверью не оказалось ни пола, ни сеней. Я увидел лишь глубокую воронку, набитую снегом. А за ней чернели ямы, торчали выщербленные стены да виднелся двор с черными поломанными деревьями. Где же ребенок?
И тут я вдруг увидел ребенка. Он смирнехонько лежал под самой дверью и не шевелился.
Вот так штука, ведь он замерзнет! Я наклонился над ребенком, приподнял кончик одеяла и чуть было не отскочил: в одеяле не было никакого ребенка. Там лежал туго закрученный веревками пакет.
Вдруг я услышал торопливые шаги. Кто-то шел к дому. Я спрятался за выступ стены. Дверь отворилась, и вошла женщина. Это была не та женщина, которая принесла ребенка. Та была старуха, а эта — молодая, высокая, в каракулевой шапочке, вся засыпанная снегом. Она нагнулась и, раньше чем я успел опомниться, схватила «ребенка» и вышла.
Когда я выбежал вслед за нею на улицу, женщина была уже далеко. Я поспешил за ней и еще издали крикнул:
— Как пройти на Черный мыс?
Женщина остановилась.
— На Черный мыс? — переспросила она певучим голосом. — Да вы не в ту сторону идете. Как раз обратно, всю улицу до конца, потом налево.
Мне очень хотелось расспросить ее, зачем она взяла чужой пакет и почему несет его, словно ребенка, но я не решался.
— Смотрите не заблудитесь, — сказала женщина и, нежно прижимая к груди сверток, пошла дальше.
«Тут что-то не так, — подумал я. — Может быть, они что-нибудь украли? А может быть…»
Женщина уходила все дальше и дальше. Не знаю почему, я продолжал бежать за нею. Снег забивался мне в глаза, тонкий лед проваливался подлогами, и ботинки наполнились холодной водой. И вдруг женщина оглянулась, увидела меня и побежала, то и дело скрываясь за деревьями. Тогда я решил во что бы то ни стало ее догнать. Однажды я таким образом словил воришку в Поти, обокравшего на улице старуху, и сдал его патрулю. Я уже почти догонял женщину. Стоило мне сделать еще шагов сто, полтораста, и я бы ее поймал. Но в эту минуту справа от меня оглушительно грохнул взрыв. Дома в городах, побывавших в плену у немцев, могут взрываться даже на сотый день после их освобождения. Хорошо помня это, я мигом прыгнул в канаву и зарылся головой в снег. Меня больно хватило чем-то по спине, и мне показалось, что норд-ост подхватил меня и понес прямо ж морю, в черные бушующие волны…
