Вот сумели меня удивить орки, причем практически до шокового состояния. И дело даже не в шаманском хороводе, оказавшемся наполненным потаенным смыслом, а в той бормотухе, что была налита в кувшины. Я точно помню, что допил этот жбан до конца, и при всем при этом ни малейших следов похмелья. Даже сушняка не было. Чудеса, да и только!

Первые пару секунд после пробуждения я думал, что лежу в каком-то гамаке, который почему-то натянули рядом с жутко тарахтящим генератором. Когда сон окончательно покинул меня, все встало на свои места. Не было никакого гамака, а роль генератора исполнял храпящий Бисквит. На самом деле я спал прямо на полу жилой ячейки в многоэтажном вигваме. Раньше все это я видел только снаружи и не очень представлял, как устроены межэтажные перекрытия оркских жилищ. А все оказалось предельно просто: полы были устроены точно так же, как и стены. На срощенный из костей каркас мастера натянули шкуры, причем настил был сплошным только в центральной части помещения от середины до выхода. Я лежал у стены на участке пола, обрамленном костяными балками и прикрытом туго натянутой шкурой. Получалось довольно оригинально — тут тебе и пол, и постель.

Комната не такая уж большая, где-то около двадцати квадратных метров. Мебели вокруг не было вообще, все вещи находились в эдаких больших авоськах, развешанных по стенам. Судя по тому, что эти самые авоськи были практически пустыми, мы, скорее всего, ночевали в гостевой комнате общежития для молодняка. Почему не в семейном гнездышке самого Бисквита, где проживает его жена, я у друга даже спрашивать не буду. Слишком уж нервно он реагирует на упоминание его супруги и всего, что с ней связано.

Все это, конечно, хорошо, удобно и даже комфортно, но организм требовал срочно избавиться от чрезмерного количества жидкости, так что не светит Бисквиту нормально выспаться. Я попытался растолкать его рукой, но не помогло, поэтому пару раз пнул ногой. А вот это подействовало: орк возмущенно хрюкнул и отмахнулся как от мухи. Учитывая размер его лапы и наличие острых когтей, мне пришлось отпрыгивать шустрым кузнечиком. Еще раз восхитился удобством жилья, когда потерял равновесие и упал на шкуры, как на батут.

Бисквит невнятно зарычал, и из этой мешанины грубых звуков я сумел выделить лишь слово «отстань».

— Ну как хочешь, тогда я отолью прямо здесь, в уголке.

Не уверен, но, кажется, своим заявлением я зацепил какое-то табу. Орк мгновенно проснулся и даже вскочил на ноги:

— Не вздумай!

— Успокойся. Я и не собирался. Скажи, куда идти, и этот вопрос мы решим без осквернения святости вашего вигвама.

Перед тем, как мы добрались до небольшого глиняного домика за пределами строения из кож и костей, пришлось исполнить целый акробатический этюд. Мне еще повезло, что основная часть орков до сих пор храпела, потому что спускался я со второго этажа с грацией беременной жабы.

После решения проблем наших организмов мы не стали возвращаться в вигвам, а сразу пошли к машине. Дел у нас тут по большому счету уже не осталось, так что пора и честь знать. Когда машина двинулась в обратный путь, я все же задал орку мучивший меня весь вечер и, кажется, даже во сне вопрос:

— Бисквит, если я ничего не путаю, вчера большой вождь выдал мне какую-то новую погремуху. Я толком не запомнил. Какой-то «Рыхлый хабар» или что-то типа этого.

— Рохур-хатар, — поправил меня орк и ехидно оскалился.

— Только не говори, что это что-то обидное, — тут же насторожился я.

— Ну, как сказать…

— Зеленый, не беси меня!

Честно говоря, я всполошился потому, что очень не хотелось заиметь прозвище сродни Тупому койоту или Злобному скунсу. Мне хватало и Психа. Оставалось надеяться на адекватность оркского вождя. Если бы прозвище выбирал Иваныч, то вышеперечисленные варианты показались бы мне до предела величественными.

— Рохур-хатар — это «хитрый рохур», — пояснил Бисквит.

— Чуть понятнее, но не полностью. Кто такой рохур? — не унимался я на радость ехидному орку.

— Небольшой зверек. Что-то наподобие вашего мангуста. Внешне не очень похож, но общее у них то, что практически оба умеют убивать ядовитых тварей. Зверек мелкий, наглый, хитрый, но, когда припечет, злобный и свирепый. Совсем как ты.

— Ну, не так уж и плохо, — постарался я успокоить самого себя.

— Ага, потом картинку покажу, тогда и решишь, плохо или не плохо, — все же не удержался от издевки орк.

Он явно собирался помучить меня до возвращения в город, но фиг тебе, золотая рыбка, а не мои страдания. Я достал телефон, зашел на особый сайт, допуск к которому орк же мне и выдал. Затем быстро нашел там картинку этого самого рохура. Ну, не красавец, конечно. До изящности мангуста далеко. Какой-то пятнистый с шерстью разной длины и оттого казавшийся облезлым. Но что самое главное, морда у этого зверька была ехидно-злобной. Уверен, если проговорюсь об этой новости Иванычу, он скажет, что мы с этим рохуром практически одно лицо, а великий вождь всех орков Женевы в подборе моего орочьего прозвища проявил необычайную мудрость и наблюдательность. Впрочем, могло быть и хуже.

Позывы организма и утренняя свежесть весенней степи, встретившая нас снаружи вигвама, взбодрили толком не выспавшиеся организмы, но теперь, в теплом салоне джипа, глядя на мерно колышущееся от ветра травяное море, меня опять начало клонить в сон.

— Эй, не спать! — рыкнул на меня орк, и это тоже подействовало ободряюще. — Отвезу тебя домой, тогда и дрыхни сколько хочешь. А то ты своим сопением бесишь просто. Кстати, что ты делаешь сегодня вечером?

Я повернулся к орку и удивленно спросил:

— Хочешь пригласить меня на свидание?

— Ну вот что ты за дрянь такая? — явно не понял шутки орк. — Сам вечно тыкаешь мне в нос некоторыми традициями моего народа, при этом позволяешь себе такие вот туповато-пошлые шуточки. Просто предлагаю вечером сходить к нашим. Там вроде какой-то праздник намечается.

— У этого малахольного бомонда праздники через день. Я, конечно, не осуждаю, даже наоборот, но не уверен, что мне там будут рады.

— Опять твоя рыжая? — прищурившись спросил Бисквит. — Она, конечно, та еще стерва. Как у тебя на родине говорят? Собака на сене: сама не сожру и другому не позволю.

— Ну, там не все так просто.

— А что там может быть сложного? — не стал разводить политесы орк. — Вон с моими ласточками все просто и понятно. Нам весело втроем и хорошо, а станет не так хорошо, то просто разбежимся.

— Только не надо сравнивать. Будь ты человеком, поверь, эти две потанцульки уже начали бы тебя делить, и скандалов было бы достаточно, а так что с тебя взять.

Я было подумал, что последняя фраза прозвучала обидно, но орк лишь рассмеялся:

— И это меня вполне устраивает. А тебе с твоей рыжей нужно разобраться и хорошенько вставить ей.

— Фу, Зеленый! Ну и кто из нас пошляк?

— Мозги ей нужно вставить на место, а не то, что ты подумал.

— У нас говорят вправить мозги.

— А разве вправляют не вывихнутые суставы? — тут же проявил орк интерес к пословицам, в которых он иногда плавал. И это притом, что прекрасно владел пятью земными языками.

— Ну, вывихнутые мозги точно не мой профиль. Ладно, посмотрим. Я высплюсь и подумаю об этой ситуации. Сейчас у меня те самые мозги ни фига не варят. Кстати, что это у вас за компотик такой странный? И по голове бьет как кувалда, и похмелья практически нет. Он где-то продается? Я бы взял бочонок.

— В том-то и дело, что не продается, — с явным сожалением сказал мой зеленокожий друг. — Шаманы варят его исключительно по большим праздникам. У нас вообще не принято бухать без повода.

— То-то я вижу, что ты у нас весь такой правильный!

— Да я с рождения был неправильным, так что если ты думаешь, что буду оправдываться, то фиг тебе.

Наша вялая перебранка продлилась практически до конца поездки, а затем я, попрощавшись и жутко зевая, после короткой борьбы с замками наконец-то оказался дома. В прихожей меня дисциплинировано встретил Тик-так и тут же начал что-то пищать. Телефон несколько раз тренькнул, но мне было лень разбираться, поэтому просто посмотрел на мышоура и спросил:

— Это что-то важное? Что-то, что нужно решать прямо сейчас?

Малыш посмотрел на меня и, явно оценив степень моей адекватности, отрицательно мотнул головой.

— Вот и чудненько. Высплюсь, а потом порешаем все твои проблемы.

Тут же в голове всплыла мысль, что зря я это сказал. Так уж повелось, что, когда кому-то что-то обещаю, все наверняка пойдет наперекосяк. Впрочем, даже переживать об этом мне было лень, так что лишь отмахнулся от неприятной мысли и направился спать.

В кои веки меня разбудил заряженный в телефоне будильник, а не чей-то заполошный звонок. Я даже спокойно встал, принял душ и успел пообедать. Но как только подумал заняться мучившими моего слугу вопросами, тут же ожил телефон. Рингтон был стандартным, значит, либо абонент неизвестный, либо я просто не успел дать ему музыкальную характеристику. Так-то номер не опознавался, но цифры показались мне знакомыми.

— Здравствуйте, Назарий, — послышался вальяжный голос из динамика.

— Приветствую, Майкл.

— Надеюсь, вы можете сейчас говорить?

— Конечно, — ответил я.

Не объяснять же такому важном господину, что у меня намечается беседа с моим личным мышоуром.

— Скажите, Назарий, что вы делаете сегодня вечером?

Капец! Они что, сговорились?

Отвечать итальянцу так же, как и орку, я, конечно, не стал. Не поймет, в смысле шутку не поймет. Не дай бог, воспримет все серьезно. Так что я просто выложил расклад на вечер:

— Делами не занят. Собирался отдохнуть, но мне кажется, что вы все-таки созрели для дела, которое мы обсуждали.

— Да, вы правы. Я еще немного навел справки и решил, что именно вы справитесь с обменом. Поверьте, мне самому очень хотелось бы осмотреть коллекцию этого человека, но, откровенно говоря, немного опасаюсь, а вы, судя по всему, мало того что достаточно отважны, так еще и немного вращаетесь в тех кругах. К тому же мой контрагент, кажется, ваш соотечественник. Думаю, это упростит переговоры.

Ох как интересно! Насчет смелости и отваги старейшины клана Бисквита с ним бы поспорили. А вот национальная принадлежность того, с кем собирается договариваться итальянец, наводит на определенные мысли.

— Вы уже договорились о месте и времени встречи?

— Нет, я решил сначала узнать, свободны ли вы, — пояснил Пачини.

— Да, я могу посвятить свой вечер этому делу.

— Хорошо, тогда я закончу переговоры и пришлю вам сообщение с местом и временем, где вас будут ждать люди контрагента. На всякий случай я все же повторю критерии отбора обменного экземпляра. Мне нужна энергетическая сущность, и чем сильнее, тем лучше. Думаю, вы понимаете, о чем я говорю.

— Да, понимаю. Что насчет моей лицензии? — все же не смог я удержаться от этого вопроса.

— Вы получите ее сразу же после успешного обмена. — Голос итальянца стал немного суше. — Если будут какие-то вопросы и уточнения, звоните. Я на связи до ночи. Сейчас есть какие-то вопросы?

— Нет, Майкл, пока мне все понятно.

— Отлично. До связи. — После этого он прервал разговор.

Не скажу, что меня покоробил его снисходительный тон, к тому же коллега явно пытался замаскировать фактически приказные установки вежливыми интонациями. Впрочем, это не имеет значения. Лицензия оценщика мне действительно нужна, поэтому нечего тут изображать из себя принцессу на горошине. Больше интересовал адрес, который окажется в сообщении.

На переговоры у Пачини ушло полтора часа. Я за это время успел обсудить с Тик-таком все волнующее его вопросы. Как обычно, суперважное дело у мышоура разрешилось простым заходом на сайт местной торговой площадки и заказом парочки деталей для починки труб в подвале. Дальше он справится сам, причем не только в плане ремонта, но и в получении заказа. Правда, для этого мышоур припашет соседку. Но не все же ей одной заниматься эксплуататорством. Мне тут же пришла в голову мысль научить мышоура пользоваться компом. У его старшего товарища Тик-туна все получается. Думаю, и этот справится. Разработать план того, как еще больше бытовых забот спихнуть на плечи разумного зверька, мне помешал звякнувший телефон. Я посмотрел на экран и улыбнулся:

— Как говорила Алиса, все чудесатее и чудесатее.

В сообщении был указан адрес Пахома.

Так, а теперь мне стало интересно, когда позвонит сам Пахом. В том, что он сделает это, причем лично, сомнений почему-то не было. Я даже засек время. Преступный авторитет позвонил через пять минут после сообщения от итальянца.

— Здравствуйте, Станислав Петрович, — первым поздоровался я.

— И вам не хворать, Назарий. — Рядящийся под ценителя искусства и интеллигента матерый уголовник решил сегодня не рассусоливать и сразу перешел к делу. — Что вы делаете сегодня вечером?

Это уже даже не сговор, а фатум какой-то. Конечно же, и этому собеседнику отвечать в шутливой форме не стоило, но совсем по другим причинам. Поэтому ответ был предельно вежливым и взвешенным:

— Мне кажется, вы сейчас поведаете мне, как именно я проведу этот вечер.

— Даже если у вас намечены какие-то дела?

— Станислав Петрович, вы ведь знаете, что, если надо, я отложу любые дела.

— Назарий, — с легкой укоризной сказал Пахом, — мы уже обсуждали это. Мне не хотелось бы, чтобы вы именно так воспринимали мои просьбы. Я давно заметил, что страх порождает врагов.

— Станислав Петрович, это не страх, а искреннее уважение, — попытался я изобразить прогиб. И если честно, соврал всего лишь процентов на восемьдесят.

Точнее, я предпочел бы это назвать осторожностью и предусмотрительностью. Позорно бояться шпану в подворотне. Там не нужно раздумывать, там нужно драться, а испоганить себе жизнь необдуманным ответом человеку уровня Пахома было бы сущей глупостью. Это все равно что встать на рельсы перед паровозом, подбадривая себя словами, что я смелый, отважный и поэтому все будет хорошо.

— Ну, если уважение, тогда ладно, — с явно читаемой улыбкой в голосе ответил Пахом.

А еще я смог прочувствовать все то, что он недосказал. Не самое приятное ощущение.

— Думаю, хватит реверансов, — окончательно перешел к делу Пахом. — Сегодня мне могут понадобиться ваши профессиональные услуги для оценки картины. Вообще-то я получаю ее у одного из ваших коллег, причем маститого и имеющего право выдавать оценочный сертификат, но вы должны понимать, что в нашем мире сертификаты — это никому не нужная бумажка. Важнее доверие, а к этому человеку у меня нет его ни капли.

— Мне нужно будет подъехать к вам?

— Нет, — после паузы ответил Пахом. — Косарь заберет вас у вашего дома и отвезет в галерею. Потом мы, надеюсь, встретимся и обсудим мое новое приобретение.

Оно, конечно, нужно было бы признаться прямо сейчас, но почему-то во мне взбрыкнул недовольный слишком уж раздраженный собственным страхом авантюрист, и я просто сказал:

— Буду ждать звонка.

Если честно, мне все еще никак не удается определиться с отношением к этому человеку. Он интересный собеседник, всегда ведет себя вежливо и корректно. Но блин! Одного взгляда его ледяных глаза хватало, чтобы по спине начинали бегать мурашки. И что самое важное, я ни разу не чувствовал от него выбросов энергии разрушения. Этот вежливый удав умел контролировать себя на феноменальном уровне, и, боюсь, если я когда-нибудь и уловлю черные эманации Пахома, то случится это за пару секунд до моей смерти. Так что о недомолвках и задуманной интриге я пожалел уже через пару секунд после завершения разговора. Не скажу, что сидел как на иголках в ожидании разрешения неоднозначной ситуации, которую сам же по глупости и создал, но надоедливая мысль жужжала где-то на задворках сознания и не давала полностью расслабиться.

Невольно позавидуешь оркам, в башках которых нет места сомнениям, лишь отведены секторы для отваги, благородной ярости и всякой другой непонятной мне фигни. Да уж, Назарий Аристархович, зажирели вы, батенька, обросли богачеством и вон даже слугу заимели. Вот и ушла удаль молодецкая, безбашенная.

— А вот фиг вам, — ворчливо ответил ее своему внутреннему скептику, почему-то заговорившему в старинной манере. — Если бы ушла, сидел бы я здесь, как мой предшественник, и перепродавал бы всякий мусор.

Чтобы не киснуть дома, терзая себе сомнениями, я уточнил у мышоура, не нужно ли ему что-нибудь, и выбрался наружу. Люблю весну, тем более женевскую. Здесь она мягкая и не раздражает резкими перепадами температуры. Ветки на деревьях покрылись листочками, в воздухе уже царит какой-то тонкий аромат, определить который обонянием не совсем получается. Просто душой чувствуешь, что пришла весна и все вокруг не то чтобы оживает — Женева никогда не засыпает, — но активируется каким-то особенным образом. Все женевцы живут в предвкушении эльфийского праздника весны, который отмечают всем городом. Прошлый весенний карнавал я пропустил, не хотелось бы прошляпить и этот, а с моим умением влипать в разные неприятности лопухнуться проще простого. Может, прав Иваныч и я действительно сам ищу проблемы на свою голову? Вот как сейчас, с этой интригой в стиле «Фигаро тут, Фигаро там». Если итальянец еще и сможет оценить пикантность ситуации, то Пахом вряд ли обрадуется.

Погода, лучистое солнце, а также посещение кафешки на набережной окончательно развеяли мои мрачные мысли, и время до посещения дома Пахома пролетело незаметно. Даже пришлось поторопиться, чтобы вернуться домой за своим саквояжем с инструментами. Он уже давно перестал быть реквизитом для создания таинственного образа странноватого искусствоведа. Мне все чаще приходилось не только подтверждать подлинность произведения искусства, но и оценивать их стоимость, а тут мой дар помогал лишь отчасти. Приходилось использовать специальные осветительные приборы и увеличительные стекла, дабы не пропустить фатальные повреждения, способные сильно уронить цену товара.

Вызванное такси доставило меня к окраине квартала за три минуты до назначенного срока, как раз было время дойти до нужного дома пешком. Преступный авторитет обжился здесь основательно, и чужие машины в мини-квартал заехать попросту не могли. Нет, никаких шлагбаумов через улицу никто выставлять не стал, но все знали, что для собственной безопасности нужно либо объезжать по кругу, либо пешочком. Да и то не факт, что такого пешехода не остановит относительно вежливый дядька с синими партаками на пальцах и не спросит: какого хрена ты здесь забыл, мусью? Торговых центров тут нет, и достопримечательностей тоже. А вот мое появление сидящий на лавочке и, кажется, даже прикорнувший под ласковым вечерним солнышком охранник отметил лишь ленивым кивком. Я кивнул в ответ и спокойно пошел дальше.

Конечно же, мое появление было отмечено не только одиноким охранником: Косарь уже стоял на пороге.

— Ты чего приперся? — почему-то угрюмо встретил меня подручный Пахома, хотя, если ничего не путаю, за последнее время я не наступал ему ни на какие мозоли и, как говорится, не делал ничего предосудительного в борщ. Впрочем, удивляться нечему. Сам виноват. Мне же сказали сидеть дома и ждать, а я, как выразился мой бандитствующий знакомец, приперся.

— Меня ждет Пахом.

— Пахом ждет оценщика от заказчика.

В ответ я раскинул руки жестом циркового конферансье и улыбнулся. Признаюсь, улыбка получилась кривоватой. Саня дураком никогда не был, хоть и часто прикидывался, поэтому быстро просчитал ситуацию и вернул мне такую же кривую улыбку. К тому же еще и крайне зловещую:

— Ты реально Псих. Когда-нибудь твои тупые приколы вылезут тебе боком. Честно, завязывай, не хочу вывозить тебя в Черный город и прикапывать где-нибудь под кучей битого кирпича.

Подробности говорили о том, что это явно обычная практика.

— Ну должны же у меня быть хоть какие-то недостатки, — попытался я как-то отшутиться, но бандос лишь сокрушенно покачал головой и, открыв двери, махнул рукой, чтобы я следовал за ним.

В этот раз мы прошли в кабинет авторитета, в отличие от столовой и гостиной, находившийся на подземном уровне. Так что зря Майкл сокрушался по поводу упущенного шанса посмотреть на коллекцию Пахома. Никто его туда пускать не собирался. А мне это вообще без надобности, я и так знал там все экспонаты, потому что в буквальном смысле ощупал каждый своими рукам, а некоторые и обнюхал.

Косарь впустил меня в кабинет, а сам предпочел остаться снаружи. Я предстал перед грозными очами Станислава Петровича и с ходу постарался состроить покаянную морду нашкодившего кота. Пахом понял все сразу, не нуждаясь ни в каких подсказках.

— Похоже, прозвище Псих уже не актуально. Вам больше подходит Труффальдино. Вы явно не подумали, что мне может не понравиться получать информацию по важным делам с опозданием.

Бывший искусствовед был прав, Фигаро здесь не очень подходит, но сравнение со слугой двух господ мне не нравилось. И это недовольство как-то пригасило терзавшие меня опасения, едва не перевалившие за грань липкого страха.

— Полностью с вами согласен, — искренне, но уже без заискиваний согласился я. — Каюсь, не удержался. Порой меня заносит, так что старое прозвище все еще актуально.

Авторитет еще несколько секунд сверлил меня холодным взглядом, а затем позволил себе легкую улыбку:

— Бывает, сам в молодости чудил.

Вот уж не сомневаюсь, но даже знать не хочу, что именно он там творил в своей молодости. Ну, в той ее части, которая началась после того, как работавший экскурсоводом юноша зарубил музейной саблей двух грабителей и перешел, так сказать, на темную сторону бытия.

— Впрочем, такой расклад упрощает нам дело, — добавил Пахом, полностью закрывая возникшую ситуацию.

— Возможно, — уклончиво ответил я и, воспользовавшись приглашением хозяина кабинета, присел на гостевой стул.

Оказавшись близко к столу, я заметил рядом с подставкой для ручек японскую нэцкэ в виде рыбака с большой рыбой. Пахом проследил за моим взглядом и еще раз улыбнулся:

— Вы уверены, что не хотите доплаты? Вещь стоит намного дороже вашего долга.

— Нет, Станислав Петрович, легко пришло — легко и, можно сказать, с удовольствием ушло.

— Правильный подход к жизни, — удовлетворенно кивнул Пахом, явно опять проводивший какую-то проверку. — Тогда вернемся к делу. Мою коллекцию вы знаете довольно неплохо. Что предлагаете отдать Пачини?

— Честно говоря, не знаю. У вас есть две вещи с энергетическими сущностями, но слабенькие. Если итальянец ценит свой обменный товар слишком высоко, то может и не согласиться. К тому же мне помнится, что к этим экспонатам своей коллекции вы относитесь по-особому и вряд ли захотите отдавать.

— Все верно, — прищурив глаза, ответил Пахом.

— Тогда напрашивается вопрос, нет ли у вас чего-то, что я еще не оценивал?

— И ответ на этот вопрос утвердительный, — все еще изучая меня сквозь щелки глаз и словно подначивая, произнес авторитет.

И тут мы начали играть в гляделки, потому что, когда информация будет доверена словам, обратного пути может и не остаться — ни для него, ни для меня. Напрасно я опасался влипнуть из-за туповатого прикола, проблемы ждали меня изначально. Все дело в том, что либо товар, на который намекает Пахом, появился совсем недавно, либо был у него и раньше, просто мне его не показывали. Еще на заре наших отношений я сразу предупредил, что если обнаружу произведение искусства, получившее магические свойства, способные навредить окружающим, то стукану Секатору, а тому плевать на все авторитеты. Он перетряхнет этот дом от крыши до самого глубокого подвала, но опасный предмет изымет. Вот мы и сидим, пялясь друг на друга. Один беспокоится, что предложенная для обмена вещица попадет в разряд табуированных, а я тупо не хочу оказаться перед очень непростым выбором.

Шанса выиграть в эти стремные гляделки у меня не было никакого. К счастью, Пахом принял решение раньше, чем я отвел взгляд.

— Назарий, надеюсь, вы проявите благоразумие. Эта картина мне очень нужна, а другого варианта обмена у меня нет. Разве что мы договоримся и кинем итальянца.

— Сразу вынужден отказаться. Потеря моей репутации не нужна никому, и вам в том числе.

Пахом в ответ лишь кивнул, взял со стола телефон и набрал номер.

— Косарь, принеси сюда куклу. — Услышанный ответ хозяину кабинета явно не понравился. — Сам принеси. Еще раз такое услышу, отправлю тебя либо к психиатру, либо смотрящим в подземелья человейника.

Я уверен, что был еще и третий вариант, но преступный авторитет явно не хотел его озвучивать в моем присутствии, а уж как мне не хотелось все этого слышать, не передашь никакими словами.

Косарь появился через пару минут, злой на весь мир и почему-то больше всего на меня. В руках он нес практически стандартный защитный бокс, который используют для транспортировки ценных статуэток. Я лишь отметил усиленные защитные руны на его поверхности. Подпитал свой дар Живой силой, но почему-то не ощутил исходящей от бокса энергии творения, что уж говорить об опознании находящейся внутри энергетической сущности. Либо защита была высокого уровня, либо сущность не так уж сильна. Тогда непонятно, почему расстроился Косарь. Содержимое никак не могло ему навредить. Скорее всего, он ведет себя так, потому что познакомился с вышеупомянутой куклой без защиты и теперь воспоминания искажают восприятие реальности.

Косарь со злым стуком поставил бокс на стол, причем на самый край, чтобы было ближе ко мне. Я на это лишь пожал плечами, встал и вопросительно посмотрел на Пахома. Тот молча, жестом руки разрешил мне действовать. Замков на боксе не было, лишь защелки, поэтому я спокойно их открыл. Механика бокса сработала штатно, и стенки разошлись как лепестки цветка. Внутри действительно была кукла. Сидящую в ней энергетическую сущность я почувствовал, как только открылись защелки. И похоже, не я один. Косарь завозился за моей спиной, явно отступая поближе к двери. Что касается Пахома, то он вел себя спокойно, лишь немного нахмурился. Железная воля у мужика, а вот меня начало немного потряхивать; впрочем, продлилось это недолго. Каким бы пугающим ни была сущность внутри куклы, после оценки и осознания ее природы воздействие на меня наверняка уменьшится. Как говорится, известное зло теряет большую часть своей силы.

Даже тому, кто просто внимательно смотрел фильмы ужасов, несмотря на всю их крайне сомнительную адекватность, понятно, что основная причина гибели жертв — это их собственный страх, сделавший бедолаг легкой и неуклюжей целью. А со своими страхами, особенно теми, чьи корни уходят в раннее детство, бороться очень сложно даже волевым людям. Вон как перекосило Косаря. Что интересно, при всей его внешней агрессии я не чувствую никаких эманация энергии разрушения. То же самое было у Йохана: он выплескивал темную энергию по поводу и без оного, но суеверный страх делал универсальную машину для убийств испуганным мальчишкой. Даже жизнь в городе, под завязку наполненном магией, почему-то не развеивает мистические заблуждения.

Мне в первым момент тоже было как-то стремновато, но немного по другой причине. В детдоме игрушки были примитивными и фантазию своими странностями не подпитывали. Когда я увидел, как именно выглядит кукла, даже немного расслабился, чем удивил внимательного к любой мелочи Пахома и даже сидящую в кукле сущность. А обрадовал меня тот факт, что внутри бокса оказалась не дело рук моего старого знакомца Кукольника, а нечто более изящное и возрастом постарше. Это явно работа начала прошлого века, когда еще пластика толком не было и в основном работали по кости и фарфору. В принципе, стандартная кукла тех времен. Платьице в рюшках и кружевах. Пухленькое личико с круглыми румянами. И к этому стандартный набор из губок бантиком и голубых, чуть выцветших со временем глазок пуговками. Кукла куклой: фарфоровый, бездушный и безэмоциональный истуканчик.

А вот сущность внутри хоть и не была полностью разумной, но кое-какие эмоции испытывать умела, а еще она умела эти самые эмоции наводить на других, особенно страх — ее главное оружие. Он волнами распространялся по комнате. Поняв, что я ее почти не боюсь, сущность усилила давление. Косарь за моей спиной шумно сглотнул.

А вот не фиг засматриваться голливудскими ужастиками! Лучше бы смотрел романтические комедии. Мне же с каждой секундой становилось легче. Максимальный пик испытываемого страха накатил, когда я по старой привычке лапать все подряд попытался прикоснуться к кукле: тогда сущность выдала мощный выброс, и вполне себе миленькая фарфоровая мордашка показалось мне крайне зловещей, но все потуги уходили, так сказать, по касательной. Самое главное, что я не чувствовал в ней ни крохи энергии разрушения, а еще через пару секунд понял, в чем тут дело. Мне уже давно не нужно прикасаться к произведению искусства, для того чтобы провести осознание сути и оценку. То количество энергии творения, которое вложил в эту куклу ее создатель, приближало ее практически к уровню шедевра, хотя по виду и не скажешь.

Я уже понял, что наведение страха не является заложенным создателем куклы стремлением навредить окружающим, а всего лишь защитный рефлекс. Фарфоровый носитель энергетической сущности — очень хрупкая вещь, а если сломать хоть что-то, сущность развеется, поэтому она прикладывала все силы для того, чтобы не допустить физического контакта. Оружием защиты стали чужие детские страхи. Честно говоря, даже не знаю, как люди Пахома умудрились ее поместить в этот бокс. А может, прямо так и купили.

Сочувствие к бедняжке свело на нет все ее потуги запугать меня. Я очень аккуратно, мысленно уверяя, что ничем не наврежу ей, взял куклу в руки. Косарь за моей спиной скрипнул зубами, причем так громко, что я его услышал. Этот звук заставил меня повернуться и с недоумением посмотреть на бледное лицо старого знакомца.

— Да ладно, Саня, я понимаю, что у тебя в детстве были другие игрушки, но бояться кукол — это…

Несмотря на то, что я прекрасно понимал природу происходящего и то, что даже сильные люди порой не в состоянии противостоять подобным страхам, задавить в себе стремление подколоть бандоса не удалось. Если честно, скорее всего, вспомнилось, как Витька Гром, своей уверенной наглостью чем-то похожий на Косаря, запер в старом чулане моего кореша Женьку, а по детдомовским легендам место это было ой какое непростое. Бедолага Соловей потом пару дней заикался.

Но все равно и эти воспоминания совсем не повод так себя вести. Скорее всего, Иваныч прав: сидит во мне какой-то бес нездорового, черного как гуталин юмора. В общем, не получилось у меня удержаться от вроде бы рефлекторного движения, с которым я протянул куклу Косарю: мол, ты посмотри поближе, какая она хорошенькая.

Для бандоса это было уже чересчур, и все же, нужно отдать должное, револьвер он не выхватил и не ткнул им в мою физиономию, а всего лишь ухватился за рукоять, но было видно, как сильно ему хочется пальнуть прямо от бедра. От внимательного взгляда Пахома этот жест, конечно же, не укрылся.

— Косарь, выйди отсюда.

— Шеф, вы же видите, что он больной на всю голову. Его нужно пристрелить, пока мы с ним не вляпались в какой-нибудь демонический блудняк.

— Косарь, я кому сказал!

Саня ожег меня злобным взглядом и вышел за дверь. Я бы напрягся по этому поводу, но это не первая наша перепалка и он со временем отойдет. Зато мой образ психа, которого лучше лишний раз не трогать, утвердится еще больше. Правда, в дельнейшем все же стоит быть аккуратнее, потому что слова Косаря насчет того, что меня нужно пристрелить, звоночек, скажу я вам, нехороший.

— Назар, это уже третья нехорошая шутка за последний час. По-моему, перебор.

— Абсолютно с вами согласен, Станислав Петрович, но я могу все объяснить.

— Хотелось бы послушать, — сузив глаза, заявил преступный авторитет. — Как я понял, прямо сейчас звать своего куратора вы не будете и кукла не попадает под статус запретных и опасных.

— Нет в ней никакой опасности, — подтвердил я вывод Пахома. — Она наводит страх исключительно для собственной защиты. Использует развившиеся еще в детстве мистические фантазии, так что можно однозначно заявить, что Александр, без сомнения, творческая личность.

— Знали бы вы, насколько эта личность творческая, то так бы не улыбались, — хмыкнул на мое заявление преступный авторитет. — А что насчет вашего не совсем рассудительного поведения?

— Тоже детские травмы, — не стал я скрывать правды. — Такие, как Александр, позволяли себе в отношении таких, как я, много шуток, казавшихся им ну очень веселыми. Поэтому я и не сдержался.

— Ну, если детская травма, тогда сделаем вид, что ничего не было. Но к психологу на всякий случай сходите.

— Спасибо, обязательно последую вашему совету, — искренне поблагодарил я, потому что понимал неоднозначность ситуации.

— Что скажете о ценности товара для нашего итальянского клиента? — Окончательно успокоившись, Пахом вернул разговор в прежнее русло. При этом он так выразительно посмотрел на меня, что я поспешил закрепить куклу на специальной подставке и закрыть стенки защитного бокса. Эмоциональная атмосфера в комнате тут же стала мягче.

— Уверен, увидев куклу, он придет в дичайший восторг. Сущность очень занимательная. Другой вопрос, не жалко ли вам отдавать такой уникальный экспонат. Думаю, в вашем деле такая куколка пригодилась бы.

И вот тут мне стало боязно намного больше, чем от влияния куклы. Впервые от Пахома повеяло энергией разрушения, причем я был уверен, что отпустил он своего внутреннего зверя вполне осознанно.

— Думаешь, мне нужна помощь куклы, чтобы напугать своего врага?

А еще это был первый раз, когда он обратился ко мне на «ты».

Так как сегодня приступы страха у меня, можно сказать, вошли в привычку, я в ответ лишь улыбнулся и чуть развел руками:

— Даже в мыслях не было, но ведь иногда возникает необходимость в инструменте, так сказать, удаленного действия. Ну, когда нет времени поучаствовать лично.

Пахом хмыкнул и опять превратился в вежливого и позитивного интеллигента.

— Выкрутились, причем довольно изящно.

— Стараюсь, — кивнул я и подавил в себе желание изобразить эдакий реверанс, но в этих обстоятельствах клоунада точно будет лишний.

— Хорошо, тогда отправляйтесь с Косарем в галерею и заберите мою картину.

Не вставая с кресла, он достал из ящика стола бархатный мешочек и бросил его мне. Это было неожиданно, и я едва не опозорился, но все же сумел поймать знакомо звякнувший снаряд. Не уверен, что полностью сумел скрыть удивление и даже легкий шок. Просто кивнул и, не заглядывая внутрь, спрятал кошель с эльфийским серебром в карман. Элькоинами мне за работу еще не платили, а иметь такую валюту в загашнике очень полезно.

На этом мы распрощались, а за дверью ждал еще один не самый простой разговор. Косарь встретил меня не самым дружелюбным взглядом, но злобы там уже не было. Что же касается бокса с куклой, на него бандос лишь покосился с плохо скрываемой опаской.

— Так, Сань, пока мы не наговорили друг другу гадостей. Извини. Реально, затупил, да и эта штука все-таки на мозги давит.

Мой прогиб был засчитан, да и намек на то, что я вполне разделял с ним чувства к этой энергетической сущности, тоже сработал.

— Ладно, только не делай так больше. Я же и пальнуть могу.

— Ну, в том, что ты можешь пальнуть, я даже не сомневался, — совершенно искренне согласился я.

— Тогда почему не прикрылся щитом? — с какими-то менторскими нотками спросил Косарь. — Ты хоть тренируешься? Не понимаю, как ты вообще до сих пор жив, с такими закидонами.

— Сам в шоке. Вообще-то, за щитовиком я не потянулся, потому что верю в твою силу воли и хорошее отношение ко мне, — пафосно добавил я, чем вызвал смех Косаря.

— Ладно, психованный ты юморист, поехали. Чем раньше вывезем отсюда эту дрянь, тем лучше.

А поехали мы на черном гелике, позади пристроился еще один такой внедорожник. Честно говоря, я даже подумал, что предосторожности какие-то совсем уж чрезмерные. Ясней все стало, когда обе машины остановились сразу за мостом через Рону. И водитель с Косарем передали напарникам из второй машины свое оружие. Саня выразительно посмотрел на меня. В ответ я лишь отрицательно качнул головой. Мой револьвер находился дома в сейфе. Да и зачем он мне в Сером и тем более Белом городе, под такой-то охраной?

Местом, где должен пройти обмен, была назначена уже знакомая мне галерея. Мало того, нас сразу провели в кабинет, в котором совсем недавно прошли агрессивные переговоры с коллегами. Отправились только мы с Косарем. Водитель остался в машине, да и вообще по Сане не было видно, чтобы он хоть как-то переживал насчет возможных подвохов. Я его уверенность не разделял, особенно вспоминая попытку попинать меня прямо в кабинете. С другой стороны, что позволено Юпитеру — не позволено быку. Я, конечно, не бык, а Косарь далеко не Юпитер, но что-то я сомневаюсь, что кто-нибудь попытается наехать даже на безоружного человека Пахома, чья, без сомнения, недобрая слава добралась и до сердца Белого города.

Немного усомнился в своих обнадеживающих выводах, когда увидел, что в конференц-зале стоят два наемника в костюмах. Эту братию я нутром чую. Но когда увидел на столе защитный бокс под средних размеров картину, сразу успокоился. Они здесь явно с охранными целями.

Пачини почему-то ждал нас в кабинете. Скорее всего, не хочет показывать посторонним то, что я мог ему принести. Взгляд франта тут же прикипел к боксу в моих руках.

— Удалось найти что-то интересное? — без приветствия торопливо спросил он.

— Да, — улыбнулся я возбужденному итальянцу, — думаю, вам понравится.

Так как столики у кресел для таких целей не совсем подходили, я направился к рабочему столу у окна. Косарь остался у двери, и это вызвало дополнительный интерес у Майкла. Я же не стал ни о чем предупреждать будущего владельца куклы, вскрыл защелки, откинул стенки бокса и сделал два шага в сторону, дабы не мешать итальянцу рассматривать свое новое приобретение. Сам же с интересом принялся наблюдать за его реакцией. И посмотреть там было на что. Пачини — человек явно непростой и умеющий держать себя в руках, но тут выдержка изменила ему, и лицо во всех красках отражало все эмоции, обуревавшие моего коллегу.

Сначала вполне ожидаемый, нетерпеливый интерес сменился приступом страха. Пачини даже сделал два непроизвольных шага назад. Затем он разозлился на самого себя и решительно подошел ближе к столу. Глаза коллеги сузились, а взгляд стал колючим. Через пару секунд напряженное лицо расслабилось. Он, так же как и я, сумел познать и оценить сидящую в кукле сущность.

— Какая прелесть! — с едва заметными ядовитыми нотками, но все же восторженно выдал Пачини. — Вы меня очень порадовали.

В его голосе сквозила легкая надменность — словно собаку похвалил за принесенную палку. Итальянец явно перевозбудился и не полностью контролировал себя. Затем он повернулся к Косарю и добавил:

— Необходимая вам картина в боксе на столе конференц-зала. Можете забирать.

Саня даже не дернулся и выразительно посмотрел на меня. Пришлось вступать в разговор:

— Мне нужно посмотреть на нее.

— Даже так? — удивленно поднял бровь мой коллега. — Я надеялся, что будет достаточно моего экспертного заключения.

— Для меня вполне достаточно, а вот для бывшего владельца куклы — боюсь, что нет. Вы сами говорили, что он — человек очень непростой.

— Я так понимаю, вы предложили ему свои услуги?

— А не должен был? — ответил я вопросом на вопрос.

— Не дает покоя слава Труффальдино?

Блин, какие они все тут начитанные. Прям слов нет, в смысле цензурных. Вторая отсылка к слуге к двух господ меня окончательно добила.

— Аналогия не уместна. Я не служу ему и тем более не служу вам. Всего лишь предлагаю профессиональные и хорошо оплачиваемые услуги. Кстати, что там насчет оплаты?

— Конечно, — охладевшим тоном заявил Пачини, явно надеявшийся, что наши отношения улучшатся после совместно проведенной сделки и милостиво выданной мне лицензии.

А вот не надо было позволять себе покровительственных интонаций. Впрочем, Пачини совсем не дурак и скоро осознает свою промашку. Но пока ему мешала итальянская горячность. Он обошел стол и достал из ящика кожаную папку. Затем передал ее мне. Хорошо хоть, не бросил, как кость. Папку я открыл лишь на мгновение, из чистого любопытства, чтобы посмотреть, как же вживую выглядит сертификат, отсутствие которого доставляло мне столько неудобства. Так себе картинка. У меня грамота за соревнования по бегу и то красочнее смотрелась. Впрочем, тот факт, что документ сам по себе является пусть слабым, но все же артефактом, заставлял относиться к нему с уважением и даже мысленно не называть бумажкой.

— Благодарю, — стараясь держать морду кирпичом, кивнул я. — Если позволите, я закончу работу с другим клиентом.

В принципе, можно было бы и не напоминать итальянцу о его оплошности, но, опять же, иногда мне тяжело сдерживать свои порывы. Не только он в этой ситуации немножко разозлился. А то, что я не являюсь итальянцем, не означает хладнокровности и отсутствия вспыльчивости. Судя по безупречно вежливому выражению на лице, Майкл уже и сам понял, где именно накосячил. Так что расстались мы вполне миролюбиво, по крайней мере внешне.

С финальной частью сделки справились быстро. Открыв защитный бокс, я мельком скользнул по изображению какого-то бородатого мужика в непонятной дерюге и в странной шапке, сразу взявшись за сертификат. Картина принадлежала кисти Ивана Крамского. Эту фамилию я слышал, но мельком и не думаю, что полотно стоит так уж много. Даже прикасаться к картине не имело особого смысла, потому что я и так почувствовал: это подлинник, причем наполненный энергией творения довольно скромно. Ни о каких проявлениях магических свойств и тем более о появлении энергетической сущности здесь и речи быть не могло. Эмоции художника, которыми пропиталось полотно, были вялыми и какими-то невнятными. Я даже на всякий случай дотронулся пальцем до краешка покрытого красками холста, но информация четче не стала. Честно говоря, смысл такого обмена стал для меня еще более непонятным.

Впрочем, не мое это дело. Раз уж Пахому нужна именно эта картина, то он ее получит. Я просто закрыл бокс и кивнул Косарю. Саня выделываться не стал: подошел и достаточно аккуратно снял ношу со стола.

Буднично и без каких-либо происшествий мы вернулись к дому Пахома, но обсудить странный выбор бандитствующего ценителя живописи, все-таки где-то на задворках сознания будораживший мое любопытство, не получилось. Криминальный авторитет был занят чем-то явно незаконным, и меня даже за порог не пустили. Правда Саня намекнул, что можно обмыть сделку, но я постарался вежливо отказаться, потому что все еще опасался совместных посиделок. Мне хватило и первого раза. Не то чтобы произошедший тогда конфликт напугал меня, но отдых как таковой подразумевает, что можно расслабиться, а сидеть в напряжении, ожидая подвоха, мне совершенно не хотелось.

А вот от кого никаких подвохов быть не может по определению, так это от моего друга орка. Так что я, недолго думая, набрал Бисквита и поинтересовался, не поменялись ли его планы на вечер. Как оказалось, этот свин не только не стал ничего переигрывать, но еще и начал воплощать свои задумки, не дожидаясь меня. Хотя, стоит отметить, о проблемах своего друга он все-таки не забыл.

— Давай, Назар, приезжай сюда, — раздался из телефона рокочущий и радостно поддержанный девичьим смехом голос орка. — У нас тут праздник в полном разгаре.

— Ты там со своими потанцульками?

— Да и не только. Тут еще Заряна с Леной. Они тоже передают тебе привет.

— Даже так? — удивился я.

Сильно сомневаясь, что Бисквит пропустил мимо ушей мои рассказы насчет закидонов Рыжей. Скорее всего, он либо через своих подружек, либо напрямую поставил вопрос ребром, а о положительном ответе явно уже успокоившейся Заряны уведомил меня вот таким слегка завуалированным способом.

Когда через полчаса я добрался до квартала художников, который уже погрузился в ночной мрак, разбавленный пламенем разбросанных по парку костров, то понял, что мои теоретические выкладки оказались верными. Кроме Заряны с Леной, сидевших у одного из костров рядом с колоритной троицей орка и потанцулек, там же расположилась и моя новая пассия Оля Птичка. И Рыжая, и ее косящая под готку подружка выглядели вполне себе миролюбиво и жизнерадостно, а вот Оля почему-то печалилась. Я попытался выяснить, что с ней не так, но девушка лишь отмахнулась и, быстро совладав с собой, вернулась к своему обычному образу — позитивному и слегка легкомысленному.

В принципе, этот вечер напоминал многие другие, проведенные мной в обществе этих пусть и слегка ветреных, порой странных, но очень веселых и уютных людей. Если честно, я здесь отдыхал душой, потому что никто из них не держал камня за пазухой, а если и возникали какие-то шероховатости, то вот такие, как у меня с Заряной. Да и то — наши с ней отношения имеют довольно мрачную предысторию, поэтому неудивительно, что они выбивались из общего фона. В остальном мне здесь было хорошо и спокойно, так же как и орку, жизнь которого не назовешь радостной, даже в минуты, когда не случаются авралы по жандармской линии.

Закончился вечер тоже довольно стандартно: мы с Олей отправились к ней домой. Правда, секс в этот раз у нас получился непривычно бурным, и обычно скромная девушка разошлась не на шутку. Значительно позже, когда дрема уже начала охватывать нас обоих, я подумал, что это неспроста, но отогнал мысль как пустячную — и, наверное, зря.

Несмотря на то, что день был хлопотным, а предыдущая ночь вообще изматывающей, проспать до самого утра не получилось, хотя и очень хотелось. В первые несколько секунд, открыв глаза в полной темноте, я не мог понять, что же меня разбудило. Затем услышал едва различимый вздох, к тому же понял, что рядом со мной в постели никого нет. Быстро перебравшись из лежачего положения в любимую позу пирующих орков, я сумел рассмотреть в разбавленном лунным светом полумраке маленькую фигурку Оли.

— Малыш, у тебя что-то случилось? Кто-то обидел? Только не говори, что опять я.

— Нет, не ты. Скорее, я сама. — Голос девушки не был заплаканным, просто какой-то печальный и разочарованный, что ли.

— Поделиться не хочешь?

— Хочу, но в этом нет никакого смысла.

Можно было бы сказать, что на нет и суда нет, но мне показалось, что это важно, причем не только для нее. К тому же именно недомолвки порождают в будущем неприятности, а порой и беды. Впрочем, вон с рыжей все оговорили, но косяки лезут до сих пор. С другой стороны, не будь того откровенного разговора — все могло бы быть намного хуже, и на приятном отдыхе в квартале художников мне, а возможно, и Бисквиту пришлось бы поставить крест.

— Ну же, говори. — Я перебрался к ней поближе, но почувствовал, что обнимать не стоит. — Постараюсь понять.

— Что ты можешь понять? Ты мужчина, для вас все легко и просто.

Я, конечно, хотел возразить, потому что практически ни одни отношения с девушками у меня не заканчивались легко и просто. Хотя, стоит отметить, практически со всеми удавалось расходиться как минимум спокойно, а как максимум — оставшись не чужими друг другу людьми.

— Скажем так, спорное заявление.

— Почему же спорное? — немного разозлилась всегда тихая и неконфликтная девушка. — Вот кто я для тебя? Очередная интрижка? Поступишь так же, как с Рыжей: бросишь, когда надоем?

Оля развернулась ко мне лицом. Лунный свет отразился в ее больших и печальных, словно у Бэмби, глазах. В голову почему-то полезли романтические мысли и образы, но именно здесь и сейчас они были лишними.

— Заряну я не бросал.

— Что-то не похоже, что это она тебя бросила.

— А вариант, что мы просто разошлись, ты считаешь невозможным? — Как я ни старался, но раздражение во мне стало накапливаться, подобно яду.

— Такого не бывает, Назарушка. — Девушка ласково погладила меня по щеке.

Нежности в этом жесте было мало, скорее жалость к неразумному дитяти, не понимающему простых вещей. Но этот «дитятя» как раз все понимал. Ну, или почти все.

— Оля, ты хочешь получить то, чего я тебе дать не смогу. И не потому, что это именно ты, а потому что такие вещи мне пока вообще не нужны.

Конструкция получилась сложная, но она девочка умная — разберется. Так и вышло.

— Потому что ты меня не любишь?

— Если ты называешь любовью желание быть рядом, постоянно думать о том, где ты и как ты, а еще стремление жить под одной крышей, то да, я таких чувств не испытываю. Считаешь, что мне должно быть стыдно?

— Нет, что ты, не считаю, — улыбнулась Оля и снова погладила меня, но не по щеке, а по руке. — Просто мне хотелось, чтобы ты испытывал то же, что и я. Ты ничего не обещал, а я знала, на что иду. Просто надеялась, что все поменяется. Поверь, так думают все женщины. Просто нам хочется тихого семейного счастья. Мне уже не так мало лет, как кажется.

Комментировать подобные заявления женщины, даже очень разумной и логично мыслящей, точно не стоит, так что я предусмотрительно промолчал.

Оля печально вздохнула, потом приободрилась и сказала:

— Ладно, это все мои женские заморочки. Ты ложись, я же вижу, что тебе нужно выспаться.

— Если хочешь, я уйду, — на всякий случай предложил я, хотя уходить в ночь не было ни малейшего желания.

— Нет, что ты, глупый, ложись, а я тебе спою.

Не знаю, это она специально или нет, но внутри что-то сжалось и натянулось, как струна. На ночь мне еще никто не пел. Нет, была одна сердобольная нянечка, но, когда старушка поет колыбельную для двух десятков лишенных материнской ласки детей, это совсем не то.

Я лег обратно, а укутанная в простыню Оля, скрестив ноги по-турецки, осталась сидеть на краю кровати. Она немного помолчала и тихо запела. Птичка не обладала полноценным даром сирены, это была какая-то его разновидность и на эмоциональный фон практически не влияла, но так подкрашивала природный вокальный талант, что слушать было необычайно приятно. Будь она полноценной сиреной, я бы не стал настолько спокойно выслушивать ее пение на ночь, тем более в подобной ситуации. К моему удивлению, запела она не на русском. Это был то ли албанский, то ли македонский или вообще греческий. В балканской языковой группе я мало разбираюсь. Знакомыми были только несколько слов, и по ним я понял, что это совсем не колыбельная, а печальная песня о неразделенной любви. Она не убаюкивала, но погрузила меня в какой-то странный транс. Это было чем-то похоже на процесс оценки, когда образы и информация приходят откуда-то извне. Похоже, талантливые разумные способны наделять энергией творения не только материальные вещи, но и нечто такое эфемерное, как песня.

Процесс осознания еще больше раскрыл красоту голоса и мелодии, при этом показав внутреннюю структуру и то, чем была наполнена созданная одаренной девушкой нематериальная конструкция. Я с тоской и какой-то завистью ощутил чистоту ее чувств, яркость и незамутненность любви — высокой, при этом тихой и мягкой. Меня всегда удивляло, почему огромнейшую гамму чувств называют одним словом: любовь. А сейчас понял, что так оно и есть, просто любовь трансформируется, переходя из одного состояния в другое, и прямо сейчас я ощущал, как светлое, дарящую радость и душевный покой чувство девушки перерождается в нечто способное приносить лишь боль. Раньше у нее была надежда на пробуждение ответных чувств. Сейчас эта надежда умирала, и любовь превращалась во внутреннего мучителя. Да, это будет сладкая, дающая непонятную, возможно слегка извращенную радость боль, но при этом пагубная и разрушающая душу.

Оля прекрасно все понимала и создавала вокруг перерождающейся эмоции клетку из логики и силы воли. Сейчас она в последний раз приоткрывала маленькую дверцу в надежде на изменения, но к концу песни эта брешь была закрыта и заварена намертво. Мне же оставалось лишь с сожалением наблюдать метаморфозы чувств девушки и с уважением поражаться тому, как она справляется с возникшей проблемой. Это не значило, что ей не будет больно и клетка полностью отсекла влияние этого чувства на ее жизнь. Но светлая тоска и щемящее ощущение потери — это совсем не то, что разрушающее жизнь и душу неудовлетворенное вожделение. Клетка окрепла, и из голоса Птички плавно ушел надрыв. От этого песня стала мягче и нежнее, практически превращаясь в колыбельную, которая меня и убаюкала.