Дед храпел в своей комнате, это был такой успокаивающий звук, что я сам потихоньку смыкал глаза, но тут же распахивал их, вспоминая, что собака рядом. А она не спала. Она лежала у Катькиной кровати и смотрела неподвижными блестящими бусинами – не собачьими и как будто неживыми. Ужасно хотелось спать, но под её взглядом я просто не мог.
Собака встала, потянулась, как обычное животное, тихонько цокая когтями, подошла к моему топчану. Наверное, я бы завопил тогда, если бы не эта чудовищная усталость. Усталость от страха. Пёс улёгся на полу, положив тяжёлую башку мне на ноги.
– Ты не должен мне мешать. Я покажу тебе всё.
Мы бежали по пустой ночной улице, тихой, тёплой, и не было у меня ни страха, ни усталости. Я легко поспевал за маячащим в темноте рыжеватым хвостом, и лунного света мне хватало, чтобы разглядеть все дома, заборы, деревья… Место было как будто знакомое, но я совсем не мог его узнать. Деревня вроде нашей: широкая улица, только песок вместо гравия, домики, дощатые и бревенчатые, новенькие, но какие-то допотопные. Я не видел ни одного блочного или кирпичного, как у нас, эти словно пришли из старого кино. Очень старого. Я даже увидел колодец – такой с крышей «домиком», с ведром на цепи, без шланга и насоса. Притормозил у того забора, чтобы разглядеть получше, но собака поторопила:
– Скорее!
Я бросился за хвостом. Бежалось легко, словно и нет земли под ногами. Впереди на горизонте показалась полоска рассвета, а через несколько секунд и само солнце взошло. Я не думал, что это странно, я бежал за собакой, потому что было нужно бежать, не спрашивая зачем. На бегу я прочёл название улицы – Чеховская, как у нас, – и не удивился: мало ли улиц с таким названием?
Мы подбежали к допотопному дощатому дому, длиннющему, как спортзал, с огромным двором. Солнце уже стояло высоко, хотя мне показалось, что бежали мы всего несколько минут. Собака нырнула за калитку, я вошёл за ней и встал.
Двор, который секунду назад был пустым, кишел ребятнёй. Тут и там носились мальчишки разного возраста в синей школьной форме из старых фильмов, девчонки в чёрных форменных фартуках: две стояли, растянув длиннющую резинку, связанную кольцом, третья прыгала…
– Идём! – Собачий хвост мелькнул в этой разномастной толпе, я пошёл за ним.
Школьники не обращали на меня внимания, как будто не видели, но чудесным образом как-то сами расступались передо мной: я никого не толкнул, не задел, даже не налетел, хотя бежал так же легко и быстро.
Мы обежали домину, выскочили на задний двор, и собака села: пришли. С этой стороны у строения не было окон, ни единого. На вытоптанной земле валялось поваленное дерево, давно сухое, и какой-то мусор. В глубине двора, шагах в десяти от нас, трое мальчишек, Катькиных ровесников, лупили четвёртого.
Они что-то кричали, но я не разбирал слов, будто звук пропустили через специальный фильтр, который делает его далёким и неразборчивым, как сквозь подушку. Мальчишка валялся на земле, закрывая голову, эти трое лупили от души…
– Эй! – Я рванул туда, но тут же встал как вкопанный, повинуясь неслышному приказу гончей. Просто ноги перестали слушаться меня и послушались её. Я знал откуда-то, что она со мной делает, но не успел ни удивиться, ни испугаться: надо было срочно разнять…
– Поздно, – объяснила собака. – Давно.
Я наконец начал понимать: старая школьная форма, название нашей улицы на допотопных незнакомых домах…
– Это наша деревня? Сгоревшая школа, да? – я сказал это не вслух, не как крикнул «Эй!» мальчишкам, – я сказал это вроде как про себя, но не словами. Как собака разговаривает со мной, не открывая рта. Испугался, что она не поймёт.
– Да. Бежим. – Гончая легко перепрыгнула завалившийся забор, и я не думая рванул за ней.
Земля легко ушла из-под ног, как будто я всю жизнь этим занимался, и так же легко вернулась опора – без всякого удара, даже, кажется, без звука…
– Куда?
– Увидишь.
Она бежала вниз по улице, смешно обгоняя себя задними лапами, а я всё не мог перестать рассматривать эти старые дома. Я даже пытался гадать на бегу, где был чей, но просто не успевал разглядеть, да и вряд ли это что-то дало бы. Нашего не было. На его месте стояла какая-то убогая избушка, и чёрная берёза во дворе была ещё тонким прутиком. Гончая вела меня вниз, к реке, на всём пути я узнал только голубое строение почты: оно было новёхоньким – по-моему, даже ещё пахло краской.
Мы ловко сбежали вниз по склону и опять наткнулись на тех четверых. Они были уже старше, в классе, наверное, третьем. С ними были два щенка, привязанных к поваленному дереву. Гончая села, приглашая меня посмотреть.
Трое окружили четвёртого, раздавая мелкие тычки и что-то громко выкрикивая, а я по-прежнему не разбирал слов, хоть и стоял совсем рядом. Явно назревала драка. Очередная нечестная, трое на одного…
Я видел лица, и они даже показались мне знакомыми, все четверо, но этого же не могло быть, это же случилось очень давно…
– Какой год? – я опять спросил это на собакином языке, и она поняла:
– Не знаю, давно.
– Почему не слышно?
– Не я помню. Не было меня.
– Что значит «Не я помню»?
Парня опять били. Хоть я и не разбирал слов, а звуки ударов слышал отлично, потому что зажмурился, чтобы этого не видеть. Я словно чувствовал на себе каждый их удар и, кажется, вздрагивал.
– Мальчик, который слышал. Он вспомнил. Он мне рассказал.
– Он один из них?
– Его бьют.
– За что?
– Плохие, – как маленькому объяснила мне гончая.
Раздался всплеск, я открыл глаза и увидел, что парень уже в реке. В школьной форме, в расстёгнутой куртке. Рванул к нему, но споткнулся обо что-то невидимое, неощутимое, шмякнулся на мелкие камешки лицом вниз, но больно не было. Я даже не почувствовал этих камешков и песка.
– Стой. Выплывет. Сильный, – прокомментировала гончая.
– Тебе совсем плевать, что ли?!
– Давно. Уже было. Прошлое.
Я вроде верил, а всё равно ничего с собой поделать не мог: как-то это неуютно, когда у тебя на глазах кого-то кидают в реку, а ты стоишь…
И эти трое: они были в шаге от меня, но даже не обращали на меня внимания. Ну да: они воспоминания, они… мираж? Сон?
Я встал, подошёл к одному вплотную и уставился в лицо. Он раздражённо что-то говорил своим дружкам, я слышал звук, а слов не разбирал, он смотрел сквозь меня, будто это меня тут нет. А лицо было знакомое: парень чем-то напоминал Юрича, как если бы тот был мальчишкой…
– Твой хозяин? Маленький?
– Плохой. Отец плохого. Плохого, который думал, что он хозяин.
Значит, отец…
– А эти? – других я тоже, кажется, знал. Даже получше, чем этого отца Юрича. Я рассматривал их как в зоопарке – и не мог понять. Это вроде нетрудно: узнать на детских фотографиях того, кого знаешь взрослым, но при условии, что тебе скажут «Ищи папу», например, когда знаешь, кого искать…
– Плохие, – повторила гончая.
– К чёрту, как их зовут?!
– Да… У людей нельзя без имени.
– И?!
– Не знаю. Плохие.
С досады хотелось плюнуть на песок, но почему-то не получалось. Я пытался, но даже губами пошевелить не мог. Один из парней выл, держась за разбитую коленку, и меня как стукнуло: дед Витя! Лет на шестьдесят моложе или сколько там ему было. Значит, это он…
В голове замелькали, забегали его фразочки про Малахольного, его страхи, его «Пережил!». Правильно, этот Малахольный был хозяином псины. Выходит, дед Витя с друзьями…
– В реке твой хозяин?
– Да.
– Дед Витя его в детстве обижал?
– Подранок. Плохой. Больше нет.
Я моргнул, и лица исчезли. Перед глазами была вроде та же река, только секунду назад я стоял к ней спиной, а тут… Вода бежала, переливаясь, отражая солнце и чистейшее голубое небо без единого облачка, какое бывает только летним днём. Редкие деревья на берегу шумели уже зелёными листьями, камешки поблёскивали от воды так заманчиво, что захотелось взять горсть и попускать «блинчики». Ветер был тёплый, я чувствовал его на лице, и этот запах, который он доносил: солнца, травы и обгоревшей кожи – запах счастливого лета.
Мимо меня на полном ходу пронёсся парень, мой ровесник, в смешных синих трусах чуть ли не до колена, шумно ворвался в воду, подняв фонтаны брызг. За ним радостно неслись две здоровенные, почти одинаковые дворняги со смешными ушами-лопухами. Они показались мне знакомыми. Компания ворвалась в речку и поплыла. Я этого не слышал, но чувствовал, что они смеялись. Все трое.
Сам не понял, как я скинул куртку, джинсы и побежал к воде, не помня себя от странно нахлынувшего счастья, на ходу разбрасывая шмотки, предвкушая, как сейчас нырну в эту тёплую июльскую водицу. Пёс промчался вперёд меня, и первые тёплые капли ударили по носу. Я бежал за ним уже по щиколотку в тёплой воде, и с каждым шагом с моей души будто отваливалось по маленькому камешку.
Мне было легко, непередаваемо легко, словно я долгое время был в отъезде, а теперь вернулся домой. Хотелось хохотать в голос, и я, кажется, хохотал, не помню. Я даже попытался схватить пса за хвост, маячивший впереди меня, а он ничего не сказал, только увернулся и, плюхнувшись на глубину, поплыл. Я сложил руки лодочкой, оттолкнулся от неосязаемого дна, и вода окружила меня тёплой оболочкой, внутри которой становится так легко, что даже страшновато от этого непривычного счастья. Я чувствовал себя частью этой реки, этого неба, этих деревьев на берегу, животным, четвёртым псом.
Мальчишку с собаками мы догнали за несколько гребков, я вынырнул в паре сантиметров от его лица – и вздрогнул от неожиданности.
Лодка возникла за спиной будто из ниоткуда. Не резиновая, как у нас с отцом, а древняя деревянная, как на картинах художников, только крашеная. Облупленный голубой борт качался на воде, в сантиметре от моего плеча, чудом не задевая. Эти трое были в лодке, только уже подросшие, уже как я, как мы. Они громко что-то говорили на своём булькающем бессловесном языке и нехорошо, злобно хохотали. Дворняги с мальчишкой поспешили к берегу, но лодка была быстрее. Один взмах тяжёлого железного весла – и она врезается носом в одну из дворняг. Собака визжит, коротко, испуганно, и в ту же секунду её голова оказывается под водой. Она выныривает и гребёт, спасаясь, дальше отсюда, парень в воде что-то кричит, а эти в лодке смеются. Тот, которого я не мог узнать, замахивается веслом и опускает на голову второй собаке эту металлическую пластину, тяжёлую, смертельную.
– Хватит! – я попробовал вцепиться в борт лодки, но руки не слушались. Так бывает в страшных снах, когда происходит что-то ужасное, а ты не можешь ни сопротивляться, ни бежать: тебя как парализует.
Тот, который отец Юрича, вынимает из уключины второе весло и смеясь – он смеялся, этот Юрич-старший, – замахивается…
– Хватит!
Я хотел зажмуриться, но почему-то не мог. Я не мог их остановить, я ничего не мог, я болтался там бесполезным поплавком, вопя своё «Хватит!». Мальчишка с собаками быстро грёб к берегу, эти в лодке – за ними. Они смеялись, раз за разом хлопая своими вёслами. Они не трогали парня – они топили собак.
– Зачем?!
– Плохие, – повторила собака.
Вёсла шлёпали по воде так, что разрывало уши. Больше всего я хотел тогда зажмуриться и проснуться, но упрямая гончая заставила меня досмотреть всё до конца.
…Он вытащил их на берег – всё-таки вытащил то, что от них осталось. Эти отстали от них метра на два, там, где начинается мелководье, и парень смог выволочь на берег эти мокрые меховые тушки. Кровь смешивалась с водой, и её, казалось, река, целая быстрая река, где-то впадающая в море. Мальчишка в дурацких трусах сидел на берегу, вцепившись в тех, кого когда-то любил больше всего на свете, и плакал – тихо, будто боясь, что его услышат.
Я глупо завис в реке между воздухом и дном и, кажется, ещё вопил это глупое «Зачем?!» на собачьем языке и точно что ревел, как тот мальчишка. Я был тем мальчишкой. Меня разрывало от ужаса потери и того отчаянного свежего одиночества, как если бы с тебя содрали шкуру. Он потерял не собак – он потерял всё, всё, что у него было. Я как он был готов бросаться один на толпу негодяев, с голыми руками на вооружённых, потому что больше у меня ничего не осталось – ничего, кроме горя и ярости. Они сами всё отобрали. Они сами виноваты…
– Плохие, – откуда-то издалека подтвердила гончая.
Я проснулся на мокрой подушке и ревел, потому что не мог остановиться. В коридорчике было ещё темно, в своей комнате похрапывал дед Артём. Пёс дрых около моего топчана и, кажется, тоже похрапывал. Глаза разъедали эти чужие слёзы, подушка была мокрющая, я перевернул её, но это не помогло. Мокрым было одеяло, не насквозь, а так, будто я вылез из реки и вытерся им. И простыня, и футболка с трусами. Думая, что ещё сплю, я откинул одеяло, стянул футболку и стал выжимать на пол. В темноте блеснула тонкая струйка воды.
– Было? – я попытался сказать это на собачьем языке. Кажется, не получилось, потому что собака не среагировала. Спала.
Ну и что, что спала, я и так уже понял: было. Опустил ноги на пол – и тут же в ступни вцепился маленький холодок, какой бывает, когда выходишь из воды на воздух. Этот холодок щекотал плечи и коленки, я пощупал волосы, уже зная ответ. Было. Сырое одеяло сползло на пол, укрыв гончую, я сидел таращился в дверной проём Катькиной комнаты, откуда ещё проникал хоть какой-то лунный свет, и всё не мог прийти в себя. Было. Как будто со мной, как будто… «Я покажу тебе». Показала. Этому парню, её хозяину, здорово не повезло. Эти трое… Я не хотел верить, что среди них был дед Витя, но я видел. Видел – и сейчас сижу мокрый, как из реки… Коленки затряслись. Всё-таки дед Артём топил ранним вечером, печка уже остыла. И под утро уже прохладно.
Я надел очки, стянул со стула джинсы и рубаху – сухие, стащил с себя и с топчана всё мокрое, пошёл сунул в стиралку и поставил на сушку. К утру всё будет сухим. Ничего, не так уж она шумит, эта стиралка, никто не проснётся. Надо высушить, пока все спят, а то дед Артём окончательно запишет меня в сумасшедшие. В ванной при электрическом свете я наконец-то разглядел свою одежду. Грязная, с налипшими песчинками с реки, но ничего, отряхнём, можно жить. Было.
Я уселся на стиральную машину и таращился в стену, на полку с мылом-порошком, и отчего-то мне становилось спокойнее. Собака, кем бы она ни была, меня не тронет. Не тронет Катьку, и деда Артёма, и Миху. Те трое сами виноваты. А нас не тронет. («Не мешай мне!») Машинка мерно шумела, мягкий электрический свет успокаивал, на мне была сухая одежда, и всё произошедшее уже казалось просто сном, но сном важным. Сном, от которого спокойнее. «Плохие» наказаны, теперь всё будет хорошо. Просто собака отомстила – даже не за хозяина, а за других его собак. Просто отомстила плохим. Они сами виноваты. Нас не тронут. Всё будет хорошо.