– А ты везунчик, Ромка, я вон и половины твоего не взял.

– Это у тебя наживка неправильная. Я всегда беру бутерброд с червями, выдолбленными из асфальта на перекрёстке в полнолуние, а сверху – листик гренландской руколы…

– И комарик вишенкой?

– Вот же твоя ошибка: не комарик, а комариха… – мы хохотали, распугивая рыбу, но рыба нас не боялась и действительно шла на удочку как крыса за дудочкой: у нас уже было по полному пластиковому ведёрку.

Я и забыл уже, что обещал Мишке поехать с ним на рыбалку, и очень удивился, когда он с утра пришёл с удочками. Первой реакцией было послать, но я не стал. Мне отчаянно хотелось отвлечься от всего происходящего: половить рыбки, посмеяться – только не думать о проклятом псе, о том, что вообще происходит… И я старался.

Микки я тоже взял с собой, про себя показав язык Катькиной гончей. Он нам не мешал, хотя периодически выпрыгивал из лодки, чтобы поплавать туда-сюда, рыбу это не волновало. Миха прав: в рыбалке я действительно везунчик. Просто я успел об этом забыть.

– А ещё нужно петь специальную рыбью песенку: слушай… – Я бесшумно зашевелил губами, и Миха заржал так, что Микки, дремавший на дне лодки, вскочил и затявкал.

Катька о нём совершенно не вспоминала, и это начало меня напрягать. Вчера, после нашей невольной прогулки по лесу, я заходил к ним вечером – после того, как отоспался. Катька ещё неважно выглядела, но уже делала уроки и вслух советовалась с этим Тором. Как раньше разговаривала с Микки, да только он-то ей не отвечал… Я тогда передал привет от Микки, и она уставилась на меня так, словно никакого Микки никогда и не было. Даже переспросила: «От кого?»

Самое обидное, что дед Артём тоже плясал под её дудку. Обычно справедливый и авторитарный, чего уж там, он сделал вид (или не сделал?), что про Микки не помнит. Не переспросил, но так на меня посмотрел, будто я говорю о несуществующем животном или передаю привет от зайчика из леса. А тем же вечером он позволил псу попрошайничать за столом, что меня вообще добило. Мне показалось тогда, что это и не они. Не дед, не Катька. Я знал, почему так, но понятия не имел, что с этим делать.

…И ещё я опять видел странный сон. Как будто я встаю ночью, одеваюсь, не знаю зачем, знаю, что надо, и не задаю лишних вопросов. Вроде сначала думаю, что Микки опять приспичило, но нет, его вообще нет рядом, и меня это не беспокоит.

Одеваюсь, выхожу, тихо, чтобы не разбудить отца. На улице прохладно, я чувствую холод, надеваю капюшон, чтобы закрыться от ветра, – разве во снах так бывает? Я иду по улице, везде темно, ни одно окошечко не горит, и луны нет – спряталась за облаками.

Подхожу к дому деда Вити. У него ещё нет электричества, в прихожей совсем темно. Я спешу пройти дальше в дом, где есть хоть какой-то свет из окон, спотыкаюсь обо что-то на полу и с грохотом падаю, растянувшись среди сапог и половичков. На спину мне тут же прыгает что-то тяжёлое, не сверху, а как будто прибежало из комнаты. Оно пробегает по мне когтями, потом хлопает входная дверь, и я опять слышу этот странный голос в мозгах: «Ты мне помешал!» А в глубине дома воет дед Витя.

Он не кричит – именно воет, как огромное раненое животное. Я встаю, иду к нему, ощупывая стену. В комнату попадает кое-какой свет из окна, но я не вижу самого деда – только сидящий на печке силуэт.

– Это ты! Опять ты, с того света добрался!

Я молчу, потому что не знаю, что ему говорить. Кажется, у него опять начинается это затмение, и он принимает меня за своего давнишнего врага. За своего мёртвого врага.

– И ладно, слышишь! И пусть! Я устал, я устал бояться. Ну давай, что там у тебя?! Нож? Ружьё? Или дерево?

Я покрутил пальцем у виска и пошёл домой. На душе было паршиво даже во сне, даже утром, когда Микки меня разбудил, я не мог поверить, что это был сон, и долго рассматривал свои шмотки: нет ли там новой грязи от дед-Витиного коридора и собачьих лап, которые прошлись по спине. Да только кто её разберёт, новая там грязь или старая. Вроде всё было не грязнее, чем обычно.

Деду Вите я тоже звонил, но он был вне зоны действия. Хотелось зайти к нему, но тут как раз пришёл Миха… Ладно, вру: я боялся к нему заходить. Боялся, что это могло оказаться не сном, и что тогда? («Ты мне помешал!»)

* * *

– Чего посерьёзнел? – Миха толкнул меня в плечо. – Наживка кончилась?

– Нет, полно… – я рассеянно протянул ему пластиковый контейнер и застыл с ним в руке как дурак. При чём здесь вообще наживка?

В воде отражалось солнце и так слепило, что смотреть не хотелось. Миха заржал, будто происходит что-то смешное:

– Да ты уснул, что ли? Не спи, рыбак, смотри, что покажу! – он полез в рюкзак и вытащил на свет армейский бинокль.

И что? Я такую игрушку оставил ещё в младших классах. Нет, поначалу-то, конечно, было интересно подглядывать за соседями, пока отец не поймал и не всыпал.

– Отец подарил. За птицами наблюдать. – Миха подмигнул.

Бинокль хотелось затолкать ему в глотку, настроение испортилось, словно выключили. Если бы я знал тогда – наверное, так бы и поступил.

– Ну, давай глянем, что без нас в деревне делается.

Мы бросили якорь сильно выше по течению, с нашей точки деревня была видна как на ладони, только маленькая и какая-то жалкая. Новые дома – огромный район – белели теперь пёстрыми штрихами на возвышенности.

Миха уставился в свои окуляры и с умным видом повернулся ко мне:

– Слушай, тут такое дело… Только не пугайся…

– Нашествие инопланетян?

– Хуже! Нашествие огромных блинов с ушами. Они рядом, уже совсем близко, они…

Я даже не врезал ему тогда. Шутка была старой и дурацкой, но Миха отчаянно пытался меня развеселить.

– Может, они у тебя ещё и очки носят?

– Они носят огромные линзы, которыми испепеляют всё на своём пути… Жарят и превращают в блины, такие же, как они сами! Хочешь посмотреть?

Я не хотел, но было неудобно. Первым делом я, конечно, глянул на Миху и сообщил ему, что это не блины, а картофелины. Картофелина – Михин нос – была грязненькая, зияла крупными порами, так себе зрелище, и я стал смотреть на деревню.

Дома, такие крошечные отсюда, уже можно было разглядеть до кирпичика, до движения в окнах. Видавший виды домик почты на самом берегу здорово накренился в сторону, смыло его тем потопом. Вид у него был убитый, только одинокий цветок на подоконнике намекал на присутствие какой-то жизни.

– Что видно?

– Почту смыло, а я только заметил. – Я передал бинокль Михе и стал сматывать удочку. Эта почта окончательно испортила мне настроение. – Кажется, рыба в реке кончилась. Ох и натворили мы делов…

Миха рассеянно оторвался от своего бинокля и посмотрел на поплавок, дрожащий от ветра, а не от поклёвки:

– Ну и ладно, всё равно плохая была, сама не жарилась… – И он опять уткнулся в свой бинокль: – Катькин бладхаунд погулять вышел. Один.

– Катька ещё болеет… – но я всё-таки взял у него бинокль. В глаза бросилась смытая постройка почты, я зашарил окулярами по берегу, чувствуя, как руки начинают трястись. И вроде ничего особенного: ну, вышел и вышел. А меня будто в бок толкали: «Жди какой-нибудь гадости!»

Пёс трусил по дорожке к реке с такой же невозмутимой мордой и не собачьим неживым взглядом. Один. Непонятно, что я хотел разглядеть, он же мне не скажет…

– Ты чего? – Миха удивлённо уставился на меня. – Привидение увидел?

Я молча отдал ему бинокль, и он тут же в него уставился:

– О, к речке бежит, купаться или нет…

Сколько можно меня третировать этим псом! Я отобрал у Михи бинокль. Гончая сидела на берегу в своей обычной позе грязной игрушки. Не валялась, не купалась, просто сидела, будто чего-то ждала… Или кого-то?

Она моргнула и уставилась на меня своим стеклянным взглядом. Я знаю, что такого не бывает, но в тот момент я был уверен: она видит меня! Точно видит!

– Не мешай мне! – я услышал это как будто со всех сторон и ниоткуда, руки сами отняли бинокль, я отшатнулся…

– Да на что ты там всё смотришь на такое страшное? Я тоже хочу. – Миха взял у меня бинокль и стал смотреть сам.

– На собаку… – Голос у меня предательски дрожал. И ещё, кажется, руки. – Миха, ты веришь в оборотней?

Я сначала сказал это, а уж потом подумал. Догадка озвучилась раньше, чем я её осознал. Это дед-Витино «Какая собака, такой и хозяин», это из сна «С того света добрался» и это не собачье поведение пса, это Катькино «Он разговаривает со мной» – да со мной тоже, чего уж там! Оборотень. Тогда мне это уже не казалось глупым… Но только не Михе.

– Ага, вон как раз один идёт! – он не отрывался от бинокля, но голос был такой беззаботный, что ясно: ни черта он не верит. Я бы тоже не хотел… – С рюкзачком, ты посмотри-ка, бежит на трёх ногах, торопится… Тоже к реке. У них там собрание, Ромка. Будут обсуждать, как заставить луну быть вечно полной и никогда не худеть… – Он задрал голову и завыл как дурак. Получилось, наверное, смешно, но мне-то было не до смеха.

– Кто там ещё? – Я взял у него бинокль. К реке, опираясь на свою палку, действительно быстро, насколько это возможно, спускался дед Витя. Собака сидела на берегу под самым откосом и наблюдала. Дед Витя не видел её, он спешил, странно спешил – не убегал, а наоборот. В бинокль я мог разглядеть его лицо: сосредоточенное и какое-то озабоченное – так торопятся по важному делу.

Ближе к концу спуска он не выдержал, сел и съехал к берегу на пятой точке. Собака была у него за спиной, но не шевелилась. Сидела и смотрела. А дед Витя оглянулся по сторонам (могу поклясться, что он не увидел собаку или не обратил внимания. Скользнул взглядом, как по пустому месту, и всё) – и замер в шаге от воды.

Он смотрел как бы на меня, но насквозь, вдаль и немножко на воду. Озабоченное выражение сменилось отрешённым, он будто уснул стоя с открытыми глазами. Теперь на берегу было две неподвижные статуи.

– Что там?

– Дед Витя мечтает… – нехорошее чувство опять толкнуло меня в рёбра. Вроде ничего не происходило… – Сматывай удочки, Мих. Поехали домой. Места уже в вёдрах нет… – Я сунул ему бинокль и, бормоча всё это, вытравливал якорь. Не получится, никогда у меня уже не получится порыбачить спокойно, посмеяться с другом, пожить как человек, без страха. Я не знал ещё, чего ждать. Только знал, что ничего хорошего.

Отвязанная лодка тут же поплыла вниз по течению, в сторону дома, в сторону деревни и деда Вити на берегу. Я смотал Михину удочку и налёг на вёсла, помогая реке.

– Он плачет. – Миха удивлённо отнял окуляры от лица. – Не знаешь, что у него случилось?

Я не знал. Я грёб. Надо было, вот надо, нехорошее чувство толкало в рёбра и сжимало горло, но дышал я пока нормально, мне надо было грести.

– Вот и выясним. Бери третье весло, рули! – Я это выкрикнул так, что, наверное, в деревне было слышно.

– Ты что, сырой рыбы налопался? – Миха уставился на меня как на чокнутого, но весло взял.

Я не стал отвечать. Грёб, молча грёб, ещё не понимая зачем. Ох, далеко же мы отошли! Нет, сильное течение делало своё дело, мы шли с хорошей скоростью, а в голову всё равно стучалось: «Не успею!»

– Не мешай мне! – голос врезался в уши со всех сторон. Я знал, кому он принадлежит, я торопился изо всех сил…

У Михи оставалась свободная рука, и он поглядывал в свой бинокль, опасливо косясь на мою физиономию:

– Знаешь, он собирает камни в рюкзак… И плачет. – Наверное, он всё понял в этот момент.

А я вообще не слушал, я грёб как заводной, и то, что сказал Миха, дошло до меня не сразу.

– Подранок. Подранок. Поймаю подранка… – Голос бубнил у меня в голове, а потом рявкнул: – Не мешай! – это и помогло мне понять.

Мы были уже близко. Я уже без всякого бинокля видел маленькую фигурку на берегу. Сгорбившись под тяжёлым уже рюкзаком, она ковыляла, опираясь на свою палку, ковыляла к речке, к самой воде…

– Дед Витя! – я крикнул – и сам испугался своего голоса. Фигурка вздрогнула, глянула в мою сторону («Не мешай!»), перекрестилась тонкой рукой и шагнула.

Я завопил от ужаса, а этот глупый пёс ещё лил мне в уши своё «Не мешай!». Адский шум накрыл меня как волной, кажется, я оглох на некоторое время. Руки сами нажимали на вёсла, сильнее и сильнее, будто я вспарываю брюхо реке, да этого мне и хотелось. Миха ошарашенно посмотрел на меня (он же спиной, он же не видит!), потом обернулся – и замер с повёрнутой головой. Где-то на том берегу сразу несколько маленьких фигурок повернулись в нашу сторону и приставили ладони козырьком.

…Мы ведь почти успели тогда. Вниз по сильному течению, да с вёслами, могли бы успеть! Я видел, как сносит течением палку и дурацкую шапочку, над которой мы с Лёхой вечно подтрунивали. И я грёб за этой палкой, зная, что уже всё, что поздно, но остановиться не мог. Мы неслись ниже и ниже по течению, как огромная щепка по маленькой речке. Её переплюнуть можно, на первый взгляд трудно поверить, что она способна убить. Я грёб бы, наверное, до сих пор, если бы Миха не дал мне по рукам.

Маленькая боль вышибла первую слезину. Я сполз на дно лодки, где валялись уже опрокинутые вёдра, скакали выжившие рыбины. Скрючился на дне, рядом с Микки и разбросанной рыбой, и заревел, не стесняясь Михи.

Слёзы страха самые ядовитые. Они выкручивают руки и пережимают горло, и нельзя сказать «Завтра всё пройдёт» – потому что не знаешь, наступит ли твоё «завтра». Я лежал, уткнувшись лицом в уже неживую рыбину, и выл. Миха вроде пытался утешать меня, но в ответ я мог процедить только одно слово:

– Собака! Собака…