Спать я улёгся на топчане в прихожей: там никому не мешаешь, а видишь весь дом – и кухню, и комнаты деда с Катькой. В открытую дверь я видел белый бугор Катькиного одеяла и пса, примостившегося на коврике. С хвостом он был едва ли не длиннее Катькиной кровати, почему-то стало грустно и страшновато от этого зрелища. И неуютно, это точно. Спать не хотелось совсем, да и не стоило.
Пёс дрых: я видел, как размеренно поднимаются и опускаются бока, блестя в темноте чистой шерстью. Я не мог и не хотел засыпать в его компании. Я не доверял ему. Я уже не ждал, что он среди ночи набросится на Катьку: у него уже была тысяча и одна такая возможность, и если он ею не воспользовался, то и не должен… И всё равно я чувствовал, что собака может Катьке навредить.
Дед Артём оглушительно храпел в своей комнате, и это тоже помогало мне не уснуть. Я потихоньку игрался в телефоне, поглядывая то на Катьку, то на пса. Тогда мне показалось, что я всё-таки задремал, потому что то, что я увидел, странно было видеть не во сне.
Пёс блеснул в темноте глазом, потянулся и прошёл в прихожую. Отчего-то мне захотелось притвориться спящим – казалось, что я подглядываю, да так оно и было… Я бы не успел: меня бы выдали очки и включённый телефон. И всё равно я зажмурился.
– Лежи, – прозвучало в моей голове. Голос был какой-то странный, на голос не похож, как будто мои собственные мысли перестали быть моими и обрели собственный голос.
Я распахнул глаза. Пёс сидел у входной двери и выжидательно смотрел на Катьку. Он не пытался её будить, по крайней мере так, как это делают собаки: не скрёб лапами, не скулил, не стаскивал одеяло… И всё равно Катька проснулась. От одного собачьего взгляда – но я ещё хотел верить, что это совпадение. Проснулась, села на кровати, начала нашаривать что-то вокруг, должно быть, одежду…
– Кать, ты что?! – Я в два прыжка подскочил к ней и попытался уложить обратно. Она была горячая как утюг, наверное, оттого и вскочила… Да, я ещё так думал. Люди иногда до упора не хотят верить в странное.
– Ложись. Иди к себе, – тот же голос.
Катька извивалась у меня в руках, сонно пытаясь нашарить одежду в кровати. Гончая сидела у входной двери и ждала.
– Кать, не вздумай! У тебя температура, куда ты собралась?!
– Тор зовёт… – у неё был слабый охрипший голос.
– Перебьётся… Я сам его выведу, Кать. Ты лежать должна.
– Я должна. Ты не понимаешь, он хочет, чтобы я…
– Да мало ли, чего он там хочет! – я рявкнул, уже не боясь разбудить деда Артёма. С этой псиной Катька стала реально упрямая, как с ней справляться теперь? – Послушай, ты больна, на улице холодно, тебе нельзя выходить…
– Не зли меня! – Катька взвизгнула совершенно чужим голосом, но удивиться я не успел. Она засветила мне кулаком в нос с какой-то недетской силой, как мне показалось тогда. В глазах мигнула луна за окном, нос переполнился этим железным запахом, какой бывает, когда его разобьёшь как следует. Я автоматически схватился за лицо, Катька вывернулась и бросилась к шкафу.
Кажется, рука тут же наполнилась кровью, я не видел – только чувствовал мокрое. Катька копалась в шкафу, доставая одежду. Движения у неё были совсем не сонные.
– Не зли меня! – прозвучало в моей голове. – Не надо меня злить. Не надо мне мешать. – Я узнал: не голос, нет – интонацию. Интонацию того мужика из сна.
Хлопнула дверь. Я оглянулся на прихожую: собаки не было. Следом хлопнула вторая дверь, уже на веранде.
– Катя, ты никуда не пойдёшь! – Я закрыл дверь комнаты и встал, заслонив её спиной. Моя трусливая часть всё ещё надеялась, что Катька просто бредит, что её можно уговорить…
Катька, уже одетая, подошла ко мне и встала напротив:
– Он ждёт меня. Он велел выходить, сказал, что подождёт на улице. Пусти! – …И голос был чужой. Совсем чужой, не Катькин. («Он разговаривает со мной…» «Он хочет…» «Тор хочет…») Эта тварь диктовала ей, что делать. Понимание пришло неумолимо. («Собака так хочет…» «Он не хочет купаться в тазу, хочет в реке…» «Ему нужно имя, без имени среди людей нельзя…» «Ему нравится «Тор…»)
Голова гудела и кружилась, и я не думал, что виной тому разбитый нос. Я сполз по двери и уселся на пол, подперев собой эту дверь. За окном в лунном свете качались деревья, их перекрывал силуэт Катьки, стоящей надо мной. Маленький, по-прежнему маленький, но по-взрослому страшный.
– Пусти. Не зли меня. – Она стояла вплотную ко мне, я чувствовал её жар, там температура, небось градусник лопнет, нельзя, нельзя, чёртов пёс…
Если бы у деда Артёма нашлось хоть какое-нибудь плохонькое ружьё, я бы в тот же миг выскочил на улицу пристрелить тварь. Чёрт её знает, что она делает с Катькой, что вообще происходит, но мне отчаянно хотелось, чтобы её больше не было. Когда реальность летит к чёртовой бабушке, а ты не можешь понять, снится тебе это или нет, потому что так не бывает, хочется выключить это всё, нажать на кнопку, проснуться, вернуть свою нормальную обычную жизнь.
– Заткнись! – я рявкнул так, что стёкла задребезжали. – Заткнись и марш в постель, а то получишь ремня! – Я резко встал – и перед глазами тут же забегали цветные пятна. Катькин силуэт отшатнулся, кажется, я и правда её напугал, а в горло мне вцепилась эта каменная рука.
Воздух вокруг из нормального стал сухим, я лёгкими почувствовал каждую пылинку в Катькиной комнате. Пылинки водили хороводы в горле, не давая вдохнуть, и шептали: «Собака, собака…»
Что-то больно толкнуло меня в спину, я шагнул, споткнулся о Катьку, о кресло – и полетел через него носом вперёд.
– Что за шум? – это вошёл дед Артём. В лунном свете поблёскивали ворсинки жуткого ковра, я клюнул его лицом, и уже не пылинки, а целый ком пыли врезался мне в горло. Сквозь приступ я слышал, как затопали в коридоре маленькие ноги, хлопнули двери – одна, другая… Почему дед стоит столбом?!
Я встал, опираясь на кресло, прошёл мимо деда Артёма в коридор: где этот ингалятор?! Дед выскочил за мной, он что-то быстро говорил, я не слушал – мне нужен был воздух. Дед суетился: взял сапог, отложил сапог, взял мой рюкзак (я там уже смотрел!), взял куртку, бросил куртку… Ингалятор он принёс мне с кухни, сунул в руки и побежал на улицу.
Несколько бесконечных секунд я восстанавливал дыхание. С улицы голосил дед Артём: «Катерина!» – наверное, все соседи слышали. И пусть. Пусть: может, кто выйдет… Продышавшись, я выскочил за ним.
Прохладно. Светло от луны и маленькой лампочки над крыльцом. За калиткой посреди пустой улицы дед Артём без куртки и в тапочках вертелся на месте как сломанная игрушка и вопил своё «Катерина!».
– Ты мне можешь объяснить, что произошло?!
Я себе-то ещё плохо объяснил. На деда Артёма хотелось вывалить всё: про голоса, собаку, про свои сны… Я тогда сказал просто:
– Бредит. В лес собралась. Я пойду, а вы оденьтесь и догоняйте. Позвоните моему отцу и ещё позовите кого-нибудь с ружьём…
Он кивнул и побежал к дому. А я побежал к лесу.
(«Ты знаешь, что деревья умеют играть?») Я-то думал – нет, я надеялся, что Катька бредила, а тогда всё сложилось в моей голове, только было непонятно, что с этим делать. У Катьки температура… Может, спасателей вызвать? Я отчего-то был уверен, что Катька с собакой в лесу не заблудится, этот будто знал, куда её ведёт, только непонятно, зачем это ему… Да, я малодушно боялся заблудиться сам, но всё-таки бежал в лес, на ходу набирая «112».
В лес я ворвался с разбегу, светя телефоном под ноги, нырнул, как в холодную воду, и затормозил лицом в паутину. Луч телефонного фонарика, такой маленький в этой темнотище, освещал старые листья под ногами и торчащий корень дерева, о который я чудом не споткнулся («…деревья умеют играть»). Нет ничего глупее, чем искать в лесу следы, особенно в таком, осеннем, где голой земли-то нет, всё усыпано листьями и старой хвоей. Деревья словно сомкнулись за моей спиной, скрыв последний лунный свет. Я посветил перед собой: рыжие стволы сосен, тёмные – лиственные, а за ними – непролазная темнота.
– Кать! – голос получился жалкий и тихий. Ещё я подумал, что она и не откликнется сейчас: она же хотела сюда, с собакой, с температурой… Да не она этого хотела! Чёртов пёс!
– Тор!.. – хорошая попытка, глупая. Потренируюсь ещё – и можно будет подумать о цирковом училище. А не возьмут – стану стендапером… Пёс не будет отзываться мне, скорее наоборот: услышит и попытается завести Катьку ещё дальше…
Я молча пошёл наугад, прислушиваясь к каждому шороху. Наверху, где-то невыносимо высоко, шумели листья на ветру, под ногами шуршала старая хвоя. Я изо всех сил напрягал слух: Катька в своих резиновых сапогах топает как конь, они ей чуть велики, отсюда звук получается такой смешной, такой узнаваемый… Ну хоть веточка пусть хрустнет, мне казалось тогда, что я обязательно расслышу среди всех этих шумов, найду нужный, побегу к нему… Только ветер, только иголочки под ногами, мне они казались жуткой замогильной тишиной, и я всё равно завопил:
– Кать!
Тихо. Безобразно, чертовски тихо. Надо было идти, и я шёл, сам не понимая куда, надеясь на удачу и на Катькины шумные сапоги. Шёл, слушал, мне казалось, что я в вакууме, в стеклянном шаре, какие дарят на Новый год: потрясёшь – взметнутся крошки пенопласта, изображающие снег… Там, наверное, очень тихо – внутри такого вот шара. Я как будто был один в лесу. Уже с трудом верилось, что где-то, может, совсем рядом, бродит Катька, ведомая жутким псом.
Я брёл, стараясь ступать тише, чтобы не мешать себе шумом собственных шагов, и прислушивался. Ветер, только ветер, загробная, ненормальная тишина…
– Катя!
– Катя!
– Катя! Ромка! – голоса раздавались из-за спины: отец, дед Артём и кто-то третий. Вряд ли спасатели уже доехали до нашей глуши, значит, это кто-то из наших.
– Я за него! – откликнулся я и встал: догонят. Чего петлять по лесу туда-сюда, искать друг друга, когда надо Катьку искать? Я прислонился спиной к какому-то стволу, даже присел на корточки и стал светить телефоном туда, откуда раздавались голоса. Ещё длинную вечность я их ждал, а время шло, а Катька носилась по лесу с температурой в компании опасной собаки. Надеюсь, этот третий захватил ружьё… Я светил фонариком, чтобы они легче меня нашли, луч тонул в чёрном мраке, я подумал, что Катька может быть совсем рядом, не на расстоянии вытянутой руки, но близко. Лунный свет сюда не проникал, можно было запросто разминуться, особенно если не хочешь, чтобы тебя нашли.
– Один? – В глаза долбанул луч фонарика, из-за стволов вышли три фигуры, и сразу стало шумно. Я кивнул: они меня видят. Отец подошёл, оглядел что-то вокруг меня, как будто я мог соврать.
– Живой? Не замёрз? Ингалятор? – Я молча показал ему ингалятор. Вечно ему подавай, чтобы всё было быстро и по команде.
Третий наконец-то опустил фонарь, перед глазами ещё бегали цветные пятнышки.
– Видел?
– Слышал что-нибудь?
– Чего её туда понесло? – Взрослые долдонили наперебой, беспорядочно, оглушительно, даже если бы Катька была в шаге от меня, я бы не смог расслышать. Ещё я рассеянно вслушивался в третий голос: знакомый, очень хорошо знакомый, а всё равно чужой, и главное – непонятно чей. Они перекрикивали даже шум деревьев, а ветер-то какой! В пальцы вцепился первый маленький холодок, и только это заставляло меня верить, что я не сплю, всё это правда происходит. Лес, ночь и этот пёс…
– Тихо!.. Она убежала. Надо слушать, она не придёт на зов, она убежала… – я бормотал, как истеричка в сериалах, рявкнуть бы, но я боялся, что Катька услышит и побежит в другую сторону.
– Что ты такое говоришь? Нельзя не звать, а то как же она поймёт, что мы её ищем?
Цветные пятна перед глазами наконец-то отстали, в косом свете фонаря я разглядел лицо третьего:
– Дед Витя!
Он был выбрит и в чистой одежде, я даже не сразу его узнал. Дед Витя выглядел каким-то чужим, хотя это и глупо звучит.
– Всегда к вашим услугам, – он дурашливо поклонился, крутанув в воздухе свою палку. Неуместно, хотя на эту секунду мне стало чуточку легче. – Значит, куда идти, непонятно? Тогда разделимся?
Я пошёл с дедом Витей. Отец не хотел отпускать, но деды были на моей стороне. Они ещё минут десять дискутировали, насколько я большой и могу ли без папочки, только с дедом Витей, а время шло. А жуткий пёс уводил Катьку всё дальше в лес. Пока ещё спасатели доберутся! Наверное, утро успеет наступить.
– Высокая температура? – дед Витя хромал рядом со мной и нервно дёргал лучом фонарика, гоняя им по стволам туда-сюда, как будто у него руки трясутся. От этого рябило в глазах, и лично я ничего не видел. Ружья у него, кстати, не было. Молодец дед Артём, взял вооружённую подмогу! Чем он думал…
– Огонь. Боюсь, как бы сознание не потеряла. Замёрзнет же.
– С собакой не замёрзнет. – Дед Витя наконец прекратил дёргать фонарём. – Собака и согреет, и выведет. Не смотри, что мала, – они знаешь какие смелые бывают!
– Мала? – до меня дошло, что дед Витя ещё не знает о кровавой гончей. Или хотя бы о том, что она теперь Катькина. С Микки-то он знаком и, должно быть, решил, что она с ним… – Не всё так просто, дед Вить… – я запнулся.
Хотелось, жутко хотелось вывалить на него всё про пса, про его странные способности и про мои кошмары, но я помнил, чей это пёс. Того, кого дед Витя боялся больше всего. Боялся так, что оставил дом и жил в самопальном убежище, что сбрендил и стал ловить призраков по ночам, сам устроив себе собственный ад. Мы, мальчишки, смеялись, но в тот момент, в лесу, ночью, разыскивая Катьку, ведомую жуткой собакой, – в тот момент я его понял и даже готов был поверить в его призраков. Если бы тогда мы с Лёхой не заглянули, не убедились бы, что их нет… Нет, не было же – только те псы, возникшие непонятно откуда и пропавшие непонятно куда, не оставившие следов от укусов…
– Так что с собакой-то?
Всё равно он узнает. Глупо молчать.
– Другая собака, не Микки. Ты только не пугайся. Помнишь, я про гончую рассказывал, которая прибилась к магазину? Как-то Миха эту породу называл… – Я светил под ноги, дед Витя – вперёд, на бесконечные стволы с угрюмыми колючими ветками. Его лицо было плохо освещено, но я видел, как оно изменилось.
Старик мелко зашевелил губой, словно бормоча про себя, ссутулился. Он за секунду будто вернул свой бродячий облик, стал тем, каким я его знал: больным, напуганным и даже вроде небритым. Он прошептал одними губами:
– Это его пёс?
Я кивнул и затараторил, боясь, что он психанёт и убежит, пожалуй, или опять обзовёт меня малахольным и пристукнет здесь, в лесу:
– Но Катьку он, похоже, любит, охраняет…
У деда Вити по-прежнему тряслась губа, он не слушал меня, шелестел себе под нос:
– Его собака. Плохо дело… Надо искать… Надо… – Луч дедова фонаря, освещавший стволы впереди, мелко затрясся. В этой светомузыке мне в глаза бросилось оранжевое пятно, я даже подумал, что показалось на секунду. Вздёрнул свой телефон, осветил дерево («Ты знал, что деревья умеют играть?»). На сломанной ветке, чуть ниже уровня глаз, торчал подвешенный Катькин сапожок.
Дед Витя вскрикнул. Сапог торчал, нанизанный на ветку, подошвой ко мне, маленький, яркий, нелепый в этом огромном лесу.
– Катька! – Я бросился к нему, спотыкаясь о корни, схватил, завертел в руке, светя фонарём в упор: грязь, листик, налипшая хвоинка, внутри всё чисто, только мелкие чёрные катышки на стельке. Я светил на них и вглядывался в каждую, я знал, что я ищу и что боюсь найти больше всего. Если бы я увидел тогда хоть что-то похожее на кровь, я бы сошёл с ума.
– Чистый, чистый, – дед Витя стоял за моей спиной. – Думаю, она специально его повесила, чтобы знали, где её искать. Правильно идём, значит…
– Она не хотела, чтобы её искали! – я взвизгнул это на весь лес: если передумала, если повесила, если ей в бреду расхотелось играть с деревьями и своей чёртовой собакой, – значит псина…
– Катька! – я побежал, не глядя под ноги, получая по лицу веками и паутиной. Было не больно, я просто не мог об этом думать тогда. Надо было бежать, я это чувствовал и бежал как мог, спотыкаясь о корни.
Проклятый сапог я держал в свободной руке, больше всего хотелось его отшвырнуть, он пугал меня – но как же Катька без сапога, теперь точно замёрзнет, разболеется… Кому я вру: не этого я уже боялся, ох не этого. Дед Витя еле поспевал за мной. Я слышал, как он топает за спиной, спотыкается со своей палкой, как он вопит и вопит почему-то «Стой», хотя надо бежать…
Он всё-таки догнал меня. Вцепился в куртку, я не устоял и плюхнулся назад, на его сапоги:
– Ты чего, дед?! Бежать надо! – я был готов ему врезать, этому трусу, этому непонятливому: Катька может быть уже в двух шагах, а он…
– Катька!
Дед Витя приложил палец к губам:
– Слушай. В другой стороне, куда тебя понесло-то… Слушай, она зовёт.
Я прислушался. Собственное дыхание мешало, я ещё не отдышался, и казалось, только его дыхание и слышу. Его, ничего кроме.
– О! – дед Витя поднял палец и отвёл куда-то в сторону, совсем не туда, как мне казалось, куда надо бежать… – Слышишь? Теперь слышишь? Она зовёт.
Я не слышал. В ушах шумело моё дыхание. Ветер, ветки деревьев, хруст иголок на земле… Дед Витя бесцеремонно поднял меня за шкирку:
– Идём же! Скорее, пока слышим! – и пошёл совсем не в ту сторону.
Я не слышал ничего – ничего похожего на человеческий голос, а старик шёл напролом, даже почти не убирая от лица ветки, шёл, как будто знал, куда идти.
– Дед Вить…
– Тихо!
Мне всё ещё хотелось бежать, и бежать совсем не в том направлении, а туда, чуть правее… Не знаю, почему я пошёл за ним. Наверное, просто не смог остановить. Он шёл быстро, не спотыкаясь, не притормаживая, уверенно, и я, видимо, ему поверил, хоть и не слышал ничего. Шёл, сжимая в руке проклятый сапог, другой рукой светя себе под ноги телефоном, изо всех сил напрягая слух. По лицу хлестнула ветка, я не обратил внимания: сколько их ещё… Лишь бы дед знал, куда идёт, а то, может, опять ловит своих призраков…
– Я ничего не слышу!
– Я слышу. Недалеко, сейчас… – голос был спокойный, уверенный, я верил изо всех сил, но трусливая моя часть вопила: «Останови его!»
Мы вышли как будто на поляну: на какое-то светлое место, я не помню, чтобы раньше здесь бывал. Деревья здесь стояли не так плотно, и проникал лунный свет. Я даже видел небо. Мы стояли на склоне, и луна освещала серую землю в поблёскивающих палых листьях. Ниже перед нами чернел овраг, забитый буреломом так, что деревья торчали в разные стороны, как иголки огромного ежа. Казалось, он залёг в этом овраге и ощетинился.
Дед Витя встал на склоне, растерянно вертя головой:
– Здесь… Вот-вот, где-то здесь… – Он пошёл по склону от дерева к дереву, лихорадочно бегая лучом фонаря.
Я побежал за ним:
– Катька!
Тишина. Неужели дед всё-таки ошибся, неужели ловит своих привидений?
– Ты точно слышал?
– Я слышу. Здесь. Вот-вот… – он притормозил у засохшего дерева, в рассеянности оглядываясь вокруг.
Я встал рядом и забегал фонарём по земле. На секунду мне показалось, что я вижу какое-то движение чуть выше по склону. Я посветил: земля. Опавшие листья, торчащий из земли корень дерева: огромный выкорчеванный, его кончик покачивался, как если бы его задели…
– Кать! – я рванул туда, и за моей спиной раздался оглушительный треск.
Если бы я не обернулся тогда… Я стараюсь об этом не думать. Я устал об этом думать, я больше не могу. За спиной в пяти шагах от меня стоял дед Витя, растерянно вертя головой. Может, он и слышал тогда призрачный голос, но вот дерева, оглушительного скрипа падающего дерева, могу поклясться, он не услышал. Не знаю, почему так получилось… Вру. Знаю.
Я крикнул: «Сзади!», – а дед Витя так и стоял, вглядываясь в темноту, он не реагировал на меня – он стоял там как будто специально. Как будто его заставили там стоять, как будто специально привели только за этим… («Подранка мне приведи».)
Не помню, как мы оба оказались на земле, как покатились по склону, как чудом не провалились в овраг, не напоролись на бурелом. Дерево рухнуло, наверное, в паре метров от нас, больно хлестнув ветками. Меня царапнуло по щеке, и лицу стало странно тепло: кровь («Поймаю подранка»). Помню, что не выпустил из руки сапог, а телефон выпустил: он валялся выше по склону, светя своим жалким фонариком… А дед Витя не выпустил свою палку. Помню, как совсем рядом, прямо перед лицом, вспорхнула огромная птица. Сова, должно быть…
Дед Витя лежал рядом со мной на земле и тяжело дышал:
– Ты это… То… Оно… – он показал одними глазами на дерево, сжал кулак, прихватив с земли горсть гнилых листьев, проталкивая их сквозь пальцы, сморщил нос, как в оскале, и разревелся в голос, хрипя и сипя, как больной: – Это он! Опять он! Это его!..
– Его больше нет! – Я был зол на него в эту минуту. Вместо того чтобы искать Катьку, я нянчусь с безумным стариком, пусть даже его чуть не убило только что поваленным деревом.
– Значит, собака его! – взвыл дед.
Я был слишком рассержен, чтобы ему поверить и чтобы спорить, и ещё здорово замёрз – только тогда почувствовал, как же холодно, а я тут валяюсь на сырой земле… Страха тогда не осталось – только злость. Я встал, стал отряхиваться под вопли деда Вити (пусть проревётся, если ему хочется). Выше по склону зазвонил мой телефон, я пошёл доставать.
Звонили спасатели. Странный голос, я так и не понял (или не запомнил?), мужской или женский, спрашивал, как у нас дела, и тараторил, что они на месте, что Катьку и пса будет искать кинолог с собакой… А дед Витя всё выл.
Успокоился он, только когда я рявкнул на него как следует, напомнил, зачем мы в лесу и что в этом месте оставаться нельзя, вон ещё сколько сухих деревьев. Он меня послушал, и мы быстренько сбежали с жуткой поляны, как мне казалось, в нужном направлении.
Дед Витя виновато смотрел под ноги, сам как побитая большая собака, старательно светил вперёд, время от времени вскрикивая:
– Катя!
И я повторял:
– Катя! – всё-таки надеясь, что она откликнется.
Мы шумели, наверное, на весь лес, от этого почему-то было жутковато. Да, я тоже боялся проклятого пса, боялся, что он услышит и будет мстить, что мы испортили ему ночную прогулку («Не мешай мне!»). Эта нелепая тварь пугала своей непредсказуемостью. Ещё я думал почему-то о Юриче. Ведь он умер в лесу, куда его завела собака («Не зли меня»)… Если она сумела внушить Катьке удрать ночью в лес (Зачем, господи, зачем?! – вот что меня терзало), что и кому она ещё может внушить? Например, заставить Юрича полюбить охоту, поставить капканы…
Может, я и сошёл с ума, но тогда ночью в холодном лесу, разыскивая Катьку, я был уверен, что пёс будет мстить. И голос, голос, который слышал только дед Витя. Как собака это делает?!
Я уже думал об этом псе как о человеке. Паршивом, гнилом, мстительном. Ненавидящем всех за то, что отказываются выполнять его капризы.
Дед Витя шёл спотыкаясь, наверное, здорово устал и точно что ушибся там, у бурелома. У меня у самого побаливала нога, не говоря уж о разодранной щеке, но до того ли мне было. Казалось, чем дальше мы заходим, тем бесполезнее наши поиски, но думать об этом я себе запрещал. Раз или два звонил отец – только для того, чтобы сказать «Не нашли. А вы?», – и это выжимало остатки сил. Ещё мне казалось, что незаметно светает. Ладно, это я убеждал себя, что мне кажется, отчего-то я думал, что если не найдём до утра, то не найдём вообще.
…А ночь бледнела по сторонам, даже за пределами лучей наших телефонов стволы уже не были такими непролазно-чёрными, и света потихоньку прибавлялось… И я был в очках, и то, что я увидел, я сумел разглядеть во всех деталях.
Мы брели как роботы с включёнными фарами, вопя это глупое «Катя!». Я уже еле шёл, я смотрел только под ноги. Я чуть не наступил на неё.
На беловатых старых хвоинках, на торчащем корешке дерева, повиснув поперёк, будто переломившись пополам, лежала собака. Не та, не та, другая, нормальная, человеческая собака – та, которая искала Катьку. Я сразу это понял: по ошейнику с форменной бляхой, по светоотражающему жилету, точнее, по тому, что от него осталось. Собака, бывшая собака таращилась перед собой навечно выпученными глазами. Её пасть была удивлённо распахнута, как будто она не успела осознать, что произошло. Да, в этой глухомани водятся кабаны. Но я отчего-то подумал, что они здесь ни при чём.
Справа от меня раздались быстрые шаги. Я дёрнул фонарём:
– Катька?
– Нет… – девчачий голос, но чужой – это ещё кто?! В полумраке блеснула светоотражающая жилетка. Её хозяйка бежала к нам, светя фонарём под ноги. На секунду собака попала в луч, и девчонка на ходу заладила:
– Нашёл, моя умница, хороший ма… – Она подбежала и захлебнулась последним словом. Встала в шаге от меня, хватая ртом воздух, уставившись на то, что осталось от собаки.
Мне почему-то хотелось сказать «Это не я» или ещё подобную глупость, но я промолчал.
Девчонка-кинолог. Если и старше меня, то на год-два, не больше. В руке у неё была бормочущая рация, она подняла её, попыталась сказать что-то членораздельное, но только несколько раз коротко вздохнула, как будто заикаясь. Сунула рацию за пояс и шагнула к собаке.
Девчонкин фонарь, в сто раз мощнее наших, освещал эту жалкую тушку так детально, что я старался не смотреть.
– Это ваша? – глупо спросил дед Витя. Наверное, потому, что надо было что-то сказать.
Девчонка быстро закивала, всё ещё заикаясь. Она не плакала в нормальном смысле, только прерывисто дышала, словно только собирается заплакать. Села на корточки, протянула руку, потрогала слипшуюся от крови шерсть:
– Что же это, Жулик, а?.. А говорили: зверя в лесу нет…
– Кабаны, – зачем-то соврал я. Я очень хотел в это поверить.
И тут её прорвало. Она рыдала почти бесшумно, мелко вздрагивая, сжавшись в комок над тем, что осталось от собаки. Дед Витя пытался бормотать что-то утешительное, но даже я не слышал.
В лесу неумолимо светало, а я стоял как дурак над рыдающим кинологом и странно злился на это чужое горе. Дурацкая ситуация, когда ты должен кому-то сочувствовать, а тут самому невесело. Катька. Я стоял над ними, не смея ни сказать ничего, ни отойти, стоял как отравленный этим горем, как парализованный: не слушая, не глядя, не в силах оторваться.
Я не заметил, как рассвело. И не запомнил, кто в конце концов вызвал по рации подмогу, не разглядел, кто там пришёл и убрал собачью тушку в яркий пакет какого-то фирменного магазина, потому что другого не нашлось. Дед Витя ещё что-то бухтел мне в ухо про Малахольного, я не слушал, меня словно не стало вместе с этой несчастной собачкой, маленькой настолько, чтобы поместиться в этот нелепый пакет. Джек-рассел вроде.
…Не знаю, сколько времени прошло к тому моменту, как дед Витя рявкнул мне в ухо:
– Нашлась!
Я будто проснулся тогда. Оторвал глаза от земли, от того места, где лежала собака, и увидел, что уже по светлому лесу к нам бежит Катька.
В глаза бросился её оранжевый сапожок, в ушах зашумел ветер и листья, мир будто вместе со мной очнулся от горя, заговорил, ожил. Я сразу почувствовал холодрыгу, и дрожь в пальцах, и усталость. После этой ночи в лесу я действительно еле стоял на ногах.
…А Катька бежала. Легко перепрыгивая все хитрые корешки, пеньки, даже не загребая осенний мусор ногами: мне показалось, даже не сильно топая. Она была похожа не на больного ребёнка, который провёл ночь в лесу, а на движущуюся картинку в мультике, только грязную с головы до ног. Пёс держался на расстоянии, в паре шагов от неё и, мне показалось, еле поспевал.
Я выдохнул, наверное, на весь лес. Прислонился спиной к дереву, сполз по стволу на корточки и стал набирать отцу.
– О, нашлась… – девчонка-кинолог попыталась улыбнуться, но схватилась за лицо, отвернулась и отбежала на несколько шагов. Катька, похоже, её вообще не заметила.
– Наконец-то! – дед Витя отобрал у меня оранжевый сапог и стал напяливать на Катьку под суровым взглядом гончей. Я быстро доложил отцу, что Катька нашлась, что спасатели с нами, не уточняя, конечно, что случилось с собакой. Убирая телефон, я удивился, что ладони вспотели, холодно же. Ах да: я впервые за ночь выпустил из руки телефон. Ну, если не считать того случая на склоне.
– Ты как себя чувствуешь? – я притянул к себе Катьку и потрогал лоб.
Она тут же отшатнулась:
– Ты холодный! – но я опять вцепился в неё, не веря своим рукам. Жара не было. Катька вывернулась, да ещё показала мне язык: – Нормально всё. Меня Лесная девочка вылечила! Только они с Тором опять поссорились…
Дед Витя обалдело уставился почему-то на меня. А я только устало махнул рукой. Это очень походило на бред, но температуры-то у Катьки точно не было! Ну, выдумала Катька какую-то Лесную девочку – ну и на здоровье. Катька здесь и в порядке, чего мне ещё! Я устал и замёрз, я видел несчастную разорванную собаку, чёрт меня знает, какая каша у меня тогда была в голове. Я даже не подумал тогда, что просто подействовало жаропонижающее, выпитое на ночь, Девочка так девочка, какая разница! Наверное, мне просто слишком сильно хотелось, чтобы произошло хоть что-то хорошее. Потому что в самом деле, сколько можно уже этого плохого?!