С замирающим сердцем я взялся за ручку — дверь оказалась незапертой. Я остановился на пороге, пытаясь в меркнущем свете дня разглядеть, какой новый кошмар поджидает меня. На полу без движения лежал какой-то человек. Я потянулся к выключателю. Но когда зажегся свет, мой взор оторвался от пола и от того, что на нем лежало — а это был бедняга Марш — и с недоумением обратился к живому существу, съежившемуся в проеме двери, что вела в спальню Марша. Взъерошенное, с диким взором, покрытое с ног до головы засохшей кровью, оно держало в руке мачете, которое обычно висело на стене среди прочих украшавших студию диковинок. Но даже в эту страшную минуту я узнал того, кто, как я думал, находился за тысячи миль отсюда. Это был мой сын Дэнис, или, скорее, безумный обломок того, кто когда-то им был.

Мое появление, по-видимому, вернуло несчастному остатки рассудка — или, по крайней мере, памяти. Он выпрямился и затряс головой, будто стараясь освободиться от какого-то наваждения. Я не мог вымолвить ни слова, только шевелил губами, пытаясь обрести дар речи. Мои глаза на минуту вернулись туда, куда вел кровавый след — к распростертому перед плотно занавешенным мольбертом телу. Оно, казалось, было оплетено какими-то темными и волокнистыми кольцами. Я невольно вздрогнул, и это движение, очевидно, подействовало на затуманенный мозг моего мальчика, потому что он принялся бормотать что-то хриплым шепотом. Вскоре я смог разобрать смысл его слов.

— Я должен был уничтожить ее… Она была дьяволом — средоточием и главной жрицей всего существующего на свете зла… Адское отродье… Марш знал это и пытался предостеречь меня. Старина Фрэнк — я не убивал его, хотя и намеревался. Но потом до меня дошло. Я спустился вниз и убил ее, а потом эти проклятые волосы…

Я внимал ему с безмолвным ужасом. Дэнис задохнулся, помолчал немного и продолжал.

— Ты ничего не знал… Ее письма ко мне стали какими-то странными, и я понял, что она влюбилась в Марша. А потом она и вовсе перестала писать. Марш же вообще никогда не упоминал о ней. Я почувствовал, что дело не чисто, и решил вернуться и разобраться во всем на месте. Тебе говорить не стал — они бы по одному твоему виду догадались обо всем, а я хотел застать их врасплох. Я приехал сегодня около полудня на такси и отослал всех слуг. Оставил только рабочих на плантации — до их хижин далеко и они ничего не услышали бы. Маккейбу велел купить мне кое-что в Кейп-Жирардо и отдыхать до завтрашнего утра. Неграм дал старую машину, и Мэри отвезла их на выходной в Бенд-Виллидж. Я сказал им, что мы все вместе собираемся на пикник, и их помощь нам не нужна, а на ночь они могут остаться у кузена дядюшки Сципио, который содержит пансион для негров.

Бормотание Дэниса становилось все бессвязнее, и мне пришлось изрядно напрягать слух, чтобы различить каждое слово. Вдалеке снова послышался дикий вопль, но сейчас мне было не до него.

— Я увидел, что ты спишь, и постарался не разбудить тебя. Вместо этого я потихоньку поднялся наверх, чтобы застать Марша с… этой женщиной.

Дэнис упорно избегал называть Марселину по имени. Глаза его расширились при новом взрыве далекого плача, раньше лишь будившего во мне смутные ассоциации, а теперь вдруг показавшегося страшно знакомым.

— Ее не было у себя комнате, и я пошел в студию. За закрытой дверью слышались голоса. Я не стал стучать, а просто ворвался туда и увидел, как она позирует для картины. Она была голая, но эти чертовы волосы закрывали ее всю до пят. Она бросала на Марша нежные взгляды. Мольберт стоял боком к двери, и я не видел картины. Они были потрясены моим появлением — от неожиданности Марш даже выронил кисть. Я был разъярен до последней крайности и тут же заявил, что он должен показать мне портрет, но он, напротив, с каждой минутой становился спокойнее. Он сказал, что картина не совсем закончена, вот будет готова через день-два, тогда я и увижу ее. Она ее тоже еще не видела. Но меня это не устраивало. Я шагнул вперед, но он набросил на картину бархатный покров, прежде чем я смог что-либо разглядеть. Он готов был драться, чтобы не пустить меня к ней, но эта… эта… Она подошла и встала рядом со мной. Сказала, что нам надо посмотреть. Когда я попытался сдернуть покрывало, Фрэнк вышел из себя и ударил меня. Я не остался в долгу, и он, видимо, потерял сознание. А потом я и сам чуть не отключился от вопля, который издала эта… это существо. Пока мы разбирались с Маршем, она откинула покрывало и посмотрела на картину. Я обернулся и увидел, как она выскочила из комнаты, словно помешанная. Потом я увидел картину…

Когда он дошел до этого места, безумие снова вспыхнуло в его глазах, и на мгновение мне померещилось, что он готов был наброситься на меня с мачете. Однако через пару-другую минут он немного успокоился.

— О Господи, что за кошмарная вещь! Не вздумай смотреть на нее! Лучше сразу же сожги ее вместе с покрывалом, а пепел выбрось в реку! Марш все знал и пытался предупредить меня. Он знал, что такое эта женщина — эта дикая кошка, эта горгона, ламия или чем бы там она ни была на самом деле. Он пытался вразумить меня с тех самых пор, как я встретил ее в его парижской студии, но это просто невозможно выразить словами. Я считал, что там, в Париже, все были несправедливы к ней. Я только пожимал плечами, когда они нашептывали про нее всякие ужасы, — она так загипнотизировала меня, что я не верил очевидному. Но эта картина открыла мне всю ее чудовищную подоплеку!

Боже мой, Фрэнк был настоящим художником! Эта вещь — величайшее произведение искусства, созданное человеком со времен Рембрандта! Сжечь ее — преступление, но гораздо более тяжким преступлением было бы сохранить ее. Но самым отвратительным грехом было бы позволить этой дьяволице существовать и дальше. Как только я увидел картину, я понял, кто она и какую роль играет в этом кошмаре, дошедшем до нас со времен Ктулху и Властителей Древности[11] — кошмара, с которым было почти покончено, когда затонула Атлантида, но который продолжали пестовать тайные традиции, аллегорические легенды и темные обряды. Ведь она — эта тварь — была настоящая. Это вовсе не обман. Обман был бы милосерднее. Она была древней чудовищной тенью, о которой не смели говорить напрямую философы и люди науки и которая лишь отчасти воплощена в «Некрономиконе» и в статуях на острове Пасхи.

Она думала, мы не сможем распознать ее — фальшивое обличье заморочит нас, заставит ради него поступиться своими бессмертными душами. У нее были основания так полагать — меня-то бы она в конце концов заполучила. Это был вопрос времени. Но Фрэнк, старина Фрэнк, оказался ей не по зубам. Он с самого начала знал, что скрывается за этим обличьем, и нарисовал все как есть. Неудивительно, что она завизжала и выскочила вон, когда увидела. Картина была не совсем закончена, но видит Бог, и того, что на ней есть, вполне достаточно.

Тогда я понял, что должен уничтожить ее — ее и все, что с ней связано. Человек не может существовать бок о бок с этим. Я рассказываю тебе далеко не все, и ты никогда не узнаешь самого худшего, если сожжешь картину не глядя. Я отправился к ней в комнату с мачете, которое снял вот с этой стены, а Фрэнка оставил лежать на полу. Он все еще был без сознания, но дышал, и я возблагодарил небо, что не убил его.

Я застал ее перед зеркалом — она укладывала свои ненавистные волосы. Едва завидев меня, она принялась бесноваться, как дикий зверь, изливая свою ненависть к Маршу. То, что она была влюблена в него — а я знал, что это так — лишь ухудшало дело. Минуту я не мог пошевелиться — она едва было не загипнотизировала меня. Потом я вспомнил картину, и наваждение рассеялось. Она поняла это по моим глазам, да к тому же заметила у меня мачете. В жизни не видел такого свирепого взгляда, как тогда у нее. Она метнулась ко мне, выпустив когти, как леопард, но я оказался проворнее. Один взмах мачете — и все было кончено.

Тут Дэнис опять замолчал, и я увидел, как стекавший у него со лба пот оставляет светлые дорожки на его перепачканном кровью лице. Однако через мгновение он хриплым голосом продолжил.

— Я сказал, что все было кончено, но — Господи! — все только начиналось. Я чувствовал себя так, словно сразился с полчищами Сатаны, и, торжествуя, поставил ногу на спину того, что изничтожил. И тут я увидел, как этот богомерзкий жгут черных волос начинает извиваться и скручиваться сам по себе.

Я мог бы и раньше догадаться. Все это было в старых легендах. Эти отвратительные волосы жили собственной жизнью, которую не могло оборвать убийство носившей их твари. Я знал, что их нужно сжечь, и принялся изо всех сил рубить мачете. Боже, это была адская работа! Они были твердые, как железная проволока, но я все же справился. Огромный черный жгут омерзительно корчился и извивался у меня в руках.

Как раз в тот момент, когда я отрезал или, уж не помню, выдернул последнюю прядь, я услышал это жуткое завывание позади дома. Да ты знаешь — оно не прекращается ни на секунду и лишь временами звучит потише. Не пойму, что это такое, но, должно быть, оно как-то связано с этой дьявольщиной. Что-то очень знакомое, но я никак не могу сообразить. Когда я услышал его в первый раз, у меня сдали нервы, и я в ужасе выронил отрезанные волосы. Но мне довелось испугаться еще больше, потому что в следующий момент эта треклятая коса бросилась на меня и принялась злобно хлестать по лицу одним концом, свернувшимся в некое уродливое подобие головы. Я ударил мачете, и она отступила. Отдышавшись, я увидел, что это чудовище выползает из комнаты, извиваясь, как огромная черная змея. Некоторое время я не был способен даже пошевелить пальцами, но когда оно скрылось из виду, я сумел взять себя в руки и побрел следом. Я шел по широкому кровавому следу, ведущему наверх. В конце концов я очутился здесь, — и будь я проклят, если не видел, как оно набросилась на несчастного, полубессознательного Марша, как до этого кидалось на меня! Оно шипело, словно обезумевшая гремучая змея, а потом обвилось вокруг него плотными кольцами. Он только-только начал приходить в себя, эта гнусная змееподобная тварь добралась до него, прежде чем он успел встать на ноги. Я знал, что в ней заключена вся ненависть той женщины, но у меня не хватало сил оттащить ее. Я старался как мог, но тщетно. От мачете не было проку — я не мог воспользоваться им, иначе изрубил бы Фрэнка на куски. Я видел, как эти чудовищные локоны сжимались вокруг бедного Фрэнка, как его душили у меня на глазах — и все это время откуда-то с полей позади дома доносился этот жуткий вой.

Вот и все. Я набросил на картину покрывало и надеюсь, что его никогда не поднимут. Эту штуку нужно сжечь. Я не смог отодрать чудовищные кольца от мертвого бедняги Фрэнка — они въелись в его тело, словно щелок, и судя по всему, утратили способность двигаться. Этот змееподобный жгут волос, кажется, испытывает некую порочную привязанность к человеку, которого убил — он намертво прижимается к нему, и так застывает навечно. Тебе придется сжечь беднягу Фрэнка вместе с ним, но ради Бога, не забудь проследить, чтобы он сгорел без остатка. Он и его картина должны погибнуть ради сохранения нашего мира.

Может быть, Дэнис сказал бы больше, но в этот момент нас прервал новый всплеск отдаленного плача. И тут мы оба догадались, что это было такое, потому что переменившийся наконец ветер донес до нас разборчивые обрывки фраз. Мы могли бы и сами догадаться, ибо часто слышали подобные причитания. Это голосила в своей хижине, венчая ужасы кошмарной трагедии, древняя зулусская ведьма Софонизба, преклонявшаяся перед Марселиной. Мы расслышали кое-что из ее воплей, и нам стало ясно, что эта колдунья-дикарка была связана некими тайными узами с наследницей древнего ужаса, которая только что была уничтожена руками моего сына. Некоторые из ее причитаний свидетельствовали о ее принадлежности к дьявольским культам.

— Иэ! Иэ! Шуб-Ниггурат! Йя-Р'лайх! Н'гаги нбулу бвана н'лоло! Йа, йо, бедный мисси Танит, бедный мисси Изис! Могучи Клулу, выходи из воды — твой дитя есть умер! Он есть умер! У волосы больше нету хозяйка, Могучи Клулу! Старая Софи, он знать! Старая Софи, он привезти черный камень из большой Зимбабве в большая старая Африки. Старая Софи, он был танцевать под луной вокруг камень-крокодил, пока Н’бангус не поймать его и продать белы люди на корабль! Больше нет Танит! Больше нет Изис! Нет больше колдунья держать огонь в большой каменной месте! Йа, йо! Н'гаги н'булу бвана н'лоло! Иэ! Шуб-Ниггурат! Он мертвый! Старая Софи знать!

На этом вопли не стихли, но это было все, что мне удалось расслышать. По выражению лица Дэниса я понял, что они напомнили ему о чем-то ужасном. Его стиснувшая мачете рука не сулила ничего хорошего. Я понимал, что он в отчаянии, и попытался обезоружить его, пока он не натворил новых бед.

Но было слишком поздно. Старик с больной спиной не на многое способен. Последовала страшная борьба, и я до сих пор не знаю, в какой именно момент он покончил с собой. Не уверен также и в том, что он не пытался убить и меня. Последние его слова были о необходимости уничтожить все, что связано с Марселиной кровно или через брак.

V

— До сих пор не могу понять, почему я в тот же миг не сошел с ума. Передо мной лежало тело моего мальчика — единственного существа, которым я дорожил на этом свете, а в десяти футах от него, перед занавешенным мольбертом, распростерлось тело его лучшего друга, обвитое кольцами безымянного ужаса. Внизу валялся оскальпированный труп этого чудовища в облике женщины, о которой я теперь готов был поверить чему угодно. Я был слишком потрясен, чтобы размышлять над правдоподобностью всей этой истории о волосах, а если бы у меня и оставались какие-либо сомнения, то заунывных причитаний, доносившихся из хижины тетушки Софи, с лихвой хватило бы, чтобы рассеять их без следа.

Будь я благоразумнее, я поступил бы так, как велел бедный Дэнис — сжег бы картину и волосы, обвивавшие тело Марша, немедленно и не любопытствуя, но я был слишком потрясен, чтобы проявлять благоразумие. Кажется, я долго бормотал какие-то глупости над трупом сына, а потом вдруг вспомнил, что ночь проходит, а к утру должны были вернуться слуги. Ясно, что объяснить происшествие будет очень сложно, и я понял, что мне нужно как можно скорее скрыть все следы и придумать какую-нибудь более или менее правдоподобную историю.