Однако я сразу же заметил, что Марселину мало волнует искусство. Как бы ни относился к эти сеансам Марш, ее реакция была до ужаса очевидной. Она совершенно не скрывала, что без ума влюблена в художника, и, насколько ей позволяли приличия, отвергала знаки любви со стороны Дэниса. Как ни странно, я видел это гораздо лучше, чем ослепленный страстью Дэнис, и попытался в конце концов разработать план, имевший целью уберечь мальчика от волнений — во всяком случае, до тех пор, пока все не уладится. Незачем ему терзаться, подумал я, раз этого можно избежать.

Я решил, что Дэнису лучше всего уехать куда-нибудь подальше, пока не закончится вся эта неприятная история. Я мог прекрасно позаботиться об охране его интересов, а Марш рано или поздно закончил бы свою картину и уехал. Я настолько верил в порядочность Марша, что не ожидал от него ничего плохого. Когда же Марселина излечится от своего мимолетного увлечения и все дело порастет быльем, Дэнис сможет спокойно вернуться домой.

Итак я отправил длинное письмо своему финансовому представителю в Нью-Йорке и подробно изложил инструкции, согласно которым он должен был вызвать моего мальчика к себе на неопределенный срок. Вскоре мой поверенный написал ему, что состояние наших дел требует немедленного прибытия одного из нас в Нью-Йорк, а так как я не мог поехать ввиду моей болезни, то Дэнису ничего не оставалось, как собираться в дорогу. Было заранее условлено, что, когда Дэнис прибудет в Нью-Йорк, мой поверенный найдет достаточно благовидных предлогов, чтобы задержать его там, насколько я сочту нужным.

План сработал великолепно. Дэнис отправился в Нью-Йорк, не подозревая ни малейшего подвоха с чьей-либо стороны. Марселина с Маршем проводили его на машине до Кейп-Жирардо, а там он сел на дневной поезд до Сент-Луиса. Они вернулись уже в сумерках, и пока Маккейб ставил машину в гараж, я слышал, как они разговаривали на веранде. Они расположились в тех самых креслах у окна гостиной, в которых сидели Дэнис с Маршем в то злосчастное утро, когда я подслушал их разговор насчет портрета. На этот раз я специально решил подслушать, и, потихоньку спустившись в гостиную, улегся на стоявшую возле окна софу.

Сначала ничего не было слышно, но вскоре раздался звук отодвигаемого стула, сопровождавшийся тяжелым вздохом Марша и обиженным восклицанием Марселины. Затем Марш заговорил — напряженно, почти сухо.

— Мне бы хотелось поработать сегодня вечером, если ты не слишком устала.

Марселина отвечала тем же обиженным тоном, причем на этот раз оба говорили по-английски.

— О Фрэнк, неужели тебя больше ничего не интересует? Ох уж мне эта вечная работа! Разве нельзя просто полюбоваться величественным сиянием луны?

Когда он снова заговорил, в его голосе, наряду с обычной страстностью художника, звучало явное презрение.

— Сияние луны! Боже мой, какая дешевая сентиментальность! Такому изощренному человеку, как ты, не пристало цепляться за грубые приемы, которых ныне избегают даже в бульварных романах. Рядом с тобой настоящее искусство, а ты думаешь о луне, которая «сияет» не лучше и не хуже, чем лампа в дешевом варьете. Или, может быть, она напоминает тебе о ритуальных танцах посреди каменных столбов в Отее. Черт, как ты умела заставить этих пучеглазых остолопов смотреть на тебя! Но нет, похоже, ты уже давно бросила свои прежние занятия. Все эти магические ритуалы погибшей Атлантиды и Обряды Змеиных волос не для мадам де Русси! Да только я-то помню о прежних временах, и о существах, спускавшихся на Землю сквозь купола храмов Танит и танцевавших на безымянных твердынях Зимбабве. Твоя игра не может меня провести — все, что я знаю, воплотится в моем холсте, который запечатлеет мрачные чудеса и тайны семидесятипятитысячелетней тайны…

Марселина прервала его голосом, полным смешанных чувств.

— Если кто из нас двоих глуп и сентиментален, так это ты! Ты ведь прекрасно знаешь, что древних лучше оставить в покое и что всем живущим следует молить небеса, чтобы я ненароком не произнесла старые заклинания, вызывающие тех, что до времени спят в Зимбабве, Югготе и Р’лайхе. Я-то думала, что у тебя побольше здравого смысла! К тому же, ты абсолютно нелогичен. Ты хочешь, чтобы меня всецело занимала твоя драгоценная картина, но при этом даже не позволяешь мне взглянуть на нее. Вечно на ней этот черный чехол! Ведь картина пишется с меня, и что в этом такого, если я хотя бы одним глазком…

На этот раз Марш перебил ее, и голос его был странно резким и напряженным.

— Нет, только не сейчас. Когда придет время, ты увидишь ее. И страшно удивишься, поскольку она написана не только с тебя. Если бы ты знала все, то, возможно, не торопилась бы так. Бедный Дэнис! Боже мой, какой это будет удар для него!

Его голос почти сорвался на крик, и у меня вдруг пересохло в горле. Что имел в виду Марш? Я услышал, как он поднялся на ноги и молча вошел дом. Хлопнула входная дверь, и его шаги раздались на лестнице. Снаружи все еще доносилось тяжелое, раздраженное дыхание Марселины. С тяжелым сердцем я добрался в тот вечер до своей комнаты. Я догадывался, что мне предстояло узнать еще немало мрачных вещей, прежде чем я смогу позволить Дэнису вернуться домой.

С того вечера обстановка в доме стала еще более напряженной, чем прежде. Марселина всегда жила лестью и похвалами, и несколько резких слов, брошенных Маршем, настолько потрясли ее, что она уже не могла скрывать свой дурной нрав. Жить с ней в одном доме стало невыносимо — поскольку бедняга Дэнис уехал, она стала задираться со всеми, кто только попадался ей под руку. Когда же поругаться было не с кем, она уходила в хижину Софоиизбы и там часами разговаривала с полоумной старухой-зулуской. «Тетушка Софи» была единственным человеком, кто в угоду ей опускался до низкой лести. Однажды я попытался подслушать их разговор, но разобрал лишь, как Марселина нашептывала старухе что-то насчет «древних тайн» и «неведомого Кадафа[10]», а негритянка в экстазе раскачивалась на стуле, то и дело издавая неразборчивые восклицания, полные почтения и восхищения.

Но, как бы то ни было, ничто не могло поколебать почти собачьей преданности Марселины Маршу. Несмотря на то, что она разговаривала с ним исключительно мрачным и раздраженным тоном, она все больше подчинялась его желаниям. Ему же только этого и надо было — теперь он мог заставить ее позировать в любой момент, когда на него накатывало вдохновение. Он даже пытался показать ей, что тронут ее самопожертвованием, но мне все время казалось, что за этой старательной учтивостью скрывается что-то очень сильно напоминающее презрение или даже отвращение. Что же касается меня, то я искренне ненавидел Марселину. Теперь уже незачем лукавить и называть мои тогдашние чувства простой неприязнью. Конечно, я радовался, что Дэнис находится вдали от дома. В его письмах — не столь частых, как бы мне хотелось — сквозили тревога и волнение.

В середине августа из брошенного вскользь замечания Марша я понял, что портрет почти готов. Марш становился все более язвительным, зато настроение Марселины несколько улучшилось, похоже, ее ободряла мысль, что она вскоре увидит картину. Я до сих пор помню тот день, когда Марш сказал, что ей осталось ждать всего неделю. Марселина просияла, попутно бросив на меня злобный взгляд. Волосы у нее на голове как будто напряглись.

— Я должна увидеть ее первой! — поспешно сказала она, а потом, улыбаясь Маршу, добавила: — И если она мне не понравится, я изрежу ее на кусочки!

Лицо Марша приняло такое странное выражение, какого я перед тем у него не замечал.

— Не могу ручаться за твой вкус, Марселина, но клянусь тебе, она великолепна! Я вовсе не желаю нахваливать свой талант — искусство само создает себя, и этой вещи суждено было появиться на свет. Потерпи еще немного!

Следующие несколько дней я непонятно отчего пребывал во власти разнообразных дурных предчувствий, как если бы завершение картины предвещало ужасную катастрофу, а вовсе не счастливую развязку всей истории. И Дэнис что-то долго не писал, зато мой нью-йоркский агент сообщил мне, что он выехал за город по каким-то таинственным делам. Я мучительно размышлял над тем, чем же все это кончится. Что за странное сочетание действующих лиц: Марш, Марселина, Дэнис и я! И как сложатся наши дальнейшие отношения? Когда все эти опасения начинали слишком тревожить меня, я пытался списать все на свое старческое слабоумие, но такое объяснение никогда не удовлетворяло меня полностью.

IV

Катастрофа разразилась во вторник, 26 августа. Как обычно, я встал рано и позавтракал в одиночестве. Я чувствовал себя не очень хорошо из-за болей в позвоночнике, которые сильно беспокоили меня в последнее время. Когда они становились невыносимыми, мне приходилось прибегать к наркотикам. Внизу никого не было, кроме слуг, но я слышал, как у меня над головой Марселина ходит в своей комнате. Марш, который имел обыкновение работать допоздна, спал в мансарде рядом со студией, и редко вставал раньше полудня. К десяти часам боли настолько одолели меня, что я принял двойную дозу лекарства и прилег на софе в гостиной. Последнее, что я слышал, были шаги Марселины наверху. Вот уж, поистине, бедное создание! Должно быть, она прохаживалась перед большим зеркалом и любовалась собой. Это было похоже на нее. Она была воплощенным тщеславием и упивалась своей красотой и теми маленькими удовольствиями, какие ей мог предоставить Дэнис.

Судя по золотистому отсвету на окнах и длинным теням на лужайке, я проспал почти до вечера. Вокруг не было ни души, и повсюду царил какой-то неестественный покой. Однако откуда-то снаружи до меня доносилось слабое завывание — прерывистое, дикое и в то же время непостижимым образом знакомое. Я никогда не верил в предчувствия, но в тот момент мне сразу же стало ужасно не по себе. Сны, что терзали меня в эти предсумеречные часы, своей кромешной безысходностью превосходили кошмары всех предыдущих недель — они казались связанными с некой мрачной и ужасающей реальностью. Все вокруг меня дышало смертью. Позднее я решил, что во время этого навеянного наркотиками сна какие-то отдельные звуки все же доходили до моего одурманенного сознания. Боль, однако, отпустила, и я без труда поднялся на ноги.

Очень скоро я заподозрил неладное. Марш с Марселиной могли уехать кататься, но кто-то же должен был готовить ужин на кухне. Однако, если не считать этого отдаленного воя или плача, кругом стояла полная тишина, и сколько я ни дергал шнур старинного звонка, никто не отозвался на мой зов. Потом, случайно подняв глаза к потолку, я увидел в том месте, где располагалась комната Марселины, расплывающееся ярко-красное пятно.

В одно мгновение позабыв о своей больной спине, я устремился наверх, попутно готовя себя к самому худшему. Все мыслимые предположения пронеслись у меня в голове, пока я ломился в покосившуюся от сырости дверь безмолвной комнаты, но ужаснее всего было жуткое ощущение свершившегося злодейства и его фатальной неизбежности. Я вдруг понял, что с самого начала знал о сгущавшемся вокруг меня безымянном ужасе, равно как и о том, что под моей крышей утвердилось какое-то глубинное, вселенское зло, воплощением которого мог стать лишь ужас да льющаяся кровь.

Дверь наконец подалась, и я вошел в просторную комнату, пребывающую в вечном полумраке из-за нависших над окнами веток старых деревьев. На мгновение я застыл, не в силах пошевелиться и лишь содрогнувшись от слабого зловония, немедленно ударившего мне в нос. Затем, включив свет и оглядевшись, я увидел распростертый на желто-голубом ковре безымянный кошмар.

Существо лежало лицом вниз в огромной луже загустевшей темной крови, а посередине его обнаженной спины отпечатался кровавый след человеческой ступни. Кровь была повсюду — на стенах, на мебели, на полу. От этого зрелища колени мои подогнулись — я кое-как доковылял до стула и обессиленно рухнул на сидение. Несомненно, это был человек, хотя понять, кто именно, сначала было нелегко, ибо одежды на нем не было, а большая часть волос была частью содрана, а частью срезана с головы. По коже цвета слоновой кости я предположил, что, скорее всего, это была Марселина.

Кровавый отпечаток ноги на спине делал всю картину еще более ужасной. Я не осмеливался представить себе, что за жуткая трагедия разыгралась здесь, пока я спал внизу. Я поднял руку, чтобы вытереть пот со лба, и увидел, что мои пальцы слиплись от крови. Я чуть было не свалился в обморок, но тут же сообразил, что испачкался о ручку двери, которую неведомый убийца, уходя, захлопнул за собой. Похоже, он прихватил и свое оружие, так как в комнате не было ничего пригодного для убийства.

На полу я разглядел отпечатки ног, совпадавшие по форме со следом на теле — они вели к двери. Другой кровавый след объяснить было труднее — это была широкая непрерывная полоса, как будто здесь проползла большая змея. Сначала я решил, что убийца что-то тащил за собой, но потом заметил еще кое-что. Отпечатки ног кое-где накладывались на след, и мне пришлось признать, что он уже был здесь, когда убийца уходил. Но что за ползучая тварь могла находится в этой комнате вместе с жертвой, а потом убраться из нее раньше убийцы, едва тот сделал свое черное дело? Не успел я задать себе этот вопрос, мне почудился новый всплеск отдаленного завывания.

Очнувшись наконец от своего временного паралича, я встал и пошел по следам. Кто убийца, я не мог себе представить, равно как и не мог понять, куда подевались все слуги. Я смутно догадывался, что нужно подняться в мансарду к Маршу, но прежде чем эта мысль четко оформилась у меня в голове, я обнаружил, что кровавый след ведет именно туда. Неужели убийцей был Марш? Не сошел ли он с ума, когда чудовищное напряжение работы и запутанность отношений с Дэнисом и Марселиной заставили его внезапно утратить власть над собой?

Наверху, в коридоре, след стал едва заметным, а отпечатки ног и вовсе исчезли, слившись с темным ковром. Но все же я достаточно четко различал непонятную полосу, оставленную существом, которое двигалось первым. Она вела прямиком к закрытой двери студии, исчезая под ней примерно посередине. Очевидно, оно перебралось через порог, когда дверь была распахнута.