Лошкарева Мария Николаевна (1891–1972) — племянница Владимира Галактионовича Короленко, дочь его сестры Марии Галактионовны, фельдшерица, машинистка. Перепечатывала работы Сергея Николаевича. После его смерти наиболее крупные рукописи печатала для Ирины Алексеевны. Начала писать свои воспоминания в 1955 году, сдала их И. А. Комиссаровой в 1962 году.
Воспоминания. Памяти Сергея Николаевича Дурылина
Есть люди, представление о смерти которых с трудом укладывается в сознание. И не потому, что они казались особенно здоровыми. Нет. Но в них было так много любви и интереса к самым разнообразным сторонам жизни <…> они так глубоко входили в жизнь, что их невозможно себе представить оторванными от нее. Таков был Сергей Николаевич Дурылин.
Я познакомилась с ним в 1934 году. Сергею Николаевичу нужна была машинистка, и он обратился к моей двоюродной сестре — Наталии Владимировне Короленко с просьбой порекомендовать ему кого-либо. Она познакомила его со мной, и с тех пор, неразрывно до конца его жизни, я печатала работы Сергея Николаевича, невольно становясь соучастницей его творческого труда.
Начала я с ранних произведений, не предназначавшихся к печати: «Домик в Коломне» — шутка в стихах на сюжет Пушкина, но с счастливым концом; «Барышня-крестьянка», тоже по Пушкину и тоже в стихах, инструментированная впоследствии Юрием Бирюковым. Затем пошли статьи о Лермонтове, которого так глубоко любил и проникновенно понимал Сергей Николаевич. Обширные монографии об артистах МХАТа и Малого театра следовали одна за другой. Я едва успевала закончить одну статью, как из Болшева уже летели гонцы с новыми, всегда срочными, но всегда внимательно и с любовью написанными работами. Особенно памятно мне время работы над книгой «Мария Николаевна Ермолова (К столетию со дня рождения)». Подготовка к ней шла в течение нескольких лет. Привлекался огромный материал: выписки из книг, журналов, забытых газетных статей, воспоминания современников. И все казалось Сергею Николаевичу недостаточным. Он обращался к друзьям, знакомым с просьбой вспомнить какую-нибудь «мелочь» в исполнении Ермоловой той или другой роли, восстановить в памяти впечатление от ее игры. Найдя что-нибудь новое или ранее упущенное им, Сергей Николаевич без сожаления перекраивал уже готовую главу. <…>
Все его работы написаны особым, лишь ему присущим языком. Вчитываясь в ту или иную фразу, вы чувствуете, что написана она именно так, как хотелось бы ее сказать и как мог сказать только Сергей Николаевич. Больших поправок в рукописи он обычно не вносил, но прочитывать их было делом нелегким. Вообще довольно неразборчивый, мелкий почерк Сергея Николаевича, в увлечении работой, в желании сказать как можно полней и скорей то, что волнует его в данное время, становился почти иероглифами. Сергей Николаевич знал это и каждый раз, посылая рукопись, просил извинить его, писал, что надеется на мою исключительную способность разбирать его «каракули», просил исправить замеченные мною стилистические погрешности. Особенное внимание обращал он на верность цитируемого материала, на необходимость точно указывать год, место издания, номера страниц и проч., говоря, что при неправильно указанной цитате работа теряет свой смысл.
Хорошо зная русский язык, ценя присущие ему красоты и особенности, Сергей Николаевич относился к нему бережно и любовно. Он возмущался искажениями, неправильным произношением слов, допускаемыми некоторыми писателями. Старый народный язык был понятен и близок Сергею Николаевичу, и он нередко пользовался им: в его работах встречаются такие малоупотребительные слова, как, например: «врагиня», «жесточь», «насельник» и т. п.
Постоянно занятый всегда спешной литературной работой, Сергей Николаевич тем не менее не закрывался у себя в кабинете, не уходил от повседневной жизни с ее интересами и запросами. Все, кому нужны были его совет, указание, кто искал в нем просто приятного собеседника, находили его всегда внимательным, готовым помочь или развлечь интересной беседой. Не было, кажется, такой области науки, литературы, искусства или просто «житейского обихода», в которых бы Сергей Николаевич затруднился дать исчерпывающий ответ на интересующий вас вопрос. Ему не нужно было даже особенно напрягать свою память: она была столь обширна и эластична, что он без труда находил требуемый материал. Огромная библиотека, размещенная на простых деревянных полках всюду — в кабинете, коридоре, на чердаке, — помогала ему в этом. Я до сих пор помню, как при каком-нибудь затруднении у меня возникала спасительная мысль: «Надо спросить Сергея Николаевича». И сколько таких «вопрошателей», не считаясь часто ни с его здоровьем, ни с занятостью, посещали его в Болшеве! Калитка в дощатом сером заборе, окружавшем небольшую, но со вкусом построенную дачу, гостеприимно открывалась для всех, приехавших из Москвы. Двери его кабинета никогда не закрывались. Об этом кабинете хочется сказать особо. Вряд ли найдется еще писатель, обладающий таким «кабинетом»! Небольшая темноватая комната, простой стол с двумя ящиками, по одной стене диван, по другой узкая скромная кровать, сверху донизу — полки с книгами, книги на столе, на стульях. А на темных бревенчатых стенах портрет Л. Н. Толстого работы художника Л. Пастернака, рисунки М. В. Нестерова, фотографии Сергея Николаевича — групповые вместе с А. А. Яблочкиной, с Михаилом Васильевичем и, естественно, с… кошкой Муркой, первой «насельницей» Болшева. В этой скромности и непритязательности писателя на комфорт, даже просто на особые удобства, и заключен внешний и внутренний облик Дурылина.
Атмосфера уюта, тепла и участия, царившая в Болшеве, привлекала туда самых различных людей. Кто раз сидел на небольшой терраске за круглым столом, обильно заставленным всякой снедью, большей частью домашнего приготовления, в окружении приветливых хозяев и самых разнообразных интересных гостей, того неизменно тянуло туда вновь.
Но я любила бывать у Сергея Николаевича в будни, когда он был занят работой и никого, кроме семейных и самых близких, не ожидалось. Сергей Николаевич радовался моим приездам, встречал радушно и за чаем неизменно просил рассказать «что-нибудь веселое». Обладая большим чувством юмора, он любил выслушать — и сам рассказать — пустяковый анекдот, незлобивую шутку, посмеяться «над тем, что кажется смешно». И я, наткнувшись в разговоре, в книге на какой-нибудь литературный «ляпсус», спешила поделиться им с Сергеем Николаевичем.
Меня всегда поражала его способность — прямо от письменного стола, оторвавшись от серьезной работы, переходить к «легкой» беседе, к незатейливым рассказам и шуткам, в которых обычно протекало чаепитие. Мне кажется теперь, что это помогало ему справляться с непосильным подчас грузом творческой работы и все усиливающимся нездоровьем. Особенно это проявилось в годы войны. Несмотря на предложения, Сергей Николаевич отказался уехать куда-нибудь из Болшева, хотя и там не было полной безопасности. Как-то, когда все сидели на терраске за чаем, в садик невдалеке от дома упал самолет, поломав деревья. Но, к счастью, все обошлось благополучно.
В конце 1941 года я получила от Сергея Николаевича письмо с призывом к совместной работе и приглашением в Болшево. «Вы не должны падать духом, — писал он. — Я всегда верил в то, что жизнь наша должна всегда состоять в одном — в любви к людям, в любви к природе — от милой Вашей Мурки до последнего листочка. Пусть с нами будет, что будет, мы должны стоять на своем: дружба должна быть в эти грозные дни еще дружественнее, любовь еще любовнее, кротость еще кротче, улыбка еще улыбчивее…» Так и было в Болшеве. Часто бывая там в то время, задерживаясь иногда на несколько дней, я испытывала это на себе и видела на других. Ирина Алексеевна по мере сил старалась обогреть и накормить голодных москвичей, а Сергея Николаевича, поскольку возможно, отвлечь от тяжелых впечатлений. И действительно, сидя в сравнительно теплой комнате, слушая домовитую песенку пузатого самовара (такая редкость в то время), порой забывалось об ужасах и грозных разрушениях войны. Сергей Николаевич, закутавшись поверх одежды в теплый халат, садился за письменный стол, а я — за машинку. Работать было трудно, руки стыли, и то и дело приходилось отогревать их дыханием.
В это же время, бок о бок с серьезной и ответственной работой (книгой «Русские писатели в Отечественной войне 1812 года»), Сергей Николаевич затеял выпускать «еженедельный иллюстрированный» журнальчик «Мяу-мяу», посвященный преимущественно кошкам. Я его печатала на машинке. Там был «алфавитный указатель имен» кошек, живших когда-либо у Сергея Николаевича или у его знакомых, с описанием их наружности и краткой характеристикой. Там же помещал он небольшие юмористические рассказики и стишки, подписывая их шутливыми псевдонимами: Петя Птичкин, Ваня Кискин, Маша Мурлыкина и др. Главным и почти единственным (кроме него я подвизалась на этом поприще) автором и иллюстратором этих произведений был сам Сергей Николаевич. Обыкновенно к моему приезду в Болшево бывал готов уже очередной «номер», который и прочитывался за чайным столом под общий хохот присутствующих.
Невозможно обойти молчанием — такую редкую у мужчин — любовь Сергея Николаевича вообще к животным и к кошкам в особенности. Кошки — это была неотъемлемая принадлежность Болшева. В не отстроенном еще доме котенком, спасенном от рук мальчишек, поселилась Мурка, прожившая много лет и ставшая другом Сергея Николаевича. В собачьей будке с первых же дней обосновался щенок Муран, вывезенный из тютчевского музея-усадьбы «Мураново»[436]. Нередко, приехав в Болшево, можно было застать Сергея Николаевича у письменного стола, неловко притулившегося на краешке кресла, чтобы не потревожить раскинувшуюся на нем во всю ширь Мурку или еще кого-либо из многочисленного к тому времени кошачьего семейства. В часы завтрака и обеда одноногий зеленый столик невдалеке от дома сплошь бывал покрыт воробьями, ожидающими корма из рук Сергея Николаевича.
В последние годы жизни Сергея Николаевича мне все чаще и чаще случалось заставать его больным, в постели. Но он все-таки продолжал работать. На кровати, на стульях возле нее, на полу — груды книг, толстых журналов, газет, которые ему приходилось просматривать для очередной серьезной работы. Силы падают, глаза видят все хуже и хуже, он уже почти не может писать, ему приходится диктовать Ирине Алексеевне. В записочках ко мне, сопровождающих редкие теперь присылки работ, все чаще проскальзывают жалобы: «Я болен…», «без сил…», «устал…». Невольно напрашивался вопрос: зачем же он работает? Хотелось сказать ему: «Бросьте все! Отдохните!» Но тот, кто хорошо знал Сергея Николаевича, кто работал с ним много лет бок о бок, тот понимал, что «отдыхать» он не может, что без работы, без творческого мышления, а стало быть, без пера в руке для него нет жизни. <…>
Сергей Николаевич не хотел — да и не умел — хранить только для себя огромный запас знаний и опыта, приобретенных за долгую трудовую жизнь; он считал как бы своим общественным долгом делиться со всеми, кому эти знания и опыт могут быть нужны и полезны.
Сергей Николаевич «не умел хворать», т. е. беречься, лечиться, и до последних дней никому не отказывал в посильной помощи. Смерть его для всех оказалась неожиданной. С трудом можно было поверить, что из жизни вырван человек, который — как это всегда казалось — так глубоко и прочно был связан с нею.
В воспоминаниях о Сергее Николаевиче нельзя обойти молчанием Ирину Алексеевну. Сказать о ней только как о жене и верном спутнике — этого мало. Встретившись с ним в тяжелые переломные для него годы, она взяла на себя нелегкий груз — не только заботиться о его здоровье, оберегать от повседневной «прозы жизни», устранять «камни преткновения» на нелегком писательском пути, но и вселять в него бодрость, веру в свои творческие силы и умение их воплотить. Всегда бодрая, жизнедеятельная, она с честью справилась со своей задачей.