Славнин Витольд Донатович (1943–2012) — писатель, этнограф, художник, историк-краевед, автор книги «Томск сокровенный», где он рассказал об истории города, достопримечательностях и о знаменитых его жителях. С дедом Витольда Донатовича — Порфирием Порфириевичем Славниным (1878–1957), геологом по образованию, Дурылин был знаком до Томска, а в ссылке подружился с ним и его сыном Донатом Порфириевичем (1910–1977). Позже поддерживали дружбу редкими встречами и перепиской.
Дедушка часто менял «экспозицию». Неизменными оставались только портрет младшей дочери <…> да фотография С. Н. Дурылина. <…> Дедушка оборачивается к стене, указывает головою на одну из фотографий, висящих у изголовья, рядом с книжной полкой. Она — в кожаной тисненой рамке, изображает высоколобого человека с темной шевелюрой и лицом, обрамленным небольшой бородкой. Облик типичного интеллигента-разночинца: косоворотка, мягкий взгляд из-под очков в тонкой оправе. На рабочем столе с рукописями — белый кот жмурится от хозяйской ласки. «Это Сергей Николаевич Дурылин, большой мой друг. А кота звали Тришкой, совершенно удивительный был кот». И дед повествует о Дурылине, о том, как они прощались здесь, в нашем доме, в октябре 1930 года.
С. Н. Дурылин — личность во многих отношениях замечательная. Обычно его считают театроведом. Однако он был человеком чрезвычайно разносторонним и оставил след во многих гуманитарных отраслях. Дурылин, скорее, являлся историком Искусства (Искусств) — в том старинном и очень широком значении, которое в наш век узких и чрезвычайно узких специализаций трудно осознать. <…> Чтение писем его просветляет ум и укрепляет душевные силы (а переписывались они с дедом без малого двадцать лет). <…> В конце 1927 года Дурылин отыскал деда в университете и с его помощью устроился на квартиру на Воскресенской горе (на месте этого дома — пустырь). Прожил он здесь недолго, перебравшись в 1928 году в одноэтажный домик с пятиоконным фасадом на улице Никитинской, 34. В этом доме Сергея Николаевича и его жену Ирину Алексеевну постоянно навещали П. П. и Д. П. Славнины, вели нескончаемые беседы, помогали, чем могли. Отец мой много лет добивался включения дурылинского дома в число охраняемых исторических памятников Томска, но безуспешно. Городские власти пожимали плечами, недоуменно вздымали брови, услышав имя, и… все оставалось по-прежнему. Сейчас его можно увидеть только на моей фотографии.
В 1929 году чета Дурылиных обосновалась в переулке Нечевском (дом № 16 снесен на моих глазах осенью 1988 года), в полуподвале. Тут было ближе к библиотеке и к друзьям, да и плата подешевле. Срок ссылки кончался через год, и скоро Дурылины потеснились, уступив одно помещение ссыльному геологу Р. С. Ильину[285]. Когда к Ильину прибыла жена с детьми, Сергей Николаевич предоставил им обе свои комнаты и несколько месяцев (до окончания срока) прожил у нас — сначала на Гоголевской, потом на Герцена. Седьмого октября 1930 года С. Н. Дурылин надписал дедушке ту фотографию, с которой мы начали этот разговор. Затем он подарил Р. С. Ильину умного кота Тришку вместе с его мамашей и уехал. <…>
Поразительны работоспособность и оптимизм этого скромного до стеснительности, доброжелательного человека: он трудился везде, в любых условиях. В томской ссылке им были написаны исследования о Достоевском, Тютчеве, Баратынском, о Сурикове, о декабристах, ряд статей в уникальной «Сибирской советской энциклопедии». Опубликованы в «Сибирских огнях» (1928) воспоминания о Льве Толстом и статья «Писатели современной эпохи». А ведь ссылка была не ласкова к нему, он, как и прочие, еженедельно отмечался «в органах», голодал и бедствовал.
Сохранить личность, не продать душу дьяволу уныния и безделья в какой угодно обстановке — в этом, мне кажется, главное проявление истинной интеллигентности. <…> Благодарение Богу, не всю выбили, что-то сохранилось и дало ростки. <…>
Тогда, приткнувшись к деду, я, разумеется, совсем не думал о таких высоких материях. Просто слушал и «впитывал» — о Томске, о коте Тришке <…>
<…> Главным лицом в отношениях «Дурылин — Славнины» был дед мой, Порфирий Порфирьевич Славнин. <…> В двадцатые годы, при наездах П. П. Славнина в столицу по делам Этнолого-археологического музея Томского университета, он встречался с Дурылиным, а когда тот оказался в томской ссылке, давнее знакомство постепенно переросло в близкую дружбу. Кстати, дед мой был истовый театрал, среди его знакомых — Комиссаржевская, Южин-Сумбатов, позднее Качалов и др.[286] <…> П. П. Славнин с осени 1934-го по июль 1941 года жил и работал в Москве — в Историческом музее, в различных вузах и библиотеках. В этот период он часто наезжал к Дурылиным. <…> Последний раз дед виделся с другом в феврале-марте 1953 года, а в декабре 1954 года опубликовал в томской областной газете «Красное знамя» обширный некролог памяти С. Н. <…> Летом 1955 года <…> П. П. передал В. Д. Бонч-Бруевичу в Литературный музей почти весь свой литературный и эпистолярный архив, в том числе и большинство писем С. Н.
Отец мой, Донат Порфирьевич Славнин, тоже, разумеется, коротко знал Сергея Николаевича, по юному возрасту своему относился к нему, как «послушник к наставнику, духовнику». С. Н., в свою очередь, очень любил его, воспринимая как «чадо возлюбленное». Когда отец в 1934–1936 годах работал в системе Главсевморпути у О. Ю. Шмидта, Сергей Николаевич опекал его, всячески поддерживал, регулярно писал П. П. Славнину и его жене Л. И. Славниной-Бирюковой о «трудах и заботах» сына[287]. <…> Геологическая служба, война и послевоенные служебные заботы больше не позволили отцу повидаться с Сергеем Николаевичем. Лишь в конце 1950 — начале 1960-х годов, уже после смерти деда, Донат Порфирьевич возобновил связи с Болшево — с Ириной Алексеевной Комиссаровой-Дурылиной. Ирина Алексеевна выслала отцу некоторые материалы о мемориальном комплексе С. Н., вышедшую в 1965 году его книгу о М. В. Нестерове. <…> Переписка, которую вели между собой Д. П. и И. А., была передана Д. П. Славниным в 1975 году в архив Томского областного краеведческого музея. В 1966 году Д. П. подарил Ирине Алексеевне экземпляр своей работы «Минувшее Томска в эскизах сибиряка». <…>
Замечательное письмо, написанное эзоповым языком, нашлось в эпистолярном фонде С. Н. Дурылина. <…> Прямой переписки Р. С. Ильин и С. Н. Дурылин избегали, боясь повредить друг другу и общим знакомым: оба ссыльные! Письма тот и другой пересылали через П. П. Славнина.
«Милый хозяин Тришки хвостатого и мудрого! Спасибо за письмо и ласку, в нем сущую. А я отвечаю не на него, а вот на какие сведения, полученные из Вашего града: „Безумно-Узкая встретила меня и спрашивает: `Вы слышали, И<льин> с ума сошел?` — `Те, кто говорит, сами без ума`, — ответил я“. Зря он мечет бисер перед свиньями. Это, к сожалению, не просто сцена из „Горя от ума“. …Загорецкие, Скалозубы, пр. здесь с геологическим и физическим образованием, и только Хлестова-дура без такой специальности, но с языком, болтающим по всем специальностям. Я не знаю, какие и где монологи произносил бедный Чацкий, но Чацкий всегда произносит их там и перед тем, перед кем и где их не нужно произносить: оттого он испытывает горе от ума. Я уверен, что эпиграф со скифами[288] имел самое решающее значение для объявления Чацкого № 2 сумасшедшим. Прочтя такой эпиграф, всем Загорецким-геологам выпадает счастье ограничиться одним его чтением и, не читая ни строки далее… просто воскликнуть громогласно: „С ума сошел!.. Геологов обозвал скифами, варварами… Заговариваться стал… Сейчас бросаться начнет“. Если уж не терпится Чацкому произносить монологи, то пусть он напишет о Блоке на бумаге и прочитает это Тришке, а тот помурлыкает ему ласково в ответ, пусть разыщет Мурку — и посвятит ее в тайны философские, в свою геософию („землемудрие“). …Следует не повторять „Горе от ума“ на Томской сцене. …Право, ему надо беседовать с Трифоном — и больше ни с кем, да с бумагой, да с электрической лампочкой. А от Узких… воздерживаться. Ах, какой он чудак, что не понимает этого!»
Отеческое предостережение Сергея Николаевича не помогло. Арест последовал.<…>