Первые годы в Сараеве

Около середины июня 1920 года было получено предписание перевести в Сараево одесских и полоцких кадет из Панчева, и киевских из города Сисака. В Сараеве нам было предоставлено постоянное помещение – казарма Краля Петра, построенная еще при австрийцах и раньше называвшаяся казармой императора Франца-Иосифа. Мы прибыли в Сараево ночью, на трамваях доехали до казармы, где нашли уже киевлян. В эту ночь мы впервые поужинали за столами, впервые легли спать на настоящих простынях.

Сараево расположено в долине, по берегам горной речки Милячки; вокруг высятся высокие скалистые горы – Динарские Альпы. Почти весь центр города имел европейский вид, но вокруг его все напоминало провинциальный турецкий город, со всеми его характерными особенностями. Повсюду много мечетей с высокими белыми минаретами, много магометанских кладбищ и отдельных могильных камней, напоминавших о страшной эпидемии чумы в середине XIX века. На улицах много людей в живописных местных одеждах, с красными фесками или с белыми и пестрыми чалмами на головах, женщины в чадрах и в длинных цветных платьях, скрывающих фигуру. Население делилось на три основные группы: христиане, мусульмане и евреи. Нас очень смешило, что по пятницам бывали закрыты все мусульманские магазины и предприятия, по субботам все еврейские, а по воскресеньям все христианские. Особенно своеобразны были евреи, которых называли «шпаньолы» или пренебрежительно «чифуты». Говорили, что это были потомки испанских евреев, бежавших на Балканы в Средние века от преследований инквизиции. Они жили замкнутой общиной, и мы с любопытством наблюдали за их патриархальными обычаями, встречая на улицах и в парках целые их группы, державшиеся совершенно обособленно.

В городе было много узких, кривых улиц, с таинственными закоулками, много зелени и парков, все это было красиво и своеобразно. Кое-где на горах виднелись старые австрийские форты, из которых по праздникам производили орудийные салюты. Помню, на следующий день после нашего приезда с раннего утра мы были разбужены орудийной стрельбой. Нам еще так трудно было привыкнуть к мысли о том, что мы живем в мирной обстановке, что все решили, что это коммунистическое восстание и что форты обстреливают город. Оказалось, что стрельба происходит по случаю какого-то магометанского праздника, но мы еще долго не могли привыкнуть к тому, что орудийная стрельба не всегда означает войну.

Корпус был расположен вблизи набережной Милячки, через которую в этом месте был переброшен Латинский мост; на другом конце моста было место, где в 1914 году произошло роковое для всей Европы событие – убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда и его супруги. На этом месте австрийцами были поставлены большие каменные крест и скамья; сербы этот крест сняли, но каменная скамья осталась.

Казарма наша была в три этажа и построена в виде буквы «П», причем открытую сторону занимали конюшни для офицерских лошадей штаба и гарнизона. Посредине был обширный плац, а у выхода в город находилось помещение для 25 солдат сербского караула. В распоряжение корпуса был прислан сербский солдат-трубач, и его сигналы регулировали нашу жизнь с утра и до вечера. Сигналы были сербскими; кажется, это было потому, что русские сигналы напоминали болгарские и сербам это не нравилось.

С переездом в Сараево жизнь наша и занятия стали быстро налаживаться. Исчезли пестрота в одежде и остатки истрепанного добровольческого и старого кадетского обмундирования, и нас одели однообразно. Форма одежды в эти первые годы была такая: ежедневная, внутри корпуса – защитные сербские солдатские френчи без пояса, такого же цвета брюки и обмотки, а на ногах солдатские ботинки, довольно грубые, но прочные. Для выхода в город вместо френча надевались белые бязевые гимнастерки, с кожаным поясом без бляхи, фуражки были защитные, русского образца, с русской кокардой. Погоны сначала носились старые, у кого они еще сохранились, но в конце лета были введены однообразные защитные, а в августе мы получили малиновые, без трафарета. Зимой носили русские серые шинели из солдатского сукна.

Наименование корпуса, за время до начала октября 1920 года, менялось несколько раз согласно приказам Главнокомандующего и его Представителя в Константинополе, генерала Лукомского. Сначала это был Русский Сводный кадетский корпус, а после переезда в Сараево – Русский кадетский корпус в Сербии. Затем, 20 августа, корпус был наименован Русским Киево-Одесским, и, наконец, приказом от 1 октября корпусу было присвоено окончательное название Русского кадетского корпуса в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев, название сохранившееся до конца пребывания в Сараеве, то есть до осени 1929 года.

В классах все сидели на табуретках, за отдельными столиками. Только к 9 декабря появились парты на двух человек. Вначале учебников не было и каждый преподаватель диктовал нам свой предмет и мы записывали это в тетради. Постепенно стали обзаводиться классными досками, картами и другими пособиями. Часть преподавателей была еще старая, прибывшая с кадетами из России, но появились и новые. В эти первые годы состав преподавателей в старших классах был таков: русский язык, полковник Ф.И. Миляшкевич, которого (как и его друга, полковника П.С. Молчанова, преподававшего русский язык в младших классах) мы дружно не любили. Он был раньше в Ярославском корпусе, потом в Одесском; его система преподавания заключалась в механическом зазубриваньи наизусть того, что он нам диктовал по теории словесности. С литературой он нас почти не знакомил, признавая только Пушкина и Лермонтова. Отвечая урок или делая письменную работу, нельзя было изменить или пропустить ни одного слова или высказать какую-либо свою мысль: все это считалось своеволием и заслуживало у него неудовлетворительную отметку. Генерал Адамович сочувствовал нам, но только лишь весной 1922 года он был заменен другим преподавателем.

Математику преподавал полковник Н.С. Ракитин[632], отец одного из моих товарищей (у обоих было прозвище «пончик»). Его мы любили, да и он нас тоже, хотя и был вспыльчив и запускал в нас иногда мелом или классным журналом. Скоро ему пришлось уйти из корпуса, после инцидента с преподавателем Кулаковым, который делал в учительской заявления в резко левом духе, за что получил от Ракитина оскорбление действием. Космографию читал полковник В.Ф. Гущин, которого тоже не любили и за его левые взгляды, и по многим другим причинам. Сербский язык преподавал полковник югославской армии В. Белич, большой русофил, окончивший Николаевскую академию Генштаба. На уроках мы его обыкновенно просили рассказывать нам про его жизнь в России, что он делал с удовольствием и, конечно, по-русски, так что сербскому языку мы от него не научились, за исключением нескольких фраз, вроде «Сараево е врло лепо».

Похожим на него в этом отношении был и полковник Б.Н. Протопопов[633], преподаватель географии; историю преподавал полковник К.Д. Красовский[634], физику А.М. Гайдовский-Потапович[635], химию Н.К. Седлецкий[636], законоведение генерал-майор П.Ф. Старк[637], участник Турецкой войны 1877–1878 годов, больной и дряхлый старый офицер, дочь которого давала уроки французского языка в младших классах. В старших можно было выбирать по желанию лишь один язык: немецкую группу вел у нас А.Ф. Гизе[638], а французскую – полковник В.А. Скалон[639]. По рисованию был капитан Г.Л. Реммерт, к которому мы относились с особенным уважением за его доблестное поведение в походе на румынскую границу. Возможно, что перечень этот не полный, но остается добавить, что с большинством педагогов мы жили в ладу и старались наверстать потерянное время.

Законоучителем и настоятелем корпусной церкви был протоиерей отец Сергий Троицкий. Создание корпусной церкви было одной из первых забот, с первых же дней после прибытия в Сараево. Сначала корпусу, по его просьбе, было предоставлено место в православном соборе города, построенном частично на пожертвования Императора Александра II; некоторые церковные службы происходили на плацу корпуса или в зале. Для разработки проекта и создания постоянной корпусной церкви в декабре 1920 года была создана комиссия под председательством инспектора классов, полковника Розанова[640], и в составе: отца Сергия Троицкого, генерала Старка, полковника Орлиц-кого и Селицкого[641], подполковника Кадьяна и капитана Реммерта и Енько-Даровского[642]. Уже к марту 1921 года церковь была устроена в зале корпуса, и 26 марта в ней была отслужена первая всенощная.

С этого дня она стала служить также приходской церковью для всех русских, проживавших в Сараеве. Все в ней, начиная с образов и кончая столярными работами, было сделано руками офицеров и кадет корпуса. Запрестольным образом было знамя Симбирского кадетского корпуса, спасенное кадетами и переданное корпусу в числе других реликвий, после эвакуации Крыма. Помимо икон и церковной утвари, созданных в Сараеве, в церковь поступили также иконы, складни и предметы церковного имущества, принадлежавшие раньше некоторым полкам Российской армии и корпусам Владимирскому-Киевскому, 1-му Сибирскому (Омскому) и Хабаровскому. Церковь была освящена во имя святого Благоверного Князя Александра Невского, и корпусной праздник был установлен 6 декабря (23 ноября по ст. ст.), в день памяти погребения Александра Невского во Владимире, в 1263 году.

К началу августа занятия были закончены, и после выпускных экзаменов наш 1-й выпуск стал готовиться к отъезду в Крым, для поступления в военные училища. В то же время из Штаба Главнокомандующего были получены известия о том, что изыскиваются возможности для переезда в Крым всего корпуса, ввиду укрепления положения на фронте. Весть эта нас обрадовала и подбодрила. 1 августа был поставлен выпускной спектакль и устроен бал, прошедшие с большим успехом и собравшие много публики. И наконец, 7 августа наш 1-й выпуск, в составе 50 кадет нашего корпуса и двух омских кадет, вице-унтер-офицера Григорова и кадета Давац, во главе с воспитателем капитаном Федоровым, были отправлены в Белград, для дальнейшего следования в Крым. Мы проводили их на вокзал и попрощались с ними тепло и задушевно, не подозревая того, что большинство их скоро погибнет в боях и во время эвакуации.

Выписка из приказа по Русскому кадетскому корпусу в день выпускного молебна по случаю 1-го выпуска – приказ № 126, параграф 5, от 4 августа 1920 года, город Сараево:

«…Полгода назад налетевшая буря выбросила из гнезда кадетскую семью. Одесский и Киевский корпуса потеряли все. Кадеты, воспитатели и преподаватели спасались разными путями. Казалось, что все погибает и что жизнь корпусов если не прервется, то надолго замрет; но вот нашелся новый приют в братской стране, вот затеплилась воля к жизни, загорелась борьба за существование, и мы, люди пришедшие без всего, «с одной душой», воскресили на чужбине нашу старую кадетскую жизнь.

Сегодня Бог благословил наши труды рождением выпуска-первенца на чужбине. Пятьдесят наших питомцев, почти приговоренных к лишению образования, закончили курс и отправляются, как лучший и драгоценнейший дар, в наши военные училища. Я поздравляю корпус с рождением первенца, а нашему первенцу на чужбине желаю послужить на благо Родины так же, как служили ей бесчисленные выпуски Киевского, Одесского и всех наших старинных и молодых корпусов.

Помни же, Первенец, что, невзирая ни на какие удары, жизнь не погибает, пока хранится честь и воля к борьбе и победе. В этой мысли найди свою веру в воскресение Родины и этой же мыслью осени свой крестный путь, на который корпус тебя поставил и провожает любовью и молитвой…»

Сразу по отъезде 1-го выпуска генерал Адамович произвел в корпусе ряд перемен, вызвавших чувство горечи и обиды у всех бывших кадет и офицеров Одесского корпуса. Эти перемены еще больше углубили нашу неприязнь к нашему директору, хотя мы признавали его бесспорные заслуги в борьбе за существование корпуса. Но было тягостно сознавать, что он нас не понимал и даже не считал, что мы заслуживали понимания и отеческого отношения, после всего пережитого в революцию и в Гражданской войне.

От нас был отнят наш любимый старый ротный командир, полковник М.Ф. Самоцвет, и переведен командиром во 2-ю роту. Вскоре он был совершенно отчислен от корпуса, так как генерал Адамович считал, что он якобы плохо на нас влияет. Наш 7-й класс был совершенно изолирован от всех младших классов. Корпус был разбит на три роты: в 1-й роте остался лишь один 7-й класс с его тремя отделениями. Командиром роты был назначен полковник К.Н. Порай-Кошиц, воспитателями были полковник Н.В. Волков[643] и С.К. Орлицкий, подполковник Н.Н. Клопотовский[644] и, запасным, поручик И.Г. Черненко[645]. Во 2-ю роту вошли 6-й и 5-й классы и одно отделение 4-го. Все остальные классы составили 3-ю роту, и ротным командиром у них был назначен полковник В.И. Греков[646]. Классные отделения были сформированы так, чтобы основные группы одесситов, киевлян и полочан составляли разные отделения, с добавлением кадет других корпусов.

Одной из главных причин, вызвавших эти меры, была неприязнь и взаимная отчужденность между одесскими и киевскими кадетами, причем на этой почве произошло несколько прискорбных инцидентов. Это печальное явление давало себя чувствовать только во внутренней жизни кадет, но в строю, в отпуску в городе и при встречах с общими знакомыми ничто не напоминало об этих неладах, и кадеты сами следили за взаимным отданием чести и за тем, чтобы никто из посторонних лиц ничего бы не заметил. В те дни причины, вызвавшие эту рознь, казались нам исключительно важными, но в душе у многих все же жило сознание, что это было следствием пережитых потрясений, породивших излишнюю нервность и неуступчивость. Уже в конце 1920 года начались переговоры о необходимости положить этому конец, и ранней весной 1921 года произошло примирение. Но сближение было достигнуто позже, и потребовалось несколько лет для того, чтобы от этой розни не осталось бы следа.

Корпус выдавал кадетам на руки, на карманные расходы, 25 динар в месяц, но с сокращением смет на содержание корпуса эта сумма была скоро снижена до 15 динар; не помню точно, выдавались ли эти деньги только лишь 7-му классу, или же и другим тоже, может быть, в меньшем размере. Денег этих могло бы нам хватать на курение и на мелкие траты в отпускные дни, но в среде бывших одесских кадет было решено копить деньги на выпускные жетоны и на создание Звериады. С жетонами получилось не так, как мы хотели: в городе не оказалось фирмы, которая смогла бы выполнить наш проект с серебром и эмалью. Поэтому мы заказали лишь серебряную основу в виде креста, на котором своими силами накладывали черную эмалевую краску и белую надпись «О, времена!». Но… в жаркие летние дни эти краски стали течь, и из этой затеи ничего не вышло. Но Звериаду нам сделали, и даже очень хорошо, так что в конце 1920 года в нее были вписаны первые тексты стихов и сделаны рисунки и виньетки.

Из-за этого самообложения на руках у каждого оставалось лишь несколько динар, и их, конечно, не хватало ни на что. Табачный голод был хроническим явлением, и «бычки» ценились на вес золота. Кроме этих вычетов, приходилось накапливать деньги на устройство корпусных праздников. Официально в корпусе праздновались праздники Одесского, Киевского и Полоцкого корпусов (соответственно по ст. ст. 11 мая, 10 и 6 декабря). Эти дни отмечались молебном, а после занятий кадеты того корпуса, чей был праздник, отпускались в отпуск. Но в своей семье и совершенно скрытно кадеты других корпусов отмечали свои праздники, если их было несколько человек. Особенно следовали этой традиции кадеты 2-го кадетского корпуса, Александровского, Суворовского, Полтавского, а также и Полоцкого, в добавление к официальному празднованию. Приглашались генерал выпуска и друзья-кадеты других корпусов, снималась задняя комната в кафане так называемого «Чеха», а летом уходили в горы, покупалось вино и пирожные, и иногда это принимало такие размеры, что кое-кого даже было трудно провести обратно в корпус. Подобные похождения не всегда проходили благополучно: надо было не только суметь незаметно вернуться, но и встать в строй для вечерней молитвы и поверки, на которой иногда присутствовал и генерал Адамович.

Корпус делал все возможное, чтобы обеспечить нас всем необходимым. Но сметы на содержание корпуса сокращались и менялись чуть ли не каждый месяц, и это отражалось также и на нашем питании. Были «голодные» периоды, когда мясное блюдо мы получали лишь по воскресеньям, а в будние дни надоевший суп из сушеных овощей (мы его называли «суп Франшэ д’Эсперэ», потому что его в первый раз дали, когда этот генерал посетил корпус), чечевица, перловая каша, которую мы в Одессе называли «дубовой», а в Сараеве окрестили словом «чвикла», не помню уж почему. Было еще нелюбимое блюдо, под названием «голодные нитки», что-то мясное, обвязанное нитками. Никого мы в этом винить не могли, так как знали, что корпус едва справляется с расходами; молчали и терпели. И злой насмешкой были пасквили, которые печатались в местной красной газетке, где говорилось, что русские кадеты имеют такие излишки продовольствия, что выбрасывают хлеб на улицу, «где его подбирают несчастные голодные босанские дети».

Отношение населения к корпусу оставляло желать лучшего в течение первых месяцев. Недоброжелательность подогревалась не только крайне левыми элементами, но и той частью населения, которая сохранила симпатии к Австрии. Только лишь со стороны военного командования в лице генерала Хаджича и его начштаба генерала Вукотича, а также и офицеров гарнизона корпус видел дружелюбие и стремление во всем пойти навстречу. Перелом в отношениях к нам начался летом, 12 июля, в день тезоименитства Короля Петра I, когда, по предложению генерала Хаджича, две старшие роты корпуса приняли участие в параде Сараевского гарнизона.

Нам отвели место сразу после 15-го пехотного полка; мы долго стояли на улице Краля Петра, ожидая конца богослужения в православном соборе, затем пошли к зданию Босанской Влады, где находился принимавший парад генерал Хаджич. Сразу же со страхом увидели, что идти под такт сербского марша невозможно, так как оркестр играет настолько быстро, что нужно почти бежать. А кроме того, задние ряды пехоты шли совершенно не в ногу и равняться по ним было немыслимо. И вот тогда с нашего правого фланга было передано по строю, чтобы отстать от 15-го полка, не смотреть на почти бегущих солдат и идти своим, более медленным твердым шагом, не считаясь с тактом музыки. Результат оказался блестящим, равнение и шаг были безукоризненны, и, когда мы ответили на приветствие генерала Хаджича, из громадной толпы сербских офицеров и жителей, стоявших с обоих сторон на тротуарах, раздался громкий возглас: «Живела Русия, живели руски кадети!» – и вся толпа отозвалась: «Живели! Живели!», шапки полетели в воздух, раздались приветствия и аплодисменты. Это была незабываемая минута, и, вернувшись в корпус, мы долго вспоминали эту овацию, которая тронула нас до глубины души.

С этого дня отношение большинства населения к корпусу стало быстро меняться к лучшему. Но особенно повлияло на это наше участие в параде Королевской гвардии и гарнизона, по случаю приезда в Сараево Королевича-Регента Александра, пробывшего в городе три дня, 22, 23 и 24 сентября 1920 года. Мы ожидали, что Королевич посетит также и корпус, но этого не случилось, по-видимому, по политическим причинам.

Генерал Хаджич, всегда считавший корпус воинской частью в составе гарнизона, предложил ему принять участие во всех церемониях. В день приезда, 22 сентября, все войска были выстроены шпалерами по пути следования Королевича и его эскорта. Нашему корпусу, вышедшему в составе 2 рот, был предоставлен участок улицы, проходившей через базар; нас поставили между 15-м пехотным полком и подофицерской школой. Немного правее вытянулись ряды пехотного полка Королевской гвардии, одетого в гусарскую форму с черными шнурами. Скоро показалась торжественная процессия: впереди шел эскадрон Конной гвардии, тоже в гусарской форме (зеленые доломаны, синие ментики и алые рейтузы), потом шесть всадников в национальных босанских костюмах, на чудных конях. За ними, в экипаже, ехал Королевич с председателем босанского правительства, и потом опять эскадрон Конной гвардии. Масса народа, запрудившая улицы, приветствовала своего национального героя криками «Живео!».

На следующий день, 23 сентября, на большом поле за городом был назначен парад. Корпус, в составе двух рот, занял прежнее место за 15-м полком. Королевич на коне, в сопровождении генерала Хаджича, объехал фронт и здоровался с войсками: «Помози Бог, юнаци!» – а солдаты отвечали: «Бог ти помогав!» Мы тоже готовились ответить ему по-сербски, но, подскакав к нам, Королевич поздоровался по-русски: «Здорово, кадеты!» Несмотря на неожиданность, мы ответили громко и стройно: «Здравия желаем, Ваше Королевское Высочество!»

Под звуки оркестра гвардии начался церемониальный марш мимо трибуны, на которой, среди других гостей, находилась княгиня Елена Петровна с детьми, сестра Королевича и вдова одного из наших Великих князей. Королевич стоял на коне, окруженный свитой, среди которой был и генерал Адамович, тоже на коне. Видя нестройные ряды войск, где задние шеренги шли не в ногу, плохо соблюдая равнение, мы невольно трепетали от мысли, что они помешают нам держать ровный шаг. Прохождение было трудное, шли развернутым строем, во взводной колонне, стараясь не смотреть на задние ряды пехоты, проходившей перед нами. Но волнение наше оказалось напрасным, мы прошли безукоризненно, и в тот же день, на обеде в здании Влады, Королевич сказал нашему директору, что «ваши кадеты были украшением моего парада!». Генералу Адамовичу была пожалована высокая награда, орден Белого Орла 2-й степени, со звездой, а генералу Старку и полковнику Розанову тот же орден, но 3-й степени. А «украшение парада» были отпущены в отпуск до вечера.

После этого отношение к корпусу со стороны большинства населения сразу изменилось и стало дружественным и даже сердечным. Многие семьи предложили принимать у себя кадет в отпускное время, стали завязываться знакомства, стали стремиться помогать во всем, проявляя внимание и заботливость.

Вскоре поползли грозные слухи об ухудшении положения в Крыму. К началу ноября стало известно, что произошла эвакуация и что героическая Русская Армия, та, к которой были устремлены все наши помыслы, – вынуждена была покинуть последний клочок русской земли. Известия эти потрясли нас своей неожиданностью; хотелось верить, что все это лишь временно, что борьба снова возобновится и что мы еще будем нужны нашей армии. Но постепенно мы стали понимать, что вопрос стоит гораздо сложнее и что, во всяком случае, наше ближайшее будущее совершенно смутно и неопределенно. Скоро стало известно о прибытии в Югославию Крымского и Донского корпусов; к нам в корпус прибыл на хранение музей Русской Армии, спасенный из Крыма. В числе многих предметов там были знамена и штандарты полков Императорской армии, серебряные трубы и другие отличия и реликвии большой исторической ценности.

Все говорило за то, что наше пребывание за границей затянется надолго и что надо отбросить все надежды на скорое возобновление борьбы с красными. И постепенно в наши души стал закрадываться тревожный вопрос: что делать, куда идти по окончании корпуса? Наш выпуск был первым, кому пришлось столкнуться с этим вопросом, и мы должны были его решать самостоятельно, так как ни корпус, ни кто-либо другой нам ничем не могли помочь после выпуска. Весь учебный 1920/21 год прошел под знаком этого вопроса и в обсуждениях возможностей, которые одна за другой оказывались невыполнимыми. Создавалось впечатление, что никому мы не были нужны и никому до нас не было никакого дела.

Между тем учебные занятия в корпусе шли своей чередой, а новые знакомства с местными жителями позволяли освоиться с сербским языком, на котором многие начинали уже сносно объясняться. Как местные, так и русские барышни обзавелись штатом поклонников. Обычной картиной было видеть какую-нибудь из этих юных покорительниц сердец, окруженную большой группой кадет и в живописной позе сидящую где-нибудь на скале, в окрестностях города. Влюблялись, ревновали друг друга, но отношение к предмету обожания было чистое и рыцарское.

А в младших классах случались истории, обычные для мальчиков в этом возрасте. Были открыты две попытки бежать не то в Америку, не то куда-то еще. Все это сопровождалось целым ритуалом клятв и попытками добыть средства не совсем, к сожалению, этическими способами. Узнав об этом, 7-й класс решил образумить заговорщиков своими силами; довести об этом до сведения начальства было с точки зрения кадетских традиций абсолютно недопустимо. Но один из юных заговорщиков перепугался и бросился искать защиты у корпусных дам, работавших в бельевой. Дело дошло до генерала Адамовича, который потребовал от Педагогического комитета наложить суровые взыскания на вмешавшихся старших кадет. Это снова вызвало большое возбуждение в 1-й роте, и обстановка начала напоминать события, имевшие место в Панчеве; только приказ генерала выпуска положил конец попыткам готовиться к крупным нарушениям дисциплины.

Нужно добавить, что с осени 1920 года, под покровом строжайшей тайны, кадеты 7-го класса ухитрялись подслушать все, что происходило на заседаниях Педагогического комитета. Была открыта возможность пробираться на чердак, как раз над учительской. Все, что там говорилось, было слышно через отдушины вентиляции, поэтому мы всегда заранее знали, кто и что именно о нас говорит и чье отношение к нам было доброжелательным или, наоборот, плохим.

Время от времени в корпусе устраивались лекции и доклады, которые посещались также членами русской колонии: два доклада сделал генерал Адамович на свою излюбленную тему «О товариществе в армии», затем преподаватель Левитский – на тему «Религия и жизнь», затем было два доклада известного Григ. Петрова – «Труд и его продуктивность» и «Душа русского народа». В один из вечеров демонстрировал свои опыты какой-то фокусник-гипнотизер. Было устроено несколько танцевальных вечеров и спектаклей. По мысли генерала Адамовича, была введена традиция открывать танцы сербским коло «Србианка», которое «заводили», то есть начинали, сам директор и вице-фельдфебель.

С наступлением весны 1921 года стали часто устраивать экскурсии в ближайшие окрестности Сараева, где было много живописных мест в горах и памятников седой старины, римские мосты и дороги, остатки турецких и славянских крепостей и замков, а главное – скалистые горы, местами покрытые густым лесом, горные ручьи и озера, чудный горный воздух и первобытные нагромождения скал и утесов. Ездили и ходили в Илиджу, Стамбульчич, Каролиненгоф, карабкались на скалы, варили чай на костре и покупали в деревнях молоко, хлеб и сало. Иногда ходили с капитаном Билетовым, но чаще всего с генералом Адамовичем, который превращался на этих прогулках в совершенно другого человека, веселого, простого в обращении, занимательного и остроумного собеседника. В этой обстановке исчезал строгий и недоступный директор и генерал: он шутил, покупал для нас папиросы, много и интересно рассказывал, но прогулка кончалась, и между нами снова вырастала прежняя стена.

В день 6 мая мы приняли участие в сербском национальном празднике «Джурджев Дан» – день святого Георгия. В этот день с утра все войска гарнизона ушли в горы, к древнему римскому мосту. Мы шли с песнями, в общем строю войск; подофицерская школа полковника Белича пригласила нас к завтраку, и мы с ними расположились у моста, с интересом наблюдая, как во многих местах солдаты танцевали коло. Но скоро начал накрапывать дождь, и конец праздника был испорчен. А 18 нюня, в самый разгар наших экзаменов, корпус принял участие в очень симпатичном празднике «Дечи Дан», что по-русски значит «Детский День». Праздник этот, собственно, посвящен не только детям, но всей учащейся молодежи и празднуется по всей Югославии. С утра на улицах города стала формироваться длинная процессия учебных заведений, которая медленно двигалась к центру. Во главе процессии шли сокола и соколки в своей красивой форме, затем наши три роты в строю, за нами все остальные. Гремела музыка, пестрели флаги и плакаты. Мы тоже приготовили большую сербскую корону, оплетенную зеленью, и три плаката с надписями, означавшими в переводе на русский: «Спасибо, братья!», «Да здравствуют все славяне!» и «Да здравствуют дети Королевства!».

Необходимость нести эти плакаты и корону страшно всех удручала, так как все предпочитали просто идти в строю, а не превращаться в участников какого-то митингового шествия. Все старались увильнуть от этой обязанности, и в самую последнюю минуту наше начальство было вынуждено просто назначить несколько человек, которые пошли со злыми лицами и с унылым видом. В составе процессии мы ходили к Офицерскому собранию, потом к зданию Влады; всюду произносились речи, играли гимн и кричали «Живео!». После окончания торжества мы выбрались из толпы, подравнялись и строем пошли в корпус. Впереди, на коне, ехал генерал Адамович, за ним шли мы, сдвоенными рядами, с офицерами на своих местах. Шли с песнями, у нас был прекрасный запевала, полочанин А. Гулевич. И вот только мы вышли на улицу Краля Петра, как увидели, что перед отелем «Европа» вся она запружена густой толпой молодежи. При нашем приближении она раздалась на обе стороны, и мы вошли в этот проход под звуки песни «Взвейтесь, соколы, орлами!». В эту минуту раздался возглас: «Живела Велика Русия!» – и с обеих сторон в нас полетели розы и другие цветы. Генерал Адамович повернулся и велел подымать их и брать в руки. Эта красивая бурная овация славянской молодежи, устроенная неожиданно и искренно, глубоко взволновала нас и тронула до слез. Мы прошли всю улицу и вернулись в корпус, но долго не могли забыть этих минут, еще раз показавших нам, что имя нашей Великой Родины пользуется глубокой любовью среди окружающего нас братского народа.

17 июля, в 3-ю годовщину убийства Государя и Его Августейшей Семьи, на плацу корпуса была отслужена торжественная панихида, которая произвела на всех глубокое впечатление. Весь престол был густо убран зеленью и сплошным покровом васильков и ромашек, любимых цветов Государыни. Корпус был выстроен покоем, в середине стояли генерал Адамович со всем персоналом, командующий войсками генерал Хаджич, генерал Вукотич, масса югославских офицеров и большая толпа жителей Сараева и членов русской колонии. И когда раздалось пение «Со святыми упокой», когда весь корпус и все бывшие на плацу опустились на колени, трудно было удержаться от слез, и мы видели, что и многие сербы подносили к глазам платки. По окончании панихиды мы разобрали с престола цветы и засушили их себе на память.

Как признак внимания со стороны сербов, надо отметить их предупредительность, когда у нас кто-либо умирал. На похороны шел обычно весь корпус, и от сербского гарнизона присылался оркестр и полурота от подофицерской школы. На кладбище сербы нам подарили участок земли, который к концу лета 1921 года был уже занят тремя могилами: вице-унтер-офицер Н. Тарасенко 1-й (1-го выпуска, умер от чахотки), кадет З. Муравский (2-го выпуска, покончил самоубийством в парке, причины остались невыясненными) и полковник В. Селицкий, скончавшийся от удара. Несколько раз, группой в 7–8 кадет, во главе с генералом Адамовичем, мы ходили на этот участок кладбища, чтобы его очистить и привести в порядок. Надо было выкорчевать и убрать большие пни от срубленных деревьев, вырубить кусты и вырвать сорную траву. Работа была довольно тяжелая, но делали ее охотно, так как чувствовали, что с каждым годом могилы будут прибавляться. На этом кладбище в 1936 году был похоронен и генерал Адамович, окруженный уже несколькими десятками могил кадет и чинов персонала. Красные уничтожили кладбище после Второй мировой войны, надгробные памятники были разбиты, и только останки генерала Адамовича удалось перенести в другое место.

По окончании выпускных экзаменов вплотную придвинулся к нам вопрос о нашем будущем: куда идти, что делать после окончания корпуса? Надеялись, что хотя бы части кадет удастся попасть в русские военные училища, так как было известно, что их перевезут в Болгарию. Думали перебиться некоторое время в Белграде, пока не откроется эта возможность, но уже в следующем году в Болгарии произошли волнения и граница была надолго закрыта. Также невозможным оказалось поступление в Военное Училище Королевства, так называемую «Войну Академию», так как все вакансии оказались заполненными. Были и другие планы и проекты, но все они, один за другим, оказывались невозможными. И осталось только два пути: или Университет в Белграде, или Николаевское кавалерийское училище, которое должно было скоро прибыть в Югославию.

В связи с этим наш выпуск был разбит на два взвода: «1-й выпускной» из будущих юнкеров, и «2-й выпускной» – студенческий. Будущие студенты были отправлены в Белград 30 сентября 1921 года, после очень сердечного прощания с педагогами и с младшими кадетами, а будущие юнкера уехали в училище только лишь 18 декабря. Много тяжелого пришлось пережить в Белграде, где мы были предоставлены самим себе и где ничего не было подготовлено для устройства кадет. И вот тут мы оценили генерала Адамовича, который приезжал несколько раз, утешал и поддерживал нас всеми способами, выхлопатывал для нас ссуды и пособия и действительно болел за нас душой. Оставшиеся в корпусе кадеты по-братски старались нам помочь, сократив расходы корпуса на питание в течение пяти дней, чтобы переслать нам образовавшуюся экономию. Лишения, перенесенные в эти первые месяцы в Белграде, заставили нас еще больше сплотиться в тесную и дружную семью, к которой примкнули также и крымские кадеты, и гардемарины, вместе с нами пытавшиеся поступить в университет. Но это уже принадлежит к другой теме.

На этом закончился первый период жизни корпуса в Сараеве, период не только устройства на чужбине, но и в не меньшей степени начала работы по созданию прекрасной репутации корпуса в среде местного населения, военных кругов и русской эмиграции. Овации, заслуженные корпусом во время парадов и праздников, лучше всего свидетельствовали о том, что корпус этот экзамен выдержал с полным успехом.

Дальнейшие годы в Сараеве

После первых 1¹/₂—2 лет пребывания корпуса в Сараеве, посвященных устройству, преодолению лишений и завоеванию симпатий со стороны населения, дальнейшие годы были постепенным и успешным превращением в нормально работающее учебное заведение.

Регулярные учебные занятия начались сразу же по приезде в Сараево. Инспектором классов был назначен полковник В.А. Розанов, бывший инспектор классов 2-го кадетского Императора Петра Великого корпуса. С первых же дней пришлось преодолевать громадные трудности, ввиду полного отсутствия учебников, письменных принадлежностей, карт и вообще учебных пособий. Вместо доски пользовались листом оберточной бумаги, прикрепленным к стене; на уроках географии пользовались маленькой картой из учебника, случайно найденной у одного из кадет. Занятия велись по запискам преподавателей, а когда удалось приобрести тетради, то в них записывали под их диктовку содержание урока, а все примеры, пояснения и задачи делались устно.

С первых же месяцев начались поиски и приобретения книг и учебных пособий. К началу учебного 1920/21 года уже удалось достать самое необходимое, но все же учебники были вначале лишь пособием для преподавателей, и потребовалось более долгое время, чтобы снабдить ими кадет, да и то лишь в ограниченном количестве. Тем не менее уже в 1921 году удалось приступить к созданию склада учебных пособий и библиотеки, сначала фундаментальной, а потом и ротных, лазаретной и преподавательской. Первыми были куплены пачки старых русских журналов и целая библиотека из журнала «Нива», со всеми приложениями за 10–12 лет. За этим последовали приобретения из разных стран Европы, Дальнего Востока и Америки, особенно же из лимитрофов, которые позволили в короткое время создать запас книг не только для чтения в часы досуга, но и как пособие для всех, кто хотел расширить свои познания, в дополнение к основному учебному курсу. Первым библиотекарем был подполковник М.А. Левитский[647], положивший много труда на организацию этого дела.

По мере того как обеспечивалось всем необходимым учебное дело и все области жизни в корпусе, с каждым годом улучшалось и внутреннее оборудование корпусного здания. Столовые, спальни и классы постепенно обзавелись всем необходимым, корпус имел лазарет, под управлением доктора медицины А.С. Долматова[648]. Больные заразными болезнями, а также требующие хирургического вмешательства отправлялись в местный военный госпиталь, где пользовались бесплатным лечением и содержанием, чему корпус был обязан его неизменному другу, генералу Хаджичу. Во всех областях внутренней жизни, несмотря на постоянные финансовые затруднения, корпусу постепенно удавалось организовать условия, которые приближались к старым российским порядкам. Но было и новое, вызванное или местными условиями, или инициативой генерала Адамовича.

Так, например, с 1922 года некоторые из вице-унтер-офицеров были выделены для несения обязанностей помощников воспитателей 3-й роты, что было вызвано отчасти недостатком старого и опытного низшего персонала, а также и необходимостью усилить надзор за младшими кадетами, многие из которых выросли вне влияния родителей. Затем, по мысли генерала Адамовича, с февраля 1921 года на стенах различных помещений корпуса были изображены надписи и изречения воспитательного характера, а также и рисунки, художественно исполненные самими кадетами и часто очень сложные, как, например, виды корпусных зданий в Киеве, в Одессе и в Полоцке, Московский Кремль, гербы, погоны и различные эмблемы.

Наконец, недостаточное количество прислуги вынудило возложить на самих кадет уборку классов, спален, сбор посуды и принос кушаний в столовой, причем в апреле 1923 года кадетам пришлось 16 дней заменять кухонную прислугу, одновременно оставившую службу из-за изменения условий оплаты. Корпус в Сараеве посетил целый ряд видных представителей русской эмиграции и югославской армии, правительства и деятелей культуры. На многие праздники и торжества приезжали особые представители Короля, кроме того, часто бывали высшие чины армии, высшие служащие Министерства просвещения, профессора, писатели, православные иерархи. Отмечая только лишь некоторые из этих посещений, нужно упомянуть о приездах митрополита Антония (4 апреля 1925 года), епископа Вениамина (18 апреля 1923 года), Донского атамана генерал-лейтенанта Богаевского (4 мая 1923 года), французского генерала Франшэ д’Эсперэ, имевшего звание Воеводы Сербской армии (7 февраля 1921 года), профессора Чубинского, писателя Е. Чирикова и многих других, а также и дважды посетившего корпус и встреченного с небывалым энтузиазмом Главнокомандующего генерала барона П.Н. Врангеля, приехавшего первый раз 28 сентября 1922 года.

Особенно памятным осталось второе и последнее посещение генерала Врангеля, 17 и 18 мая 1925 года. В этот день с утра небо было покрыто свинцовыми тучами и все с трепетом ждали, что все будет испорчено дождем. Ровно в полдень генерал Врангель подъехал к воротам корпуса в коляске, которая была ему выслана командующим 2-й Югославской армией. Его сопровождали начштаба генерал Кусонский, адъютант есаул Ляхов и ординарец вице-унтер-офицер Новосильцев. Корпус был выстроен покоем на плацу, раздалась команда «Смирно!», генерал Адамович подошел с рапортом, и корпусной оркестр заиграл марш л. – гв. Конного полка. Главнокомандующий, в форме 10-го гусарского Ингерманландского полка, стал обходить роты и здороваться с кадетами: «Здорово, орлы!» Вслед за дружным ответом неслось восторженное «Ура!», и в этот момент солнце разорвало тучи и осветило высокую фигуру Главнокомандующего и строй кадет в белых гимнастерках.

Обойдя роты, генерал Врангель стал на середину плаца и передал кадетам приветствие от Великого князя Николая Николаевича, покрытое долгим, несмолкавшим «Ура!» и звуками Преображенского марша. Затем его пригласили занять место на специально приготовленной площадке из живых цветов, что вызвало некоторое замешательство, так как ему, вероятно, еще никогда не приходилось принимать парад, стоя на цветах. Прохождение церемониальным маршем прошло безукоризненно, и генерал Врангель хвалил каждую роту.

После парада генерал Врангель осматривал корпус; на все посты и дежурства были назначены самые высокие кадеты. Главнокомандующий померялся ростом с кадетами Селецким, Косаговским и Гончаровым, причем оказалось, что они выше его. Это вызвало его шутливое замечание: «Как вы смеете перерасти вашего Главнокомандующего!» За завтраком в 1-й роте генерал Врангель сидел за старшего за первым столом; его голубая Ингерманландская фуражка ходила по рукам, каждому хотелось ее померить. Пользовалась также успехом лейб-казачья фуражка Ляхова, бывшего кадета 2-го кадетского корпуса.

В виде исключения в этот день все сигналы были русскими и подавались на трубе кадетом Петуниным, тогда как в другие дни они были сербскими и их играл трубач 15-го пехотного полка. Ночью к дверям комнаты, где спал генерал Врангель, был поставлен кадетский караул. Утром, после чая, кадеты в 1-й роте качали своего Главнокомандующего и отнесли на руках до коляски. Когда она двинулась, кадеты побежали за ней, выбежали на площадь и с дружными криками «Ура!» проводили генерала Врангеля до моста. Долго после этого кадеты вспоминали этот приезд того, в ком тогда воплотилась русская национальная идея и чья жизнь так неожиданно оборвалась через три года.

Незадолго до приезда генерала Врангеля, 3 февраля 1925 года, в корпус прибыли 34 кадета 1-го Сибирского Императора Александра I кадетского корпуса, вывезенные из Шанхая и прибывшие в Сплит на пароходе «Партос», 6 декабря 1924 года. С ними вместе прибыл их духовой оркестр и церковное имущество Сибирского и Хабаровского корпусов. Оркестр был пополнен кадетами-сараевцами и через короткое время принял участие во встрече и в параде в дни приезда Главнокомандующего. И в дальнейшем этот оркестр сопровождал кадет на всех парадах, а также выступал на вечерах и концертах вне корпуса, так же как и струнный и великорусский оркестры, созданные еще до приезда сибиряков.

Сибиряки оставили большой след в жизни корпуса, обогатив его оркестром, военными реликвиями, иконами и предметами церковной утвари. Что касается их влияния на внутреннюю жизнь корпуса, то было отмечено на заседаниях Педагогического комитета, что достойным удивления был тот факт, что, несмотря на все пережитое ими, они сохранили полностью все те качества, которыми всегда отличались лучшие представители российских кадет. И это невзирая на то, что в течение ряда лет они были лишены и нормальной корпусной жизни, и влияния семьи.

Это последнее обстоятельство очень остро чувствовалось и в среде кадет в Сараеве, особенно в течение первых лет, когда большинство или вообще не знало о судьбе их семейств, или имело родных в других странах. Это приводило к тому, что лишь очень мало кадет имели возможность уезжать к своей семье на время летних каникул и большинству приходилось оставаться в корпусе, который и в этом вопросе также проявил к кадетам много внимания и заботы. С целью заполнить летний досуг, устраивались частые прогулки и экскурсии в окрестности, а с 1923 года Державная комиссия стала предоставлять корпусу особые средства для более дальних и продолжительных экскурсий.

Ежегодно устраивалось от 30 до 35 поездок, длившихся от 1 до 14 дней, а одна из них, в 1928 году, продолжалась даже 25 дней. Особенно интересными были экскурсии в города Яйце, Дубровник, Котор, Цетинье, во время которых поднимались на горные высоты, осматривали пещеры, водопады, знакомились с промыслами, заводами и историческими памятниками, как местными, так и связанными с именем России. Незабываемое впечатление произвел осмотр Цетинье, где сохранилось здание нашего посольства и где все напоминало о Великой России: и двуглавые орлы на кованых железных воротах и над входом, и вензель покойного Государя в вестибюле, и Царские портреты в зале, и иконостас и церковь Русского Цетиньского института в одной из дальних комнат, все в этом доме дышало памятью о прошлом нашей Великой Родины.

Дальние экскурсии совершались по железной дороге по льготному тарифу, в особо предоставленных вагонах. Военные и гражданские власти шли широко навстречу во всех вопросах, касавшихся ночлега и питания; нужно также отметить радушное и хлебосольное отношение крестьян во всех местах, где побывали кадеты. Все это превращало поездки в сплошной праздник и оставляло у всех участников незабываемые впечатления. Во время этих поездок велись дневники и составлялись журналы и альбомы фотографий, которые потом передавались в корпусной музей. Кадет сопровождали обычно сам генерал Адамович и некоторые воспитатели, а иногда кто-либо из преподавателей.

Все такие дальние поездки были возможны до тех пор, пока корпус располагал для них особыми средствами. Но в связи с постоянным сокращением смет эти ассигнования также подвергались уменьшению, а к концу пребывания в Сараеве совершенно прекратились и далекие экскурсии уже больше не совершались. Но не только в этом вопросе, но также и в других, гораздо более важных, судьба корпуса и условия его существования в Югославии все время зависели от целого ряда очень сложных обстоятельств, менявшихся все время, особенно после падения Крыма и окончания Гражданской войны на Юге России.

Первоначально корпус был подчинен Главному Командованию и сносился с Севастополем через его представителя, генерала Лукомского, находившегося в Константинополе, и через нашего военного агента в Королевстве, которым были последовательно генерал-майоры Артамонов, Потоцкий[649] и полковник Базаревич[650]. С 19 апреля 1922 года Русская Военная миссия была расформирована, и корпус по своим делам должен был обращаться в Высший совет по делам Военно-Учебных заведений при Российской миссии в Белграде, во главе которой стоял В.Н. Штрандтман. Но к началу ноября 1922 года положение переменилось и все русские учебные заведения были по учебным вопросам подчинены Министерству просвещения, а по финансовым и административным – Временному совету по делам русских учебных заведений при Державной комиссии. С августа 1922 года в учебный курс корпусов был введен 8-й класс, с целью обеспечить кончающим корпус возможность свободного продолжения образования в высших учебных заведениях Королевства. Но этот больной вопрос был окончательно разрешен лишь в июле 1923 года, и корпус получил право выдавать аттестаты зрелости, которые приравнивали 8-классный курс корпуса к курсу реальных училищ Королевства.

Одновременно с введением 8-го класса во всех классах было увеличено количество уроков сербского языка и введены уроки истории и географии Королевства. Нужно в то же время добавить, что в среде сербов было настолько велико стремление отдавать своих сыновей в русские корпуса, что Министерство просвещения было принуждено в 1926 году прекратить этот прием и требовать от своих граждан получения особого разрешения, которое выдавалось с трудом.

Не ограничиваясь только учебной программой, корпус обращал большое внимание на организацию среди кадет разнообразных кружков, позволявших им знакомиться с вопросами, не входившими в программу. Особенную известность получил Константиновский литературно-художественный кружок с секциями – литературной, драматической и художественной. Кружок этот занял в корпусе настолько видное место, что его деятельности посвящена особая глава в конце настоящего очерка.

Почти одновременно, начиная с 1923/24 учебного года, в корпусе стали возникать и другие кружки, к которым кадеты отнеслись с большим интересом. В течение пребывания корпуса в Сараеве сформировалось еще 8 кружков: любителей астрономии, спортивные кружки «Бэдмингтон» (теннис для зала) и «Пинг-понг», Чигоринский шахматный, музыкальный, любителей природы, французского языка и сокольской гимнастики. Гимнастический кружок, подготавливая инструкторов для корпусных гимнастических команд, много способствовал развитию этого вида спорта в корпусе. Ввиду того влияния, которое кружок оказал на воспитание кадет за все время существования корпуса, о его деятельности сказано более подробно ниже, в отдельной главе.

Одновременно с развитием кружков в корпусе были устроены классы ручного труда, имевшие целью не только заполнить досуги кадет, но и дать им возможность получить прикладные знания, которые могли бы обеспечить в будущем верный заработок. Классы эти были созданы по инициативе инспектора, полковника В.А. Розанова, при помощи офицеров-воспитателей, ставших во главе их. Раньше всех, с июля 1920 года, был организован переплетно-картонажный класс, под руководством подполковника М.А. Левитского, а после 1924 года полковника А.Н. Азарьева[651]. В сентябре того же года был открыт сапожный класс, с руководителем капитаном С.Н. Прибыловичем[652], а 7 декабря столярный, под руководством полковника С.К. Орлицкого. В марте 1922 года к ним прибавился слесарный класс полковника Н.В. Волкова.

Все четыре класса обслуживали, насколько возможно, нужды корпуса. Обучение в них производилось по особым программам, по выполнении которых кадеты получали вознаграждение за их работы для корпуса. Половина такого вознаграждения зачислялась на текущие расходы кадета, а другая записывалась в особый фонд, который он получал при оставлении корпуса. В начале 1925 года классы ручного труда были преобразованы в мастерские, получив преимущественно практическое и хозяйственное назначение.

Развитие интереса к работе кружков и к прикладным знаниям позволило корпусу, в течение 1921–1924 годов, принять участие в 4 выставках: две из них имели место в Сараеве, в сентябре 1921 года и в июне 1924 года, под названиями – 1-я и 2-я Босно-Герцеговинские ремесленно-промышленные выставки. На второй из них корпус получил за свои экспонаты золотую медаль. Другие были организованы в Белграде, в апреле 1922 года и с конца августа по 14 сентября 1924 года, под названиями 1-я и 2-я выставки работ русских беженцев. Корпус экспонировал на них учебные работы, изделия классов ручного труда и рисовального, скульптуры и работы кружков и фотографического кабинета.

Была также 13 и 14 марта 1926 года устроена выставка работ и достижений в здании корпуса, которую пришлось повторить через неделю, по усиленным просьбам сараевской общественности. За оба раза выставку посетило свыше 1800 лиц, начиная с высших представителей местного духовенства, военного командования и учебных заведений и кончая простыми жителями города, всех слоев населения. Успех выставки был очень велик, и местная печать уделила ей большое внимание и дала отзывы в самых лестных выражениях.

Уклад внутренней жизни в корпусе почти полностью соответствовал порядкам в старых русских корпусах, хотя с течением времени, по целому ряду причин, о которых частично уже говорилось выше, происходили некоторые перемены во внутреннем устройстве. В 1920 году штаты корпуса были рассчитаны на 500 кадет, разбитых на 4 роты и выпускной взвод. Этот взвод состоял лишь из одного 7-го класса, а 1-я рота из одного 6-го класса. С отъездом 1-го выпуска в Крым выпускной взвод был упразднен и в состав 1-й роты вошел лишь один 7-й класс. Ввиду невозможности разместить в здании более 300 кадет, 4-я рота была уничтожена и корпус был сведен к трем ротам, причем начиная с осени 1921 года 1-я рота состояла из 6-го и 7-го классов, 2-я рота из 4-го и 5-го, а 3-я рота из 1, 2 и 3-го.

Для сохранения памяти о корпусах, из которых был создан Русский кадетский корпус, с 1923 года были установлены ротные праздники: 1-й роты – 19 декабря, в день святого Николая Чудотворца, в память праздника Полоцкого корпуса; 2-й роты – 23 декабря, в день основания Киевского корпуса, когда служился молебен святому Равноапостольному Князю Владимиру, во имя которого была освящена церковь Киевского корпуса, и 3-й роты – 24 мая, в день святых Кирилла и Мефодия, в память праздника Одесского корпуса. Иконы этих святых, в художественных киотах, находились в ротных помещениях и были созданы трудами корпусных офицеров, так же как иконы и большинство имущества корпусной церкви, освященной во имя святого Благоверного Князя Александра Невского.

Его имя вошло в жизнь корпуса с первого же года. Как уже было сказано, корпусной праздник был установлен 6 декабря, в день памяти его погребения во Владимире. Знак корпуса, для ношения на груди или в петлице, установленный 29 мая 1926 года, представлял собой четырехконечный крест, формы и цвета ордена Святого Александра Невского; этот знак был утвержден ко времени окончания корпуса VI выпуском, первым отказавшимся от выпускных жетонов и выразившим желание установить единый знак для всех выпусков. Звезда этого же ордена была с сентября 1923 года центральным мотивом корпусной печати. Большие кресты такого же вида, как и знак корпуса, были на надгробных плитах корпусного участка Сараевского кладбища, о котором более подробно будет сказано ниже.

С октября 1924 года в корпусе стала вводиться новая программа, выработанная на съезде в Белграде, и можно сказать, что одновременно с этим стало чувствоваться стремление Державной комиссии создать положение, которое можно было назвать медленным умиранием корпуса. По мере продвижения программы по классам из года в год, один за другим отпадали младшие классы, ввиду полученного распоряжения прекратить прием в 1-й класс. Таким образом, к 1929/30 учебному году корпус не имел четырех младших классов, что автоматически вызвало прекращение существования 3-й роты. Июль и август 1929 года были критическими в жизни корпуса. Решался вопрос, сохраниться ли ему или быть поглощенным другими учебными заведениями.

В защиту корпуса раздались голоса и русских, и югославских видных представителей общественности, и, наряду с отдельными письмами, Державной комиссии были адресованы резолюции Общего собрания Русской Колонии города Сараева и Обращение сараевской общественности, подписанное митрополитом Дабро-Босанским, директорами местных школ и училищ и другими высшими чинами администрации и деятелями культуры. Но только при содействии старого друга корпуса, генерала Хаджича, и волею Короля Александра I корпус был сохранен, хотя ему пришлось покинуть Сараево, так как занимаемое здание должно было быть передано Военному министерству. Корпус был переведен 1 сентября 1929 года в Белую Церковь, в здание Крымского кадетского корпуса, приняв в свой состав 114 кадет и часть чинов персонала этого корпуса. В этом же, 1929 году были снова открыты 1, 3 и 4-й классы.

Отъезд корпуса из Сараева произошел в обстановке исключительной теплоты и сердечности, проявленными местным сербским обществом и русской колонией. На корпусном участке кладбища 31 августа была отслужена панихида, последняя перед отъездом. 1 сентября в корпусе был отслужен торжественный напутственный молебен, после которого представители местного общества и различных его организаций произнесли прочувственные речи и вручили директору ценные знаки внимания на память о Сараеве. Русская колония благословила корпус Иверской иконой Божией Матери в красивом киоте и поднесла русский национальный флаг на древке с копьем и с дарственной надписью на медной скобе. Этот флаг был директором передан кадету Савиничу, с производством его в вице-унтер-офицеры (будущий вице-фельд. X выпуска). Другие подарки и адреса были поднесены от всех русских организаций города Сараева и Босанской области.

5 сентября корпус в наличном составе выступил из казармы, в которой провел почти 9¹/₂ лет, и, в сопровождении оркестра Босанской дивизии, прибыл на вокзал. Там собралось все Сараево, во главе с митрополитом Дабро-Босанским Петром, командующим армией генералом Калафатовичем и начальником дивизии, весь генералитет, великий жупан, начальник города, офицеры, представители организаций, русская колония и другие лица. После речей и благословения митрополита под звуки оркестра поезд отошел от станции. Минута была очень торжественная и трогательная. На следующий день корпус прибыл в Белую Церковь и разместился в своем новом помещении.

За время своего пребывания в Сараеве, то есть с июня 1920 года по сентябрь 1929 года, Русский кадетский корпус сделал 9 выпусков и из его стен вышли в жизнь 418 кадет с аттестатами за 7 или за 8 классов. За эти годы корпус преодолел неисчислимые затруднения, но был достойным представителем Великой России в далекой Боснии, как это заповедал генерал Врангель в своем приказе в 1920 году. Горько сознавать, что в настойчивой борьбе против корпуса главные удары наносились ему руками некоторых русских же недоброжелателей, так до конца и не сумевших ничего понять и ничему не научиться за годы Российской трагедии.

Первый русский кадетский корпус в Белой Церкви

В начале августа 1929 года стали известны предварительные предположения о соединении Крымского и Русского кадетских корпусов в один, с расположением в Белой Церкви, на базе сохраняемого Крымского корпуса. Но вскоре обстановка неожиданно изменилась, и к концу месяца стало известно, что существующие в Югославии три русских корпуса – Крымский, Донской и Русский – подлежат сведению в два корпуса. Один в Белой Церкви, с наименованием «Первый Русский кадетский корпус» и с сохранением формы Русского корпуса (Сараево), а другой в Горажде, под названием «Второй Русский Донской Императора Александра III кадетский корпус», с сохранением формы прежнего Донского корпуса.

Прибытие в Белую Церковь кадет и чинов персонала Русского корпуса из Сараева состоялось 6 сентября 1929 года, и к ним были добавлены часть персонала и кадет Крымского кадетского корпуса, от 3-го до 8-го классов. Остальные были влиты в Донской корпус; директором в Белой Церкви остался генерал Адамович.

В очень тревожной и напряженной обстановке начала налаживаться жизнь корпуса на новом месте. Нелегко было успокоить враждебное отношение одной группы кадет к другой, но и это постепенно сглаживалось. Наступил новый период в жизни корпуса, но жизнь продолжала течь по своему давно установленному руслу, и некоторые факты, явления в его жизни из года в год регулярно повторялись.

В канун корпусного праздника, 5 декабря 1929 года, неожиданно корпусу было приказано построиться в Полоцком коридоре после окончания уроков. Все роты с офицерами-воспитателями выстроились, напротив, вдоль стены и в нишах окон, стояли преподаватели. Из кабинета, в конце коридора, вышел директор, генерал-лейтенант Адамович, сопровождая внучку Великого князя Константина Константиновича, княжну Наталию Багратион-Мухранскую, воспитанницу Донского Мариинского института. Во второй паре шли начальница института Н.В. Духонина в сопровождении кадета 6-го класса князя Теймураза Багратион-Мухранского, внука Великого князя. Обойдя строй, директор прочитал полученную им из королевского дворца телеграмму о том, что Король Александр I пожаловал корпусу шефство Великого князя Константина Константиновича. Произнеся соответствующую речь, директор провозгласил здравицу за Короля и присутствующих внуков Шефа. После этого поротно заведующий обмундированием, полковник Петров, выдал всем кадетам заранее приготовленные новые погоны с вензелем Великого князя. На всенощной и заре с церемонией в канун праздника г.г. офицеры и кадеты уже были в новых погонах. С этого дня корпус получил наименование «Первый Русский Великого князя Константина Константиновича кадетский корпус», а первая рота стала именоваться ротой Его Высочества.

Состоявшиеся перемещения не избавили корпус от тягостного вопроса о дальнейшем существовании; в конце 1932/33 учебного года были получены известия о том, что Военному ведомству нужна казарма «Краля Петра» в Белой Церкви, занятая корпусом. Стало известным, что корпус предположено закрыть, путем перевода его в Горажде и слияния с Донским корпусом, размещение которого в Горажде было во всех отношениях, кроме климатического, более чем неудовлетворительным.

Только личное повеление Короля Александра о сохранении за корпусом в Белой Церкви занимаемой им казармы на все время существования спасло его от закрытия. Но в 1935 году, из-за сокращения средств Державной комиссии, был закрыт младший класс и над корпусом снова нависла угроза медленного умирания. Заступничество ряда лиц и обращение к правительству и к Державной комиссии многих русских организаций сохранили корпус от гибели; в 1938/39 учебном году был восстановлен отсутствующий 4-й класс, после чего корпус снова стал учебным заведением с полным числом в 8 классов, разбитых на три роты.

Здание корпуса

Расположение в Белой Церкви оказалось более удобным, чем в Сараеве. Здание было трехэтажное, вытянутое в одну линию. При выходе из вестибюля – парадная лестница, направо и налево коридоры, обращенные в столовые. Направо столовая 2-й и 3-й рот – «Коридор Владикавказский», с надписью на таблице цвета этого корпуса. Стены полны фотографий, среди которых коллекция редких снимков коронации Императора Николая II; вдали, на возвышении, икона-складень святого Николая Чудотворца, старинной работы. Из коридора направо первая дверь – вход в парадный зал корпуса. В нем большое впечатление производила картина Кремля, талантливо исполненная кадетом Крымского корпуса Евг. Прудковым; она находилась на раздвижной деревянной стене, которая в обычное время закрывала корпусную церковь. Против нее, в противоположном конце зала, находилась постоянная сцена, у которой весь плафон был разрисован иллюстрациями к русским сказкам, также работы крымского кадета барона Корфа. На стенах зала портреты наших Монархов, Короля, Шефа корпуса, героев 1812 года, генерала Врангеля и двух директоров, генерала Римского-Корсакова и Адамовича, добавленного после его кончины в 1936 году. Большинство этих портретов было работой самих кадет.

По выходе из зала, направляясь к парадной лестнице, посетитель проходил мимо картины, изображавшей здание Владикавказского корпуса, а дальше на стенах портреты Российских Царей и Императоров и, среди других изображений, рисунки зданий Киевского и Одесского корпусов. В среднем этаже находилось помещение роты Его Высочества и в коридоре была надпись «Полоцкий коридор», а на стенах опять много картин, портретов и гравюр. На 3-м этаже, в «Киевском коридоре», было помещение 2-й роты, а в «Одесском коридоре» – 3-й роты. Внизу, в «Полтавском коридоре», столовая 1-й роты и вход в музей, в лазарет и в гимнастический зал. Повсюду опять портреты, картины и надписи, напоминающие о России и производившие такое сильное впечатление, что все посетители единодушно называли корпусное здание подлинным «уголком России».

Большие изображения зданий кадетских корпусов, а также девизы, надписи и различные эмблемы, художественно исполненные на стенах, были нарисованы кадетами разных выпусков, Н. Максимовым, Г. Казнаковым, А. Родзевичем, В. Гридиным, И. Свидерским и другими.

Музей корпуса

Одним из явлений, заслуживавших особого внимания, был в корпусе музей, основанный еще в Сараеве, 3 сентября 1923 года, и значительно разросшийся после переезда в Белую Церковь. В день основания генерал Адамович в приказе по корпусу объявил в следующих словах о задачах и целях музея: «…Основная задача музея: собирать все вещественные признаки жизни Русского, Киевского, Одесского и Полоцкого корпусов и сохранять таковые же памятки, переданные Сибирским и Хабаровским корпусами. Сверх того, в особых отделах музея должны собираться памятки, относящиеся к Августейшему генерал-инспектору и Главному начальнику военно-учебных заведений Великому князю Константину Константиновичу и ко всем Русским военно-учебным заведениям (кадетским корпусам и военным училищам), а также русские медали, монеты и знаки – денежные, почтовые, орденские и т. п…»

Тем же приказом был назначен первым хранителем музея подполковник М.А. Левитский. Спустя три месяца, в канун корпусного праздника, музей был открыт. Был отслужен торжественный молебен с водосвятием, и после этого всем присутствовавшим было предложено осмотреть все собранное в скромных витринах.

Вначале не было подразделения предметов на отделы и вклады зачислялись в опись под общими порядковыми номерами. Но спустя короткое время, особенно с 1929 года, совпавшего с переездом корпуса в Белую Церковь, наступило значительное расширение музея и возникла необходимость подразделения его на отделы и составления полной систематической описи. Работа эта была начата в июле 1931 года, и к марту 1932 года был закончен карточный каталог и все предметы, под номерками, были распределены по следующим отделам: I. Шефский. II. Жизнь корпуса в иллюстрациях. III. Связь с жизнью г. Сараево и ее русской колонией. IV. Связь с жизнью г. Белая Церковь и ее русской колонией. V. Экскурсии, слеты, поездки, прогулки. VI. Архив музея. VII. Библиотека музея. VIII. Разные работы кадет. IX. Княже-Константиновцы. X. Ордена, медали, знаки, печати, имеющие отношение к корпусу. XI. Ордена, медали, знаки, печати общего значения. XII. Российские монеты. XIII. Российские денежные и почтовые знаки. XIV. Генерал Врангель. XV. Русский военный отдел. XVI. Зарубежные военно-учебные организации. XVII. Главное управление военно-учебных заведений.

Помимо перечисленных, были неномерованные отделы каждого, представленного в музее, кадетского корпуса и военного училища. В июне того же года генералом Адамовичем была составлена систематическая опись музея, которая в марте 1933 года была выпущена особым сборником, под названием «Четвертая кадетская памятка – «Опись музея». К этому моменту музей насчитывал уже до 3000 предметов.

Первоначальное разделение музея на 17 отделов скоро оказалось недостаточным, ввиду почти безостановочного прибавления новых предметов, среди которых многие имели большую историческую ценность, как, например, стол и скамья, за которыми был убит генерал Корнилов, переданные из архива армии Юга России, в числе других реликвий. В музей нельзя было зайти на короткое время и нельзя было просто бегло ознакомиться со всем, что в нем было выставлено, – для этого нужны были часы. Перечисляя лишь наиболее примечательные и ценные предметы и реликвии, необходимо указать, что в музее хранилось 95 старых знамен Императорской армии и принадлежностей к ним, в том числе 7 знамен Суворовских полков. Кроме того, были знамена Полоцкого, Симбирского и Сумского корпусов и, в особом медальоне, две частицы знамени Владимирского Киевского кадетского корпуса. Полоцкое знамя ежегодно выносилось на молебен в день корпусного праздника, а в канун праздника Полоцкого корпуса и роты Его Высочества переносилось в роту, где оставалось до вечера дня праздника 6 декабря. Знамя Сумского корпуса помещалось в корпусной церкви как запрестольный образ, а знамя Симбирского корпуса, бывшее запрестольным образом в Сараеве, хранилось в музее.

В музее имелось много вещей, принадлежавших Императору Александру II, его перчатки, очки в футляре, письма и автографы, а также автографы, письма и надписи на разных документах, сделанные рукой Высочайших Особ – Императоров Николая I, Александра III и Императрицы Александры Феодоровны, Великих князей и княгинь, и много памяток бесконечного внимания к корпусу Короля-Рыцаря Александра I. После погребения генерала Врангеля в музей были переданы его оружие, обмундирование, предметы, связанные с памятью о нем, ленты от венков, арматуры и доски, возложенные на его гробницу. После смерти генерала Адамовича в музей поступило много предметов, принадлежавших ему и напоминавших о его жизни и деятельности, собранные в отдельной витрине и составившие особый отдел. Помимо этого, хранились автографы видных деятелей зарубежной России – генерала Врангеля, генерала Кутепова, митрополита Антония, писателей Бунина, Чирикова, ученого Кизеветтера и др. Такое расширение музея, вызвавшее создание добавочных отделов, довело его к 1940 году до 4000 предметов и превратило в наиболее обширное и ценное собрание во всем зарубежье. Музей имел громадное воспитательное значение и вызывал со стороны кадет бережное и любовное отношение.

Подполковник Левитский оставался его хранителем до июня 1937 года. После него должность эту занимал полковник А.Н. Азарьев до октября 1938 года, а потом полковник П.В. Барышев, до конца существования корпуса. Помощниками хранителя музея были ежегодно назначавшиеся кадеты, во главе с вице-фельдфебелем очередного выпуска. Музей был широко открыт для осмотра всем желающим, и дежурившие в нем кадеты давали посетителям подробные объяснения о всех предметах, которые в нем были выставлены.

Корпусная церковь

С переходом в Белую Церковь все богослужения стали совершаться в постоянной церкви, устроенной Крымским корпусом и освященной при создании в память святых Равноапостольных Константина и Елены, с иконостасом работы крымских кадет Титова и Прудкова. Переносный иконостас, созданный в Сараеве и перевезенный в Белую Церковь, был сохранен и размещен в алтаре. Как уже было сказано, в обычное время церковь закрывалась раздвижной деревянной стеной, на внешней стороне которой было художественное изображение Московского Кремля. По боковым стенам зала помещались траурные доски с именами скончавшихся кадет и служащих корпуса. В 1929/30 году были сооружены художественной работы св. Плащаница и покровы.

Среди икон, утвари и другого церковного имущества многое принадлежало раньше частям Императорской армии и старым кадетским корпусам. Так, например, икона Спасителя и Тихвинской Божией Матери с царских врат церкви Киевского кадетского корпуса, походные складни некоторых пехотных полков, нагрудная икона знаменщика 13-го стрелкового полка, благословение Императора Николая II при отправлении полка на войну с Японией; кроме того, из церковного имущества 1-го Сибирского и Хабаровского корпусов поступили иконы, складни, облачения и предметы церковной утвари, вывезенные и сохраненные кадетами этих корпусов при всех эвакуациях. Особо следует упомянуть о напрестольном Евангелии в серебряном позолоченном окладе, пожертвованном Сибирскому корпусу омским городским головой Ф.М. Кирилловым в 1852 году, а также большой складень с иконами очень старой работы, о чем можно было судить по надписям под ними, причем под правой иконой имелось указание на то, что ризы были построены в 1805 году иждивением Сибирского казацкого войска.

От Хабаровского корпуса, помимо иерейских облачений и священных сосудов, поступили иконы, среди которых были особо почитавшиеся иконы Спасителя и Апостола Филиппа, а также икона Албазинской Божией Матери, поднесенная городом Хабаровском Великому князю Константину Константиновичу и оставленная им на хранение в корпусной церкви. Эти две последние иконы сохранялись в корпусном музее.

По закрытии в 1933 году Донского корпуса в Горажде корпусной церкви были переданы большой серебряный позолоченный крест и складень, принадлежавшие до революции некоторым Сибирским стрелковым полкам, а также икона Воскресения Христова, со вделанной частицей Гроба Господня – благословение патриарха Иерусалимского Дамиана Донскому кадетскому корпусу, совершившему из Египта паломничество в Иерусалим. Этот краткий перечень показывает, что многие иконы и предметы церковной утвари представляли собой исторические реликвии большого значения, дополняя церковное убранство, созданное уже в зарубежье кадетами и офицерами Русского и Крымского кадетских корпусов.

Наиболее долголетним настоятелем корпусной церкви и законоучителем был протоиерей отец Сергий Троицкий, занимавший это место с основания корпуса в Сараеве до 1 сентября 1931 года, скончавшийся в 1934 году и погребенный в Панчеве. После него настоятели церкви несколько раз менялись, причем некоторые оставались меньше года. В числе настоятелей в разное время были протоиереи отец Н. Софийский, отец Ф. Жолткевич, отец И. Федоров, профессор отец Г. Флоровский, отец И. Гондурин, иеромонах отец Антоний Барташевич, ныне архиепископ Женевский и Западно-Европейский. В церкви всегда пел кадетский хор – подробное описание находится в главе о музыкальной жизни корпуса.

Начиная с 1929 года последовали одно за другим печальные события, когда корпусу пришлось участвовать в погребении выдающихся деятелей Югославии и русской эмиграции. 6 октября 1929 года 55 кадет с оркестром, во главе с директором и 4 воспитателями, приняли участие в погребении в Белграде праха Главнокомандующего, генерала П.Н. Врангеля, безвременно скончавшегося в Брюсселе. 9 октября 1934 года пришло неожиданное горестное известие об убийстве во Франции Короля Александра I, которому русские корпуса были так обязаны за его неизменно благожелательное отношение к их судьбе и нуждам. В день погребения, 18 октября, в Белград была отправлена делегация от корпуса в составе 24 кадет, директора и 2 воспитателей, которая возложила на гроб Короля венок от имени корпуса. В самом корпусе была отслужена торжественная панихида и было устроено траурное собрание, посвященное памяти Короля. Два года спустя, 22 мая 1936 года, делегация из 74 кадет с тремя офицерами и с настоятелем корпусной церкви совершила паломничество на Опленац для поклонения гробу Короля и возложила на него икону-складень святого Александра Невского.

На престол Королевства Югославии вступил старший сын погибшего Короля, Его Величество Король Петр II; 10 октября 1934 года в корпусе была совершена церемония приведения к присяге служащих корпуса на верность службы. Король Петр II продолжил благожелательное отношение к корпусу, но ничто уже не могло сравниться с теми знаками внимания и отзывчивости, которые оказывал корпусам так трагично погибший его отец.

Прошел лишь год с этих дней, и здоровье директора, генерала Адамовича, настолько пошатнулось, что 19 октября 1935 года ему пришлось оставить корпус и отправиться в Панчевский госпиталь для лечения, оставив исполнять обязанности директора полковника В.А. Розанова, инспектора классов. Спустя короткое время генерал Адамович был перевезен в Котор, но это ухудшило его здоровье, и в середине декабря его перевезли в Сараево, в военный госпиталь, где он и скончался 22 марта 1936 года и был похоронен на кадетском участке кладбища, среди могил дорогих его сердцу кадет, офицеров и преподавателей корпуса, скончавшихся за время пребывания в Сараеве.

После кончины генерала Адамовича исполняющим обязанности директора временно был полковник В.А. Розанов, инспектор классов. Его сменил 2 августа 1936 года, в качестве временно исполняющего должность, генерал А.Г. Попов, служивший в корпусе штатным преподавателем. Державная комиссия утвердила его в этой должности с 1 сентября 1936 года, и он оставался на этом посту до последнего дня существования корпуса, с которым и покинул территорию Югославии буквально в последнюю минуту, перед занятием красными города Белая Церковь 10 сентября 1944 года в конце Второй мировой войны.

Корпусное хозяйство, внутренняя жизнь

и распорядок дня в корпусе

После перехода в Белую Церковь корпус принял от закрытого Крымского корпуса организованное им домашнее хозяйство, которое явилось существенным подспорьем для улучшения кадетского стола. Но к сожалению, его пришлось уничтожить в 1936 году по требованию местного военного начальства, так как по закону запрещалось содержание домашней птицы и животных в местах расположения казарм, где как раз находилось здание корпуса. Но осталась отлично поставленная хлебопекарня для черного и белого хлеба, более высокого качества и более дешевого, чем в городе. В корпусе имелась хорошо оборудованная баня; был устроен по зданию свой водопровод, в то время как в городе его у жителей не было.

Корпусной лазарет был рассчитан на 23 кровати; заразные больные направлялись в местную городскую больницу, а для хирургического вмешательства – в Панчевский госпиталь. Санитарную часть корпуса обслуживал врач и два фельдшера, но в связи с сокращением средств остался лишь один, а с 1936 года его заменила сестра милосердия. Врачами были последовательно доктора А.С. Долматов, А.И. Стоянов, В.И. Алферов и Н.А. Юркевич.

Нужно также отметить большое расширение библиотек и склада учебных пособий. К 1940 году количество книг фундаментальной библиотеки достигло цифры в 4260 экземпляров, а ротные, лазаретные и воспитательного чтения, вместе взятые, около 2760 экземпляров, к которым нужно прибавить еще 1426 книг на французском, немецком и сербском языках, находившихся в распоряжении соответствующих преподавателей. Склад учебных пособий к тому же времени насчитывал до 8000 учебников и около 214 карт и картин в красках по истории и географии, причем многие карты были сделаны самими кадетами. Учебники выдавались кадетам из расчета одной книги на двух кадет.

Распорядок дня в корпусе в будние дни был таков: подъем в 6 часов утра, после этого гимнастика, молитва, утренний чай и утренние занятия. Первые четыре урока, по 40 минут каждый, длились до 11.25 часов утра, потом был обед, а после него еще два урока до 2 часов дня. Остальное время было занято рисованием, уроками пения, гимнастикой и строем с перерывом на дневной чай в 4 часа дня. Вечерние занятия для приготовления уроков занимали около 2 часов; ужин был в 7.25 часов вечера, после чего была вечерняя заря и молитва. Укладка спать 2-й и 3-й рот происходила в 9.30 часов вечера, а 1-й роты – в 10 часов.

По воскресеньям и праздникам подъем происходил в 7 часов утра, и перед литургией около часа с четвертью отводилось для утренних занятий. В будние дни уроки занимали в среднем до 36 часов в неделю. Начиная с 1933/34 учебного года был введен латинский язык, для уравнения программы с реальными гимназиями Королевства.

Питание кадет производилось четыре раза в день – утром и в 4 часа дня, чай с белым хлебом, причем три раза в неделю добавлялись или колбаса, или масло. Обед состоял из двух блюд: суп или борщ, а на второе мясное блюдо. Ужин был из одного горячего блюда, почти всегда с мясом, и чай с хлебом. На Пасху и на Рождество устраивался особый праздничный стол по русским обычаям, со всеми русскими традиционными кушаньями. Больные в лазарете и слабые здоровьем получали по предписанию врача дополнительное питание, но на все это никаких особых средств не отпускалось, и корпусу приходилось делать это своими силами.

Финансовое положение корпуса было неодинаковым в разные периоды времени, а с переходом в ведение Державной комиссии подвергалось безостановочным сокращениям и изменениям. Постоянное сокращение отпуска средств из государственной казны на поддержание русских беженцев повлияло и на уменьшение ассигнований на корпус. В этом вопросе не могло быть места жалобам или недовольству со стороны русских, так как нельзя забывать, что Югославия была единственной страной в мире, действенно и по-братски помогавшей русским беженцам в течение долгих лет. Но время шло, и после первых лет полной необеспеченности наступило постепенное улучшение материальных условий жизни беженцев, что позволило переводить часть кадет на положение своекоштных, с оплатой их содержания полностью или частично родителями, хотя, к сожалению, эта плата не всегда поступала вовремя.

Это не разрешало все вопросы, связанные с ведением такого сложного хозяйства, каким было корпусное; мало было кормить и одевать кадет, нужно было содержать в чистоте и опрятности помещения, оплачивать кухонную прислугу, отопление и освещение, лечить заболевающих, оплачивать персонал, приобретать учебные принадлежности, иными словами, заботиться о многих вещах, которых не знали рядовые беженцы, получавшие помощь от правительства или имевшие службу или работу. Нужно преклониться перед самоотверженной работой корпусного персонала, который вынес на своих плечах всю эту борьбу за сохранение этого уголка России в течение столь долгого времени. И в еще большей степени нужно подчеркнуть отзывчивость и предупредительность сербского общества, которое помогало корпусу побеждать все затруднения и поддерживало его в течение всего его существования.

Частые изменения в сметах, их постоянные сокращения, закрытие младших классов и их восстановление через некоторое время – все это отражалось на составе чинов персонала, который вынужденно подвергался также сокращениям и переводам с одной должности на другую. Просматривая список персонала ко дню 20-летнего юбилея корпуса в 1940 году, видно, что из 39 имен можно отметить лишь 9 лиц, прослуживших без перерыва все 20 лет, от дня сформирования и кончая днем юбилея; из них 6 лиц из состава персонала в Сараеве и 3 из состава Крымского корпуса.

Нужно признать, что, принимая во внимание состав корпуса в 300 кадет, количество чинов персонала было чрезвычайно мало, что вызывалось ограниченными средствами, которыми располагал корпус.

Оценка знаний, производства, премии и награды

В первые годы пребывания корпусов в Югославии оценка знаний по русскому обычаю производилась по 12-балльной системе, но по требованию Министерства просвещения она была вскоре заменена 5-балль-ной, по примеру всех учебных заведений Югославии. Как и в старых корпусах в России, в Русском корпусе происходило ежегодно производство лучших по успехам кадет в звания вице-фельдфебеля и вице-унтер-офицеров. Разница была лишь в том, что в старых корпусах число произведенных соответствовало строевым должностям, но в Русском корпусе этот порядок не соблюдался и производство получало значительно большее количество кадет, на основании их среднего балла и оценки поведения. Отличные успехи в науках награждались занесением имени и фамилии на мраморные доски.

Помимо мер поощрения, принимавшихся в самом корпусе, Учебным советом Державной комиссии, некоторыми русскими организациями и отдельными лицами, русскими и сербами, были учреждены с 1928-го по 1935 год различные премии за лучшее учение в русской средней школе и за лучшие сочинения по литературе или на исторические темы. Некоторые премии предназначались только для корпуса, другие же присуждались на конкурсе между всеми русскими средними учебными заведениями в Югославии, причем значительное число таких премий пришлось на долю корпуса. Кроме этого, ряд русских организаций за пределами Югославии несколько раз учреждал стипендии для кадет, поступавших в высшие учебные заведения; эти стипендии предоставлялись в распоряжение директора корпуса и присуждались им лучшим по успехам, причем в некоторых случаях предпочтение отдавалось тому из лучших, чье материальное положение не могло быть обеспечено его семьей.

Выпускные кадеты и заботы об экипировке выпусков

Это был очень сложный вопрос. После закрытия в Югославии Николаевского кавалерийского училища для выпускных кадет осталась лишь одна возможность получить производство в офицеры, это поступление в Военное Училище Королевства (Война Академия) в Белграде. В первые годы жизни корпуса это было нелегким делом; приходилось прибегать к рекомендациям со стороны сербских семейств, принимавших участие в судьбе того или иного кадета, и это привело к тому, что из первых четырех выпусков в Сараеве только лишь 6 кадетам удалось быть принятыми в Академию и получить производство в офицеры. Но уже начиная с 5-го выпуска, то есть с 1925 года, количество кадет, принимаемых ежегодно в Академию, сильно возросло и в некоторые годы достигало 11–12 человек. Остальные, в своем большинстве, шли в высшие учебные заведения.

Вопрос об экипировке этих последних продолжал оставаться крайне сложным, и на него было обращено самое серьезное внимание. Начиная с 1922 года Державная комиссия отпускала ежегодно по 700 динар на каждого выпускного кадета, а с 1923 года для окончивших 8 классов отпускалось также по 700 динар для покупки белья и обуви, и корпус выдавал им обмундирование и снабжал всеми видами довольствия до конца месяца; поступавшие в университет зачислялись на студенческую стипендию в размере 400 динар в месяц. Окончившие лишь 7 классов получали белье, обувь и костюм из расчета 1500 динар для круглого сироты и по 1000 динар полусироте.

С 1924 года Державная комиссия начала отпускать по 1000 динар на обмундирование каждого оканчивающего как 7, так и 8 классов. Но первый же год показал, что сумма эта совершенно недостаточна; большинство не имело в Югославии никого из близких, но и те, кто имел родителей, часто не могли рассчитывать на их помощь, так как беженцы еще далеко не стали на ноги и многие сами нуждались до крайности. На помощь корпусу и в этом вопросе, как и во многих других, пришло сербское общество города Сараева. На обращение директора к дамам сараевского общества последовало образование дамского комитета помощи, во главе которого встала супруга помощника командующего войсками Сараевской области, сначала г-жа Матич, а позднее г-жа Стойшич. Комитет развил энергичную деятельность, собирая пожертвования и содействуя успеху выпускных вечеров. Пригласительные карточки, а позже и подписные листы сначала рассылались в пределах Королевства, но потом шли и за границу, откуда получалась значительная часть собираемых средств. Одна из таких карточек, в художественно раскрашенном конверте, была г-жой Матич передана военному министру генералу Хаджичу, для вручения Его Величеству Королю Александру. В ответ на это было получено пожертвование в 5000 динар, и Король повторял этот жест до самой своей трагической кончины, причем с 1931 года эта сумма была увеличена до 10 000 динар.

С того же 1931 года Державная комиссия прекратила выдачу 1000 динар на каждого выпускного кадета и вся забота об экипировке выпусков пала исключительно на корпус. Кроме того, после перехода в Белую Церковь пришлось отказаться от устройства особых выпускных вечеров, так как на новом месте они не давали ничего, кроме хлопот и беспокойства. Средства на выпускных кадет стали собираться исключительно по подписным листам, главным образом родителями кадет, а также устройством ежегодной лотереи в их пользу. Значительная доля помощи получалась от целого ряда русских организаций, со всех концов русского рассеяния.

Эта помощь со стороны сербской общественности и русской эмиграции вполне оправдывалась той репутацией культурного «уголка России», которую корпус заслужил за годы своего существования.

В музее корпуса хранились книги почетных посетителей, в которых лица, посещавшие корпус, высказывали свои впечатления о нем, часто в очень восторженных выражениях. Книги эти служили также и для другой цели: в корпусе был заведен порядок, по которому, в день корпусного праздника 6 декабря, в такой книге одним из кадет делался рисунок, отвечавший своим содержанием празднику, главным образом из жизни святого Князя Александра Невского или о корпусной церкви, после чего шли подписи всех посетивших праздник и всех служащих и кадет по классным отделениям. В этой же книге расписывался также и выпуск после «матуры».

За годы пребывания корпуса в Белой Церкви его посетило большое количество видных представителей Зарубежной России, югославских военных кругов и деятелей просвещения и культуры. Все они единодушно отмечали блестящее состояние корпуса и в самых лестных выражениях отзывались об этом «уголке России». Можно было бы дать длинный перечень этих посещений, но, ограничиваясь лишь некоторыми из них, следует упомянуть о приезде 6 мая 1930 года председателя Российского Обще-Воинского Союза, генерала В.К. Миллера, митрополита Антония и, после его кончины, несколько посещений митрополита Анастасия; приезд княгини Татьяны Константиновны, старшей дочери Августейшего Шефа, сын которой был кадетом корпуса, а дочь была воспитанницей Мариинского Донского института, находившегося также в Белой Церкви. Приезд Великого князя Андрея Владимировича, 25 ноября 1936 года, писателя Е. Чирикова, который читал кадетам отрывки из своих произведений, ежегодные приезды представителей Короля, в частности на корпусные праздники и на выпускные вечера, приезды Командующего армией генерала В. Николаевича, также и других представителей военного командования и целого ряда русских и югославских профессоров, высших служащих Министерства просвещения и других видных лиц.

В корпусе устраивалось большое количество лекций, докладов и сообщений на разнообразные национальные, исторические, научные и литературные темы, в которых успешно выступали и сами кадеты, и преподаватели и воспитатели, и приезжавшие писатели, поэты, артисты и деятели науки и просвещения. Даже в те периоды, когда корпус переживал лишения и затруднения, культурная жизнь в нем не останавливалась ни на минуту и кадеты получали целый ряд знаний, выходивших за пределы учебной программы.

Корпусной праздник

День этот был одним из наиболее торжественных в однообразной жизни корпуса, и кадеты ждали его всегда с большим нетерпением. Этот праздник происходил 23 ноября по ст. ст. (6 декабря по н. ст.), в день памяти кончины святого Благоверного Князя Александра Невского, и впервые был отпразднован в Сараеве в 1921 году.

К празднику готовились тщательно и заранее, и он был, действительно, крупным событием в жизни корпуса. Парад, обед с гостями, бал… Было что ждать и было к чему готовиться. Корпусной праздник начинался накануне «Зарей с церемонией». После всенощной, по сигналу «сбор» на вечернюю поверку, весь корпус выстраивался в коридоре 1-й роты. «Заря» – это была внутренняя, семейная, хотя и уставная часть праздника, поэтому приглашенных бывало мало. В большинстве это были старые русские офицеры из города или приехавшие на праздник из других мест.

«Смирно! Равнение направо! Господа офицеры!»

Трудно поверить, что стоит батальон кадет. Гробовая тишина, и лишь слышен знакомый «малиновый» звон директорских шпор… «По ротам, поверка!» – тихо раздается приказание директора; ротные командиры производят поверку и читают приказ по корпусу. После этого оркестр играет корпусную встречу «Наш полк» (музыка К.М. Галковского, слова К.Р., написанные Августейшим поэтом 31 мая 1899 года). После окончания встречи директор вызывает перед строем и производит вице-фельдфебеля и вице-унтер-офицеров, представленных к производству на заседании Педагогического комитета как раз накануне этого дня.

Снова раздаются звуки оркестра, который играет «Зарю». Расписанная для оркестрового исполнения пехотная «Заря» звучит торжественно, и после нее раздаются еще более торжественные звуки «Коль славен…». Когда стихают звуки оркестра, кадеты всем корпусом исполняют песнь Дворянского полка – «Братья, все в одно моленье…», которая пелась в России, в корпусах и военных училищах, в память всех павших за Родину. По окончании этого песнопения церемония заканчивалась пением обычных ежедневных молитв, с полным заупокойным поминанием по синодику. После отбоя кадет разводили по своим ротам, и они укладывались спать, в ожидании завтрашнего праздничного дня.

В день самого праздника даже какао к завтраку проходит незамеченным, настолько приподнято и взволнованно настроение кадет. Церковная служба начинается ранее обычного; дневное расписание сильно нагружено, и день расписан буквально по минутам. В церкви много почетных гостей и приезжих из Белграда, стройно поет кадетский хор. После литургии роты выстраиваются с оркестром на корпусном плацу и, приняв знамя, переходят в манеж, находящийся при здании корпуса. Праздник происходил уже в самом начале зимы, и климат Сараева был таков, что в этот день обычно был или снег, или дождь, поэтому парад на плацу устраивать было нельзя.

Парады в манеже пользовались большой любовью со стороны кадет. Развернутый строй кадет в длинных русских шинелях из серого солдатского сукна. Оркестр с «надраенными» инструментами и фанфарами «в прапорах», и на правом фланге – старое, тяжелое знамя Полоцкого кадетского корпуса. То, что в строю кадетское знамя, пожалованное еще Императором Николаем I в 1845 году, что перед нашим оркестром жалованные юбилейные фанфары 1-го Сибирского Императора Александра I кадетского корпуса, все это делало этот парад в сознании кадет не просто очередным парадом, а звеном в столетней цепи тех парадов, в которых участвовали их отцы и деды, кадеты российских корпусов, в которых они готовились для служения Родине.

У главного входа трубач играет сигнал «смирно» для каждого из прибывающих почетных гостей. При входе директора оркестр играл, как уже говорилось, «встречу» корпуса – «Наш полк», а старейшему русскому офицеру – «встречу военно-учебных заведений». Когда прибывал Командующий 2-й Югославской армией, его встречали звуками Преображенского марша и директор подходил к нему с рапортом. Наконец, раздается особенно надрывный сигнал кадета-трубача. Входит югославский генерал, личный представитель Короля Югославии; оркестр играет «встречу» и королевский гимн, генерал обходит строй и здоровается с кадетами. Это редко делалось по-сербски, словами «Помози Бог, кадети!», и большей частью представитель Короля здоровался по-русски так, как это сделал бы и сам Король. Громовое «Ура!» после ответа кадет сотрясало воздух. После коротких речей и приветствий начинался молебен с выносом знамени к аналою и, наконец, самое страшное – церемониальный марш развернутыми полувзводами. Резко звучал фанфарный марш, и неслышно проходили ряды кадет по влажным опилкам манежа. Разве могут забыться такие минуты?

После парадного обеда – короткое свободное время, в течение которого в том же манеже происходит традиционный парад перед генералом выпуска. Без знамени, без оркестра и без 3-й роты, а затем в отпуск, на баклаву. Пить не полагалось: впереди еще бал, концерт, различные обязанности, представительство…

Гости собираются на бал к 7 часам вечера. Бурно встречаются русские барышни, но их немного, ведь институтки давно уехали… Приходят наши дамы, это 2-я женская гимназия и женское педагогическое училище «Препарандия»; 1-я и 3-я женские гимназии – это не «наши», и из них приходят лишь одиночки. По заведенной традиции, бал начинается с коло. Местные дамы с увлечением танцуют старые танцы – хиавату, паде-спань и все те, которые теперь уже многими позабыты. Наступает концертная часть корпусного бала, которая всегда составлялась из произведений русских композиторов. Волнуются выступающие солисты, но, вероятно, еще больше их волновался капельмейстер-чех, умело управлявший оркестром. Время летело быстро, оживленные веселые пары в промежутках между танцами наполняли буфеты и гостиные, и весь вечер бала оставлял незабываемое воспоминание, и в памяти долго еще звучали красивые мелодии русских вальсов и веселых полек кадетского оркестра.

После переезда корпуса в Белую Церковь корпусные праздники справлялись с такой же торжественностью. В канун праздника, после всенощной и панихиды, весь корпус выстраивался в коридоре роты Его Высочества, имея оркестр на левом фланге. Командиры рот и офицеры-воспитатели находились на правых флангах своих рот, а против строя, вдоль стен и в оконных нишах, становились чины персонала со своими семьями, родители кадет, приезжие гости и делегация от Мариинского Донского института. Прибывшие на праздник бывшие кадеты, окончившие корпус в предыдущие годы, выстраивались на правом фланге роты Его Высочества.

Через несколько минут из своего кабинета, находившегося в южной части коридора, выходил директор корпуса, в сопровождении дежурного по корпусу кадета. Оркестр играл корпусную встречу «Наш полк», и после этого происходило производство и «Заря с церемонией» в той же последовательности и такого же порядка, как это делалось и в Сараеве.

В день праздника, 6 декабря, в корпусной церкви служилась литургия, и после нее адъютант корпуса и знаменщик приносили из музея знамя Полоцкого корпуса, с которым становились у аналоя. К этому времени прибывал представитель Короля, которого встречал директор, и начинался молебен. После молебна знамя относили в музей, на прежнее место, и туда же переходили и королевский представитель, и все гости, которые расписывались в книге почетных посетителей. Пока это происходило, все роты с оркестром выстраивались в роте Его Высочества; старые кадеты строились на правом фланге, гости снова размещались вдоль стен. Из кабинета директора выходил представитель Короля, принимал рапорт директора, обходил строй и передавал кадетам приветствие Короля. После ответной речи директора и прохождения кадет церемониальным маршем, в гимнастическом зале корпуса устраивался для гостей завтрак. Праздник заканчивался вечерним балом, на котором присутствовали все гости и приглашались институтки Мариинского Донского института.

Весь этот день и все моменты праздника являлись крупным и ярким событием в жизни кадет, которое производило на них глубокое впечатление и сохранялось в памяти на долгое время.

Корпусное кладбище

На Сараевском военном кладбище, на участке корпуса, на котором возвышался, как общий памятник, высокий крест розового мрамора, с надписью по-славянски «Мир вам» (Иоанн 20, XIX), 29 августа 1922 года на могилах были поставлены и освящены кресты формы ордена Святого Александра Невского. С 25 августа 1925 года на могилах были установлены бетонные надгробные плиты, цвета розового гранита, с рельефным изображением на них креста ордена Святого Александра Невского и с именами и данными о почивающих под ними. Освящение памятников состоялось 11 сентября, в день Усекновения Главы Иоанна Предтечи; корпус прибыл на кладбище в полном составе, во главе с оркестром, и каждый кадет принес с собой ветку елки и цветы. На торжестве присутствовали все старшие представители местных военных и гражданских властей, председатели всех русских организаций, а также, по наряду коменданта, представители от всех частей и учреждений гарнизона и два сводных взвода нижних чинов, весь персонал корпуса с семьями, родители и близкие погребенных и члены Сараевской русской колонии. Торжество началось исполнением оркестром гимна «Коль славен»; затем, после русского сигнала «на молитву», говорились речи, возлагались венки и была отслужена законоучителем корпуса, соборне с сербским духовенством, панихида. Могилы были засыпаны цветами, а подножие памятника украсили многочисленные венки.

После отъезда корпуса из Сараева на участке корпусного кладбища продолжали хоронить, с разрешения Командующего армией, всех бывших чинов корпуса, оставшихся и умерших в Сараеве. С переходом в Белую Церковь корпусу не удалось получить самостоятельный участок на местном кладбище. Но на православном кладбище имелась особая часть, назначенная для русских могил, среди которых погребали и скончавшихся кадет и служащих корпуса. На их могилы корпус ставил памятники той же формы, что и в Сараеве; по установившемуся обычаю, несколько раз в год кадеты убирали могилы и украшали их цветами.

Ежедневно во всех ротах после молитвы читалось заупокойное поминание, в конце которого перечислялись по синодику имена тех, кому еще не свершилась годовщина. В Дмитриевскую субботу, а также накануне и в дни ротных праздников к обычным поминаниям добавлялось поминание всех Государей, начиная от Императора Николая I, и весь синодик с 1920 года. По старой традиции кадетских корпусов, всем корпусом исполнялась песнь Дворянского полка.

Синодик составлен на основании сведений, помещенных в Шестой Кадетской памятке 1940 года. О скончавшихся после издания этой книги в синодик записаны только имена, и ввиду отсутствия полных и точных сведений они не приводятся.

В течение всего существования корпуса имена всех скончавшихся кадет и чинов персонала заносились на траурные доски, находившиеся на стенах зала у церкви. Дни кончины обозначались по старому стилю, а с 1935 года – по новому.

Константиновский литературно-художественный кружок

Мысль об учреждении кружка возникла после кончины 29 ноября 1923 года кадета 3-го класса Бориса Ушакова, когда был отменен танцевальный вечер в день корпусного праздника 6 декабря и вместо него был устроен закрытый литературный вечер, с чтением стихотворений Б. Ушакова и других кадет.

Основание кружка произошло 18 января 1924 года, и уже через несколько месяцев его деятельность настолько расширилась, что он занял видное место в жизни корпуса. Руководителем всего кружка и его литературной секции был сам генерал Адамович, а драматической – подполковник М.А. Левитский. Художественной секцией руководили в разное время генерал Адамович и подполковник Г.Л. Реммерт, а в Белой Церкви преподаватели рисования, подполковник И.П. Трофимов[653], М.М. Хрисогонов и Н.И. Александров.

Художественной секцией ежегодно выполнялось много работ: декорации, плакаты, программы, украшение здания надписями, видами корпусных зданий в России и различными эмблемами. Как в Сараеве, так и в Белой Церкви из среды кадет выдвинулся целый ряд талантливых художников: В. Судзиловский, Г. Гроссевич, А. Заболотный, И. Дубровный, А. Родзевич, С. Ермаков, Н. Максимов, Г. Казнаков, В. Гридин, И. Свидерский, Е. Бенуа, Ю. Дриженко-Турский и др.

Литературная секция, основанная раньше других, не ограничиваясь устройством литературных вечеров, конкурсов и докладов, выпустила в свет три сборника-памятки, из общего числа шести, изданных корпусом за все время его существования. Первые две памятки, 1924 и 1925 годов, были посвящены произведениям кадет разных выпусков; в марте 1937 года кружок выпустил «Пятую кадетскую памятку», полностью посвященную почившему генералу Адамовичу, директору корпуса и основателю кружка.

Целый ряд кадет, талантливых поэтов, приняли участие в деятельности литературной секции, но особо следует отметить признанных в зарубежной литературе А. Эйснера и И. Гребенщикова, затем К. Евреинова, получившего 1-й приз на литературном конкурсе 1928 года, среди учащихся русских учебных заведений в Югославии, С. Бубнова, А. Погребного и много других.

Драматическая секция кружка создалась немного позже других, и первой ее постановкой была пьеса кадета V выпуска А. Эйснера «Смех и слезы», 10 января 1925 года, прошедшая с большим успехом. Вначале корпус не имел сцены и спектакли ставились в столовых, на подмостках, сделанных из столовых скамей. Но к Пасхе 1925 года трудами подполковника Левитского была сооружена переносная сцена, которая позволила поставить большое количество пьес и даже опер и отрывков из них. В конце пребывания корпуса в Сараеве удалось устроить постоянную сцену, а в Белой Церкви кружок получил в свое распоряжение хорошо оборудованную сцену Крымского корпуса, что дало возможность делать постановки более сложные в техническом отношении.

Были поставлены пьесы Чехова «Юбилей», «Медведь», «Свадьба», «Предложение», «Лебединая песня», «Три сестры» и инсценировки некоторых рассказов; Э. Ростана, «Романтики», «Белый ужин» и сцена из «Орленка»; Рапопорта, «Иванов Павел»; Пушкина, две сцены из «Русалки» и отдельные сцены из «Бориса Годунова», «Скупого рыцаря» и «Полтавы»; Гоголя, 4-й акт «Ревизора»; «Пастораль» из оперы «Пиковая дама» Чайковского; Сухово-Кобылина «Свадьба Кречинского»; опера Гулак-Артемовского «Запорожец за Дунаем»; Тургенева, «Вечер в Соренто» на сербском языке; 4-й акт оперы К.Р. «Царь Иудейский»; Островского, «В чужом пиру похмелье» и два действия «Кузьма Минин-Сухорук» и многое другое.

Первое время в драматической секции не было постоянного руководителя и постановки делались под наблюдением генерала Адамовича или полковника В.А. Скалона и Н.Е. Филимонова. В конце 1925 года постоянным руководителем секции стал подполковник М.А. Левитский, который продолжал это дело до конца, с небольшим перерывом в 1929/30 году, когда его временно заменял преподаватель С.Н. Боголюбов. Декорации и костюмы разрабатывались и исполнялись офицерами и кадетами, среди которых следует отметить талантливых художников-декораторов А. Заболотного, Ю. Брюно, А. Андрушко, В. Корбе и П. Воропонова. Все мужские роли исполнялись кадетами, а женские – женами и дочерьми служащих в корпусе. Особенно талантливыми артистами были разных выпусков кадеты И. Новосильцов, И. Левитский, В. Мальгин, Д. Снигуровский, А. Велавин, В. Утков, О. Герман, В. Комаров и В. Болдырев, а также и многие другие, оказавшиеся не только искусными артистами и певцами, но и способными танцорами.

Кружок любителей сокольской гимнастики

С самого начала пребывания корпуса в Сараеве, еще при первом преподавателе гимнастики капитане А.Д. Билетове[654], кадеты с большой охотой уделяли свой досуг сокольским гимнастическим упражнениям. Летом 1922 года полковником П.В. Барышевым велась подготовка 25 кадет III, IV и V выпусков к 1-му Югославскому Всесокольскому слету в Люб-лянах. Это участие кадет на слете еще больше увеличило интерес к гимнастике и много способствовало образованию кружка. Он сформировался в 1923/24 учебном году, и его основателями были полковник Барышев и кадеты-инструктора: вице-унтер-офицер IV выпуска И. Карабанович и А. Слижиков, кадеты V выпуска А. Виницкий и В. Иловайский, и VI выпуска А. Вахе и А. Макаров.

В феврале 1924 года состоялось первое состязание на параллельных брусьях, а 10 мая – первое выступление в Сараевском офицерском доме, на благотворительном вечере в пользу матурантов IV выпуска, прошедшее с большим успехом.

В дальнейшие годы, кроме ежегодных состязаний и выступлений на вечерах, кружок (10 кадет VI и VII выпусков) принял участие в VIII Всесокольском Слете в Праге, в июне 1926 года, а 1 апреля 1928 года организовал в манеже казармы Краля Петра – Первый Гимнастический праздник, который посетили командующий войсками II арм. области, генерал Смилянич, местное общество и почти вся русская колония города Сараева. По окончании программы, состоявшей из вольных движений, эстафетного бега, упражнений на всех главных снарядах и пирамид, генерал Смилянич вручил призы 9 лучшим гимнастам, из них приз Сараевского отдела Общества русских офицеров кадету IX выпуска А. де Сен-Лорану и приз Николаевского отдела Союза Русских Военных Инвалидов кадету XI выпуска А. Тищенко. Об этом выступлении директором корпуса в приказе от 2 апреля 1928 года было отмечено: «В приказе по корпусу, отданном 6 марта по поводу произведенных 3 и 5 марта испытаний кадет-гимнастов, я высказал уверенность, что на предстоящем публичном выступлении в манеже кадеты-гимнасты поддержат старую славу постановки гимнастики в Русских военно-учебных заведениях. Вчера эта моя уверенность была блестяще оправдана. Не делая подробного разбора исполнения всей программы, отмечаю главное:

1) Дивный, несравнимый с обычным на таких выступлениях порядок, давший впечатление кинематографической быстроты смены картин. 2) Превосходное, вполне согласованное содействие оркестра успеху гимнастов. 3) Изящество, правильность и стильность вольных движений. 4) Высокую школу и легких, и силовых упражнений на снарядах, при полном чувстве меры и понимания границы между спортом и акробатством. 5) Отличный замысел, стильность, смелость и безошибочность исполнения грандиозных пирамид. 6) Полное спокойной уверенности в своих силах и выучке исполнение кадетами самых рискованных упражнений на турнике, на брусьях и кольцах, встречных прыжков через лошадь и прыжков через три метра с колец, из-под балок манежа.

Горячо благодарю всех выступавших гимнастов, оркестр, песенников и всех кадет за дружность и любовь к своему корпусу, в чем и лежит тайна успеха. Гимнастами могут быть только здоровые духом».

21 апреля 1929 года состоялся Второй гимнастический праздник, прошедший с прежним успехом, а летом того же года кружок продемонстрировал на Краевом Сараевском слете свои достижения в упражнениях на кольцах.

После переезда в Белую Церковь кружком руководили: в 1929–1933 годах полковник А.П. Колосовский, преподававший ранее гимнастику в Крымском корпусе, а с 1933-го по 1935 год полковник А.Р. Ган, принявший эту должность после закрытия Донского корпуса. С добавлением кадет-гимнастов крымцев, после того как Крымский корпус был закрыт, с 1929 года кружок продолжал успешно выступать на вечерах и на «академиях» местных соколов. В этот период кружок принимал участие в следующих слетах: в июне 1930 года во Всеславянском в Белграде, а в мае 1931 года в Окружном слете в Белой Церкви. В июне того же года кружок выступал на выпускном вечере XI выпуска, где заслужил бурные аплодисменты, которые были вызваны 9 богатырями, показавшими чудеса дерзкой смелости и ловкости на параллельных брусьях. Выдающимися гимнастами этого периода были: XI выпуска вице-унтер-офицер А. Тищенко, кадеты К. Жолткевич, В. Леушин, Е. Ляшенко и XII выпуска В. Новиков, В. Русанов, А. Лычев и К. Синькевич.

С 1935 года кружком стал руководить полковник Барышев[655]. Начало этого периода ознаменовалось тем, что в работу кружка внесли большое оживление кадеты VI класса (XVIII выпуска), составившие вскоре превосходную и дружную группу инструкторов. В нее входили кадеты – князь К. Голицын, З. Лобанов, В. Мандрусов, П. Маслов, А. Мурзин, А. Носак, О. Рябов, Е. Соловьев и XIX выпуска В. Высоцкий, под руководством старшего инструктора К. Курицкого. Кроме сокольской, в кружке велась тренировка и в партерной гимнастике, и в легкой атлетике. Для этих выступлений к группе инструкторов примыкали и кадеты XVII выпуска Г. Левчук, М. Гроссул-Толстой, Г. Сапегин и Л. Тахтамышев. Их работу в кружке успешно продолжили новые инструкторы, их же ученики, кадеты XIX, XX и XXI выпусков О. Лобов, А. Бурхинов, В. Ермаков, Л. Кисиль, В. Кольчик, А. Скивский, Г. Стефанский, В. Демьянов, Б. Земцов и В. Колгин, которых возглавлял старший инструктор-кадет В. Высоцкий.

Воодушевленная работа этих групп подняла кружок на большую высоту. Успехами этого периода и участием в выступлениях на XIV Окружном Петровградском слете в Белой Церкви в июне 1939 года кружок вновь представился достойным старой славы Русских военно-учебных заведений.

В 1936/37 учебном году директором корпуса была введена для старшей группы кружка гимнастическая форма Главной Офицерской фехтовально-гимнастической школы в Петрограде – черный Российский государственный герб на белой безрукавке. Эта форма придавала большую торжественность при выступлениях, и ею кадеты очень дорожили. На протяжении всего времени существования корпуса все гимнастические выступления были на достойной высоте и имели громадную воспитательную силу, особенно принимая во внимание, что на работу кружка выделялись совершенно ничтожные суммы денег. И тем не менее кадеты-гимнасты с гордостью пронесли наше трехцветное знамя и русское имя на всех местных и всеславянских слетах до начала Второй мировой войны.

Музыкальная жизнь корпуса

Если на первых порах кадетские корпуса в России готовили кадет преимущественно для суровой военной службы, то в более поздний период, особенно благодаря личному влиянию Великого князя Константина Константиновича, кадетская жизнь стала приобретать художественное разнообразие. Зарубежные корпуса, последний из которых носил имя Великого князя, ревностно продолжали и расширяли это нововведение. Художественная деятельность корпуса была столь разнообразна, что культурную жизнь русской колонии, как и местного югославского общества в Сараеве и Белой Церкви, трудно себе представить без участия кадет.

Церковный хор

Основан 30 июня 1920 года. По прибытии в Сараево создание хора стало одной из самых насущных нужд корпуса. Вскоре был приглашен как учитель пения и регент хора Ф.С. Стефанович. Хор корпуса очень ценили в Сараеве, и знатоки отдавали ему должное, специально приходя его слушать в местный православный собор. Кадеты пели на молебнах в дни Славы Королевского дома, Военного госпиталя, отдельных патриотических организаций. Пели вторую заутреню в сербском соборе, на празднованиях «Дня ребенка» и т. п.

С переездом в Белую Церковь хор, удвоивший свои таланты в результате соединения корпусов, укрепил свое доброе имя под руководством полковника Пограничного, тонкого вокалиста и требовательного наставника. При сравнительно узком диапазоне кадет, регенту удалось укомплектовать примерный хор, в рядах которого преуспевали в разные годы звонкие дисканты и низкие альты, многообещающие басы, глубокие октавы и выдающиеся тенора. Более того, ограниченность выбора – отсутствие женских голосов – ничуть не умаляла достоинств хора, а, напротив, сообщала ему нарочитую однородность и слитность сродни духу православных монастырей. Многие кадеты по окончании корпуса посвятили себя дирижерской практике в церковных хорах.

Светский хор

Неотъемлемой частью жизни корпуса, праздничной и повседневной, был светский хор. Его выступления па концертах и вечерах, устраиваемых корпусом, вызывали всеобщее одобрение. Кадеты часто пели в корпусном саду, и когда Король Александр бывал в Сараеве, то проезжал не раз мимо, чтобы послушать пение кадет, о чем потом делился с директором корпуса.

В репертуар хора входили произведения Глинки, Танеева, Мендельсона, Чайковского, Мокраньца, композиции Шипулина на слова К.Р., а также народные песни славян, русские, украинские, сербские. По размаху и количеству участников следует выделить торжественное выступление в ознаменование 950-летия Крещения Руси, в 1938 году, когда хор кадет, подкрепленный голосами воспитанниц Донского Мариинского института, в сопровождении оркестра исполнил торжественные кантаты в честь святого князя Владимира.

Нет возможности перечислить все выдающиеся концерты внутри и вне стен корпуса, однако нельзя не отметить чрезвычайно важного события в культурной жизни корпуса – ежегодных межклассных состязаний в пении на Масленицу с присуждением призов. Ради более широкого поощрения хорового пения начиная с 1930 года было введено состязание на переходящие призы: для трех старших классов – Российский Императорский герб с миноносца «Могучий», для средних классов – бюст Императора Николая II с 1939 года, а для младших классов – чугунная фигура стрелка в положении с колена, называвшаяся «Сережа Бухвостов», в честь первого русского солдата. Выступление каждого класса производилось по жеребьевке на сцене за опущенным занавесом так, чтобы члены жюри не знали, кто выступает. Подготовка к состязанию поглощала много творческих сил и вызывала здоровое чувство товарищеского соревнования. Среди выдающихся, спетых ансамблей следует выделить XVIII выпуск, который взял, пожалуй, наибольшее количество призов.

Но особенно отличались кадеты как исполнители старинных солдатских песен.

Струнный (балалаечный) оркестр

Основан 11 октября 1924 года. Кроме духового оркестра, в корпусе существовал балалаечный. Инструменты были приобретены в апреле 1924 года, как более простые в обучении и содержании.

Жизнь оркестра проходила неровно: то она разгоралась и давала блеск, то вновь угасала, в зависимости от наличия в разные годы в среде кадет любителей этого рода музыки. Много блестящих музыкантов пользовались популярностью и после окончания корпуса.

Интересно отметить, что при покупке струнных инструментов у известной немецкой фирмы «Юлий Генрих Циммерман» корпус ожидал приятный сюрприз. Вместо скромного набора самых необходимых инструментов был получен полный набор, с письмом от хозяина фирмы. В нем г-н Циммерман сообщал, что всю свою карьеру и капитал он составил на заказах для Российской армии и поэтому он с удовольствием посылает полный набор для струнного оркестра, который просит принять от него в подарок.

Духовой (медный) оркестр

Существовал с февраля 1925 года. Достойные страницы вписал в историю корпуса этот оркестр. Бодрящие мотивы старинных русских маршей, до сих пор непревзойденных в художественном отношении, не раз звучали в городах и весях Югославии. Величественное зрелище представлял собою кадетский батальон во главе с оркестром, начинавшим каждое шествие по традиции маршем «Тоска по Родине». Оркестр играл и тогда, когда кадеты провожали товарища в последний путь под звуки похоронного марша.

Инструменты, привезенные в корпус группой кадет 1-го Сибирского корпуса, были очень стары и дважды пополнялись при соединении корпусов, сперва с Крымским, а потом с Донским. В жизни корпуса, в его представительстве вне корпуса, оркестру принадлежало очень важное место, как в Сараеве, так и в Белой Церкви. Целый ряд организаций ежегодно обращались с просьбой об участии в их торжествах кадетского оркестра.

Духовой оркестр был самым звучным и ярким проявлением всех праздников и торжеств. Богатый репертуар, который требовал регулярной подготовки, все окружающие принимали как должное. Но, по существу, без оркестровой канвы невозможно было бы провести строгий распорядок праздничной программы, и она была бы неизмеримо бледнее.

С уверенностью можно сказать, что мало оркестров располагало таким репертуаром Российской армии, как кадетский. Заслуга в этом первых капельмейстеров.

Касаясь оперного и классического репертуара, следует указать, что почти каждый год разучивались новые произведения. Если в 1929 году играли отрывки из «Пиковой дамы», в 1932-м – из «Русланы и Людмилы», то в 1939-м подготовили «Травиату», а в следующем – «Евгения Онегина». Из выдающихся выступлений оркестра следует отметить торжественный акт, 29 мая 1938 года, по случаю 70-летия со дня рождения Императора Николая II, устроенный в театральном зале Русского Дома в Белграде, где кадетский оркестр под управлением М.С. Собченко вдохновенно исполнил увертюру из оперы «Жизнь за Царя» Глинки, а также гимны, подхваченные голосами тысячной толпы.

Оркестр в Белой Церкви. С первого же года существования удалось получить для корпуса пианино. Уроки музыки давались за особую плату по желанию родителей. Обучалась всегда небольшая группа кадет. До 1939 года преподавательницей была А.А. Левитская, а с этого года Е.В. Говорова.

Традиции

Говоря о корпусе, нельзя умолчать о той области внутренней жизни кадет, которая обычно бывала скрыта от посторонних глаз, – о традициях. Без них корпус не был бы корпусом и кадеты не были бы кадетами; без традиций не было в Российской армии ни одной части и ни одного военно-учебного заведения. Традиции не были сухими, казенными постановлениями, они создавались самой жизнью и условиями среды настолько, что связывали на всю жизнь сослуживцев и однокашников, свято береглись и передавались из поколения в поколение. Но невозможно ясно и коротко ответить на вопрос – что понимать под словом «традиции» и в чем заключалась «традиционная жизнь». Это был сложный, неписаный кодекс внутренней жизни и взаимоотношений, который подготовлял кадета, а потом юнкера к ответственной службе в армии.

Большинство традиций имело серьезно продуманный характер, но были и шуточные, особенно в корпусах и училищах, что вполне соответствовало молодости и настроениям кадет и юнкеров (ночные парады, похороны химии и даже всех наук по окончании курса и т. д.). Они вносили в суровую казенную обстановку свежесть, разнообразие и юмор, причем немалую роль играл соблазн риска, так как далеко не всегда начальство закрывало глаза на подобные нарушения порядка и дисциплины. Но были также традиции суровые и требовательные, учившие молодежь с ранних лет уважать и любить старших однокашников, уметь подчиняться раньше, чем получить право командовать, проникаться любовью к армии и к Отечеству. Они пробуждали жертвенность по отношению к своим товарищам, учили поступаться личными интересами, дорожить именем своего корпуса, училища и полка, поддерживать дисциплину, развивали сообразительность, мужество и отвагу.

Такие пороки, как стяжательство, эгоизм, доносительство и «фискальство», все это искоренялось своими средствами в кадетской среде, а более тяжелые проступки карались суровыми мерами товарищеского воздействия, вплоть до изгнания. Такие меры были более эффективны, чем постановления педагогического персонала.

Вполне естественно, что внутренняя кадетская организация, со своими законами и своей иерархией, встречала нередко сильное противодействие со стороны воспитательского персонала, что еще больше укрепляло внутреннюю дисциплину и тесную спайку в кадетской среде. Эта среда готова была в полном составе нести наказание за одного необнаруженного виновника какого-либо проступка, за исключением бесчестных; она чутко реагировала на каждую несправедливость и нередко устраивала организованные бунты против особо нелюбимых педагогов, так называемые «бенефисы», но одновременно строго следила за соблюдением всех требований общевоинской дисциплины и за охраной репутации корпуса вне его стен.

В старое время во всех корпусах традиции были более или менее одинаковы, с некоторыми лишь различиями, в зависимости от местных условий. Так, например, в части корпусов был цук, занесенный в них близостью кавалерийских училищ, в других же цука не было совершенно. В большинстве корпусов полное участие в традиционной жизни начиналось с 6-го класса, то есть с переходом в строевую роту; в корпусах 4-ротного состава это начиналось с 4-го класса, который был уже во второй роте. Там, где был цук, старший 7-й класс именовался «корнетами», а все младшие «сугубыми», а иногда «сугубыми зверями». Во главе 1-й роты был «корнетский комитет», или «майорат», который состоял из «майоров» и «полковников», и возглавлялся «генералом выпуска». Все члены «майората» назначались предыдущим выпуском, во время последнего традиционного парада. Звание «майора» давалось иногда некоторым, особенно «отчетливым» кадетам 6-го класса; они получали все права «корнетов», но в заседаниях «майората» не участвовали. Эти заседания происходили по мере надобности; на них каждый мог высказать свое мнение, но последнее слово принадлежало «генералу» и имело силу приказа.

Описанные выше порядки, звания и должности были неодинаковы в разных корпусах, и, кроме того, на них часто сказывалось влияние местных обычаев, особенно в корпусах, находившихся в казачьих областях, на Кавказе, в Сибири и в других отдаленных местностях России. Но, несмотря на разницу в названиях и в некоторых порядках, внутренний смысл их был одинаков и повсюду выпускной 7-й класс был хранителем традиций и руководителем внутренней жизни всего корпуса.

Влияние внутренней кадетской иерархии на корпусную жизнь было всеобъемлющим. Если нарушение воспитательской дисциплины считалось часто допустимым, то непослушание старшим кадетам было немыслимым. Происходило это не от страха перед силой, а из сознательного чувства восхищения и гордости за старших товарищей, из желания им подражать, стать такими же отчетливыми строевиками, лихими традиционерами и хранителями заветов старины. Как это ни звучит странно для тех, кто сам не жил этой жизнью, но в случаях необходимости восстановления общего порядка в корпусе, что иногда было не под силу всему воспитательскому персоналу, достаточно было одного слова «генерала выпуска», и подчинение было немедленным.

На хранении у выпуска был объемистый альбом, называвшийся «Звериада», или правильнее – «Звери-ада». Происхождение этого слова старинное и связано с тем наименованием, которое в старые времена давалось корпусному начальству. Родилось оно еще в дореформенное время, в суровую эпоху Императора Николая I, когда еще существовали телесные наказания и когда начальство считало карательные функции лучшим методом воспитания. Книга эта была священной реликвией, и ее могли видеть только кадеты 1-й роты. Звериада была украшена портретами, рисунками и виньетками, а на первых страницах обычно помещался стихотворный текст, приблизительно одинаковый во всех корпусах, который описывал рождение корпуса и его историю и начинался словами «Когда наш корпус основался…», а кончался прощанием с корпусом перед переходом в военное училище. На следующих страницах каждый выпуск вписывал свои новые куплеты, которые посвящались всегда насмешкам над воспитателями и педагогами и с немалой долей юмора описывали «страдания» бедных кадет и все несправедливости, которым они будто бы подвергались в стенах корпуса: «Скорей померкнет мира свет, на землю явится Создатель, чем прав окажется кадет, а виноватым воспитатель!»

Так было в старые годы, и повелось это еще с очень давних времен. Но едва лишь в зарубежье были созданы новые Звериады, как содержание их, по крайней мере в первые годы, стало совершенно иным: в них с большой выразительностью высказывалась тоска по Родине, описывалась белая борьба, вспоминались погибшие товарищи и выражалась твердая вера в воскресение России под сенью Двуглавого орла. Исчезло высмеивание педагогов и начальства, да и вообще отношение к ним, за некоторыми исключениями, перестало быть враждебным и сменилось добродушным подшучиванием. А многих из них полюбили и оценили, зная, что и они перенесли те же невзгоды и лишения, что и кадеты.

Зарубежные корпуса создались из кадров разных корпусов: в Сараеве это были Киевский и Одесский, причем кадеты других корпусов примыкали к одной из этих групп. Хотя у обоих было много общего в традициях, некоторые существенные различия имелись, но главное заключалось в том, что киевляне прибыли в Одессу и продолжали свою жизнь в здании Одесского корпуса как самостоятельный организм. Одесситы же считали себя «хозяевами» и на этом основании претендовали на подчинение киевлян одесским традициям, в числе которых был цук, к чему киевляне относились резко отрицательно. Это привело к образованию двух лагерей, из-за чего во внутренней жизни появилась взаимная отчужденность, иногда переходившая в открытую вражду.

Примирение, происшедшее весной 1921 года, не привело к объединению, и каждый лагерь продолжал жить обособленно, соблюдая традиции своего основного корпуса так, как если бы он продолжал существовать и за рубежом.

Так продолжалось до конца 1925 года, когда VI выпуск установил полное примирение между обоими группами и создал для корпуса единые традиции. Решительным толчком к этому послужило прибытие в корпус группы кадет-сибиряков из Шанхая. Это были кадеты, спаянные крепким товариществом, прошедшие суровую школу и блестяще сохранившие дисциплину и кадетский дух, несмотря на все пережитые испытания.

В объединении кадет в одну семью и прекращении розни между двумя лагерями сыграл свою роль тот факт, что к этому времени в корпусе уже не оставалось старых кадет тех основных корпусов, при которых родилась и подогревалась рознь между двумя лагерями. Острота всего пережитого постепенно исчезала, забывались причины, породившие разделение, и в сознание кадет все больше входила мысль о том, что это уже не Сводный Киево-Одесский, а Русский кадетский корпус.

Радуясь наступлению мирной и объединенной кадетской жизни, генерал Адамович даже поступился некоторыми своими правами директора, закрыв глаза на новые вводимые традиции и предоставив самим кадетам устройство своей внутренней жизни и взаимоотношений между старшими и младшими. И даже делал вид, что не замечает ни похороны химии, ни ночные парады. Следуя его примеру, на это закрывали глаза и офицеры-воспитатели.

Установленные единые традиции, собственно, мало отличались от прежних, но в них было две новых основных черты: они были общими для всего корпуса без исключений и из них полностью и окончательно был исключен цук. Большое значение оказало также и следующее обстоятельство, вытекавшее из всей сложившейся обстановки, а именно то, что в Российской империи, поступая в корпус, молодежь вступала на первую ступень того жизненного пути, который с каждым годом приближал ее к избранной цели – военное училище и полк.

Но у кадет в зарубежье положение было другим: у них не было НИЧЕГО, ни училища, ни полка, ни самой России. У них был только корпус, и на нем, и только на нем, сосредоточивалась вся любовь к потерянной Родине. Кроме того, если в старое время в корпуса шли почти исключительно сыновья офицеров, то есть той среды, к которой и сами они готовились принадлежать, в зарубежных корпусах была молодежь из самых различных слоев русского беженства и даже сербы. Однако, несмотря на все эти исключительные обстоятельства, в основу новых традиций были по-прежнему заложены внутренняя дисциплина, иногда очень суровая, товарищеская спайка и, как главная руководящая мысль, любовь к родному корпусу и к прошлому Императорской России.

В 1925 году «Звериады» Киевской и Одесской частей корпуса были увезены последними генералами выпусков, и VI выпуск, ставший 1-м традиционным, создал новую общую «Звериаду». Это была книга в роскошном переплете из малиновой кожи с золотым тиснением и обрезом, с прекрасной меловой бумагой; на крышке переплета был прикреплен нагрудный знак корпуса, а страницы были украшены художественными орнаментами, портретами Государей и различными эмблемами. Начальный текст упоминал и о Киевском, и об Одесском корпусах, об их соединении в Сараеве и о создании Русского корпуса: «В горах средь Боснии, далеко в долине дикой и глухой…», а заканчивался выражением веры в грядущее возрождение Родины. Каждый выпуск, оканчивающий корпус, имел право вписывать в «Звериаду» свои собственные строки, изливая в них свои чувства к педагогам, к некоторым событиям или просто к окружающей среде. Надо признать, что стихи эти редко обладали литературными качествами, а были места и не совсем цензурные. Но они служили своеобразной «отдушиной», как это было и в старое время в России.

Внутренней жизнью корпуса руководил «Выпускной совет», который назначался уходящим выпуском во время последнего ночного парада и передачи «Звериады». Он состоял из «генерала выпуска», двух старших и двух младших «полковников», «адъютанта» и вице-фельдфебеля, входившего в Совет немного позже, после своего производства. Ему принадлежала дипломатическая и очень деликатная роль «офицера связи» с директором корпуса. Все решения проводились Советом сообща, и «генерал» являлся «первым между равными». Надо отдать справедливость VI выпуску, что он умело подобрал традиции из обоих основных корпусов, а новые основал на том, что уже было в жизни корпуса. Так, например, девизом корпуса было утверждено – «Помните, чье имя носите!», что красивой вязью было изображено на первой странице «Звериады». Маршем корпуса была принята музыка и слова «Наш полк» (К.Р.). Малиновый цвет погона стал считаться своим, родным, что подтверждалось малиновыми гвоздиками на традиционных парадах. Конечно, сохранилась старинная общекадетская традиция по окончании корпуса оставаться на «ты».

Каждый учебный год начинался первым традиционным парадом, который обычно происходил в конце сентября, вне стен корпуса, на лоне природы. В день корпусного праздника традиционный парад устраивали ночью или рано утром в зале корпуса и с оркестром. В конце учебного года, в 12 часов ночи, происходила передача традиций следующему выпуску. «Звериада» передавалась новому генералу выпуска в торжественной обстановке, и тут же назначался новый Выпускной совет, которому предстояло дальше руководить традиционной жизнью корпуса. Начальство, конечно, не всегда было снисходительно к нарушению правил, как ночные парады, открывание зала без разрешения, уход в отпуск всех, в том числе и наказанных без отпуска, а также ночной уход младшей роты из ротного помещения. Но, несмотря на все препятствия со стороны начальства, все это выполнялось с военной точностью. Символом единства и кадетской спайки сделалось в дни парадов выпивание вина из общей чаши, которая называлась «Братина», а подчинение старшим выражалось в офицерских погонах и шашках, которые носили на этих парадах члены Выпускного совета.

После перевода корпуса из Сараева в Белую Церковь, где в него влилась часть кадет Крымского корпуса, был опять период антагонизма между двумя кадетскими группами. Но когда этот кризис был изжит, многие традиции Крымского корпуса стали достоянием Княже-Константиновцев, как, например, «Царский отбой» в день окончания занятий. В этот день после последнего урока выпуск во главе с фанфаристами собирался на лестничной площадке между вторым и третьим этажами, где висел колокол, сзывавший кадет по классам. Вслед за фанфарным сигналом выпускной хор оглашал стены корпуса словами:

Затем генерал выпуска бил в колокол по числу выпуска: XII – двенадцать раз, а XXIII – двадцать три раза. Потом весь корпус стекался в коридор роты Его Высочества, где уже были расклеены по стенам кадетские карикатуры, в которых VII класс изливал свои чувства по отношению к оканчивающим и даже членам педагогического персонала.

В 1933 году в корпус была переведена большая часть состава донских кадет из Горажде, после закрытия Донского корпуса. Это не вызвало появление антагонизма, но традиционная преемственность временно нарушилась, из-за малого числа коренных кадет Первого Русского корпуса в 1-й роте. Кадеты продолжали жить старыми традициями своих корпусов, и традиционное единство стало возрождаться тогда, когда XVII, XVIII и XIX выпуски перешли в 1-ю роту; таким образом, к 1938/39 учебному году внутренняя жизнь приняла полную традиционную форму, во главе с генералом выпуска и Выпускным советом. «Звериада», увезенная из корпуса в начале описанного периода, была возвращена в корпус старыми кадетами в марте 1939 года, на традиционном параде на «Прудах», первом после перерыва в несколько лет. В день праздника Донского кадетского корпуса, 19 декабря, в течение целого дня давались кавалерийские сигналы в память традиций этого корпуса и генерал выпуска носил в этот день в петлице донской погончик.

На корпусной праздник 6 декабря 1940 года Белая Церковь была опять свидетельницей небывалого стечения гостей – старых кадет. С исключительным подъемом был проведен ночной традиционный парад, на котором слились единодушно в одну кадетскую семью и офицеры Югославской армии, и юнкера Военной Академии, и студенты, и юноши-кадеты. Все это оставило незабываемое воспоминание у всех участников этого торжества, так же как и слова основной «Звериады» запомнились на всю жизнь и будут помниться до тех пор, пока не уйдет в лучший мир последний кадет Княже-Константиновец. Вот текст этой основной «Звериады»:

Годы Второй мировой войны и немецкая оккупация Югославии

1940/41 учебный год начался в привычных условиях, и жизнь корпуса шла спокойно. Хотя в Европе уже разгорался пожар Второй мировой войны, но все надеялись, что Югославия не будет вовлечена в нее и останется в стороне от событий. 23 марта 1941 года Королевские наместники, управлявшие страной вместо малолетнего короля Петра II, и правительство Югославии подписали соглашение с Германией, но всего лишь через несколько дней, 27 марта, произошел переворот: Королевские наместники, во главе с принцем Павлом, были отстранены так называемым «путчем» генерала Симовича, и вся полнота королевской власти перешла к юноше-королю Петру II, которому не было еще и 18 лет. Новое правительство, во главе которого встал генерал Душан Симович, аннулировало подписанное с Германией соглашение, и обстановка сразу переменилась. Спокойствие было утеряно, и стало понятно, что угроза войны приблизилась. Была объявлена мобилизация, и шли слухи о том, что следует со дня на день ждать нападения войск Германии и союзных с нею стран.

Белая Церковь и находившийся в ней корпус были расположены почти на румынской границе, и, ввиду скученности трех казарм и близости аэродрома, были опасения, что корпус может подвергнуться воздушной бомбардировке. В создавшейся обстановке директор корпуса генерал Попов[656] решил распустить кадет на пасхальные каникулы раньше времени. Пасха в 1941 году была 13 апреля; в последних числах марта директор собрал всех кадет в зале корпуса, описал общую обстановку и объявил, что все кадеты должны приготовиться к отъезду и сразу же, письменно, оповестить об этом своих родителей. К этому было добавлено, что кадеты не должны возвращаться в корпус, пока не получат об этом распоряжения. Таким образом, между 29 марта и 1 апреля большинство кадет разъехалось по домам в штатской одежде, так как ношение формы было разрешено с 1940 года (после признания СССР Югославией) только в пределах Белой Церкви. В корпусе осталось лишь около 30 кадет, которым некуда было ехать или которые не смогли связаться с родителями.

Прощание с друзьями было очень тяжелым, всех угнетала неизвестность, и все боялись, что существование корпуса кончается. В воскресенье, 6 апреля, оставшиеся кадеты услышали по радио, что немецкие войска перешли границу и что Белград был бомбардирован.

К этому времени гарнизон Белой Церкви был из города выведен, а авиационные части переведены в глубь страны. Оставшихся кадет не выпускали в город, и старшие кадеты дежурили днем и ночью в коридоре 1-й роты. Связь с городом поддерживалась только через офицеров-воспитателей, приходивших на дежурства. Первые немецкие части появились в городе 9—10 апреля, и к этому моменту местные немцы уже организовали новое городское управление и милицию, причем было арестовано 80 заложников-сербов из всех слоев населения. Ни грабежей, ни беспорядков в городе не произошло.

Пасха 13 апреля прошла очень спокойно. Крестного хода вокруг здания на заутреню не было, вместо этого прошли с хоругвями по коридору. В пасхальные дни в корпусе началась эпидемия брюшного тифа и заболело около 12 человек младших классов, которых расположили в трех палатах лазарета. Кто-то из здоровых кадет пустил слух, что заболевание тифом можно предотвратить чесноком, и многие стали покупать целые «венки» чеснока и есть его в большом количестве. Запах в помещениях стоял невыносимый, пока директор не запретил такое «лечение». Так как в корпусе был объявлен карантин, то связь с городом почти прекратилась. Ходили слухи, что немцы имели намерение в эти дни занять корпусное здание, как самое благоустроенное в городе, но ввиду объявленного карантина, корпус оставили в покое. По счастью, эпидемия оказалась слабой и новых заболеваний не последовало.

Немецкие офицеры несколько раз заходили в корпус, интересовались им и хвалили внутреннее устройство, выправку и подтянутость кадет. Справедливость требует признать, что со стороны немцев корпус не подвергался никаким преследованиям, но одновременно никогда и никакой материальной помощи от них не получал, так же как не получал и разрешения на приобретение продовольствия за свой счет из немецких запасов. Между тем продовольствие тогда можно было достать только на «черном рынке», но он был дорог, а корпус не имел средств. Содержавшийся ранее на средства, отпускавшиеся Державной комиссией, корпус оказался после прихода немцев без определенной материальной базы, так как отпуск этих средств прекратился.

Последний директор, генерал Попов, в своих воспоминаниях об этом периоде говорит, что лица, заведовавшие тогда делами русской эмиграции в Югославии, пытались получить хоть некоторые средства от оккупационных властей, но это увенчалось лишь частичным успехом, в виде займа в банках, под обеспечение ценностями известной Петровградской ссудной казны. Но средств этих было недостаточно, и в 1941 году был закрыт Донской Мариинский институт, также находившийся в Белой Церкви. Для корпуса были установлены особые правила, по которым отменялось бесплатное обучение и родители обязывались вносить определенную плату за обучение и содержание в интернате своих детей, в зависимости от своего материального положения. Но плата эта поступала очень неаккуратно, так как положение большинства родителей значительно ухудшилось после оккупации.

В мае 1941 года вновь открылась в Белграде Русско-Сербская гимназия и кадеты XXI выпуска, находившиеся в отпуску, были вызваны в Учебный отдел Полномочного представительства по делам русской эмиграции, где им предложили ходить на занятия в гимназию, а затем держать там матуру. Но через два дня кадетам удалось получить разрешение на переезд для этой цели в Белую Церковь. Добираться туда было очень трудно, так как мост через Дунай у Панчева и железнодорожные мосты между Вршцем и Белой Церковью были взорваны. Приходилось ехать пароходом до Панчева, затем поездом до Вршца, а оттуда пешком (30 километров) до Белой Церкви. Съезд выпускных кадет начался к 25 мая, и сразу же в спешном порядке стали готовиться к экзаменам. По вечерам собирались в садике 2-й роты и пели песни, развлекая больных кадет.

В один из этих дней корпус посетила очередная группа немецких офицеров. В музее корпуса они обратили внимание на несколько хранившихся немецких знамен и передали через переводчика, что немецкое командование будет очень благодарно, если эти трофейные знамена будут возвращены немецким войскам. Корпус был вынужден согласиться, и через неделю появился взвод немецких солдат в парадной форме: знаменщики вошли в музей, где им были переданы эти ополченские знамена, с которыми взвод под музыку вернулся в город.

20 июня начались письменные экзамены на аттестат зрелости, а 22-го устные. В этот день, около 10 часов утра, по радио было получено известие о начале войны между Германией и Советским Союзом, известие, породившее надежды на скорое освобождение России от безбожной большевистской власти, хотя все понимали, что эта война принесет много несчастий русскому народу.

Ввиду отсутствия в корпусе запасов продовольствия, по окончании экзаменов кадеты не задерживались в корпусе ни одного лишнего часа, и, как только группа в 7 человек сдавала устные экзамены, им сразу же давали аттестаты и отправляли домой. Это омрачило последние дни пребывания в корпусе и помешало прощанию с воспитателями и преподавателями. Покидая корпус и прощаясь друг с другом, кадеты сознавали, что грядущие события приведут к полной потере взаимной связи и что все будут втянуты в войну, предвидеть последствия которой будет невозможно.

Возвращаться домой приходилось на телегах до Паланки на Дунае, а оттуда пароходом по Дунаю до Белграда. Так последние кадеты XXI выпуска расстались навсегда с корпусом. В течение долгих месяцев до конца 1941 года положение корпуса было более чем неопределенным: большинство кадет разъехалось на лето, разрешения немецких властей на открытие корпуса осенью не было, средств и продовольствия также не было. Целое лето прошло в хлопотах для получения разрешения оккупационных властей на продолжение существования корпуса и на поиски материальных средств. Осенью того же года генерал Попов провел около месяца в Белграде, пытаясь получить это разрешение и денежные суммы, и только в конце сентября вернулся в корпус, привезя с собой деньги для уплаты жалованья персоналу. Ввиду тревожного положения, его сопровождал кадет Мих. Михеев, с которым они на пароме переехали Дунай и добрались на телеге до Панчева, а оттуда на поезде до Белой Церкви.

Только лишь к середине февраля 1942 года из Учебного отдела Полномочного представительства по делам русской эмиграции, находившегося в Белграде, пришло извещение, что занятия в корпусе начнутся 15 февраля. Число кадет, которым удалось вернуться к этому времени в корпус, сильно сократилось, так как территория прежней Югославии была разделена на зоны, оккупированные Германией и союзными с ней государствами – Болгарией, Италией и Венгрией;

граница между Сербией и «независимым государством Хорватия» была закрыта, а для Баната был введен специальный режим, ввиду большого количества проживавших там немецких колонистов. Связь между Банатом и Сербией была ограниченной и затруднительной.

Из Белграда до Панчева пришлось добираться всеми возможными способами: через Дунай переходили по льду и до Панчева ехали на санях, после чего поездом, но с пересадкой и задержкой в Вршце, где пришлось ночевать на полу в какой-то канцелярии, дожидаясь поезда на Белую Церковь, куда добрались к полуночи. Следующая большая группа кадет приехала на следующий день, и в корпусе сразу же начались занятия.

В конце марта 1942 года стало известно, что немецкое командование хочет выселить корпус из занимаемых казарм, которые собирается использовать для размещения своих новобранцев. Это были фольксдойче – дивизия Принца Евгения, и немцы не соглашались оставить одну из казарм для корпуса, считая, что это нарушит их систему охранения. На четвертой неделе Великого поста генерал Попов снова уехал в Белград, чтобы хлопотать о том, чтобы избавить корпус от выселения, но поездка эта не увенчалась успехом, и после Пасхи корпусу пришлось покинуть свое большое и удобное здание и перейти в небольшой и запущенный дом детского приюта, около станции, куда в 1939 году был переведен Донской Мариинский институт.

В корпус подали несколько десятков телег, присланных местным населением, и началось переселение в новое помещение. Знамена и реликвии из музея были перенесены кадетами на руках. Во время этого переселения, вернувшись с группой кадет третьей роты в старое здание, вице-унтер-офицер Михаил Михеев увидел, что немцы там уже хозяйничают и что один из них начал рубить иконостас, выброшенный во двор. Вместе с малышами удалось иконостас отобрать, погрузить на телеги и водворить на чердак нового здания; иконостас институтской церкви во имя Марии Магдалины оставался на месте и был сохранен для корпуса.

В здании на 2-м этаже разместились 2-я рота (2, 3 и 4-й классы), цейхгауз, музей, кабинет и спальня директора. На 1-м этаже размещена была рота Его Высочества, зал, церковь, лазарет и баня. Во дворе, во флигеле, были мастерские, столовая, кухня, кабинет инспектора классов. Ввиду полной невозможности разместить в новом здании все и всех, корпус был вынужден в самом спешном порядке и за большие деньги нанять особый дом поблизости, где поместилась 3-я рота со своими воспитателями. Классы находились в доме бывшей жандармской станции на Железничкой улице. Питались в две очереди, так как помещения не хватало для всех: сначала 1-я и 3-я роты, потом 2-я.

Все это ухудшило положение корпуса и невероятно осложнило корпусную жизнь. Было тесно и неудобно; недостаток денежных средств очень тяжело отражался на питании кадет, и бывало и холодно, и голодно! Все же корпус старался сохранить прежний порядок и уклад жизни. Учебная и воспитательная часть оставались на прежней высоте, торжественно праздновались традиционные дни корпусного и ротных праздников. Все как будто было по-старому, несмотря на все невзгоды, но все это было только «как будто». Надвигалась катастрофа, нарастала тревога, которая охватила и корпус, когда советские войска начали занимать территорию Румынии.

Эвакуация из Белой Церкви и конец корпуса

Перед лицом надвигавшихся грозных событий у русской эмиграции в Сербии теплилась слабая надежда на то, что после занятия Греции союзные войска продолжат свое наступление и займут весь Балканский полуостров. Но этого не случилось, и надежда на такой исход не оправдалась. Большинство русских сгруппировалось в Белграде, где в «Русском Доме» на улице Кралицы Наталии, 33, был центр всей русской жизни, особенно в те дни. Туда ежедневно приходили и кадеты, чтобы справляться о судьбе корпуса и ждать распоряжений о своей собственной судьбе.

Была осень 1944 года; весной этого же года последний XXIV выпуск сдал в корпусе матуру и в тот момент еще не думали, что это был действительно последний выпуск на территории Югославии. В течение лета обстановка настолько изменилась к худшему, что 5 сентября в Белграде было созвано совещание председателей русских колоний в Сербии и на это совещание прибыл и директор корпуса генерал Попов, с заведующим хозяйственной частью корпуса. Ознакомившись с обстановкой и выслушав доклады, собравшиеся получили предложение по возвращении оповестить о положении всех кадет и предупредить их, что отъезд корпуса из Белой Церкви назначен на 2 часа дня 10 сентября и что все желающие выехать с корпусом должны явиться в корпус не позже утра того же дня. Разрешено было и желающим родителям также ехать вместе с корпусом. Кадеты, проживавшие в Белграде, должны были собраться в Русском Доме рано утром, 9 сентября, чтобы ехать в Белую Церковь целой группой.

Добравшись в ночь с 9-го на 10 сентября в корпус, кадеты узнали, что никаких распоряжений об эвакуации сделано не было, хотя генерал Попов успел уже вернуться в корпус. Дежурные офицеры, встретившие кадет ночью, говорили, что отъезд намечен на 12-е число и что еще есть достаточно времени. Но в то же время на железнодорожной станции уже были приготовлены три вагона-теплушки, чтобы принять корпус в 1 час 30 минут дня, и уже был готов немецкий солдат-проводник со всеми необходимыми документами для беспрепятственного проезда. И только буквально в последнюю минуту началась спешная работа, укладка книг в ящики, переодевание в форменную одежду, посылка извещений по домам персонала, все это под энергичным руководством исполнявшего должность фельдфебеля кадета Михаила Скворцова, который взял в свои руки всю инициативу.

Все драгоценное имущество музея было оставлено, и заведующий им не разрешал даже что-либо вывезти. Только одно знамя Полоцкого корпуса было в последнюю минуту снято и вывезено с корпусом. Все остальные реликвии попали в руки красных и были вывезены в Советский Союз, причем часть была разграблена по приходе Красной армии. Два других знамени кадетских корпусов, Сумского и Симбирского, как запрестольные образа, избежали общей участи; их удалось вскоре изъять из здания, и в настоящее время они находятся в наших храмах, в Соединенных Штатах.

Когда за полчаса до отъезда взвод старших кадет понес на станцию ящики с книгами, выяснилось, что вагоны уже реквизированы немцами; к счастью, железнодорожники вошли в положение и указали кадетам на три открытых вагона с дровами, которые кадеты быстро выгрузили и заняли их для корпуса. К этому времени прибыла группа чинов персонала с семьями, всего 21 человек, считая и жен, и детей. В самую последнюю минуту, когда погрузились и кадеты, и персонал, появились кадеты с приготовленными с утра одеялами, которые чуть было не забыли в спешке. Каждый кадет мог взять с собой лишь один чемодан с самым необходимым, некоторые родители решили тоже уезжать вместе со своими сыновьями. Из общего числа почти 300 кадет, числившихся по спискам, погрузилось лишь около 100 человек, к которым в пути присоединилось еще несколько отдельных кадет. Многие, находившиеся в летнем отпуску, об эвакуации ничего не знали или же не смогли добраться до Белой Церкви. Из персонала корпуса эвакуировались лишь единицы: эвакуация была добровольной, и у многих нашлись личные причины остаться в Белой Церкви и с болью в душе ожидать советскую армию, которая, по утверждениям просоветской пропаганды, якобы «сильно изменилась к лучшему». Как показали последующие события, решения этих лиц оказались фатальными и повлекли за собой для многих трагические последствия.

Старшие кадеты были вооружены винтовками и несли охрану в течение всей поездки. На последнем открытом вагоне был поставлен русский трехцветный флаг, который был долго виден после отхода поезда, пока он не исчез среди деревьев. На станции собрались провожающие и те, кто не смог или не захотел выехать. Среди них были офицеры корпуса, полковники Потапов[657], Барышев, Филимонов[658], капитаны Кныш[659] и Лавров[660], преподаватели, многие члены русской колонии Белой Церкви и местные жители. На душе у всех было тоскливо; поезд медленно отошел, и последняя страница истории корпуса в Югославии закрылась навсегда.

В Вршце к корпусу присоединилась еще группа кадет. Среди них был один 9-летний мальчик, полусирота А. Кравченко, которого отец привел на вокзал и просил, чтобы корпус взял его с собой. Судьба этого мальчика оказалась трагичной: 12 сентября, после переезда венгерской границы, когда вагоны, стоявшие на запасном пути, прицепляли к поездному составу, произошел сильный толчок. Мальчик, несмотря на запрещение сидевший на борту открытого вагона, был этим толчком сброшен на землю и попал под колеса. Когда удалось остановить поезд, то было уже поздно и А. Кравченко был мертв. Полиция составила протокол, кадеты проводили погибшего пением «Со святыми упокой…» и «Вечная память», и тело его было увезено и предано погребению местной русской колонией.

11 сентября, в пути, недалеко от Субботицы, кадет М. Скворцов был произведен в вице-унтер-офицеры и сразу же в звание вице-фельдфебеля. Энергичный и распорядительный, он успел завоевать себе авторитет, и его производство было по душе всем кадетам.

Дальнейший путь поезда шел в течение двух дней по территории Венгрии, с задержкой на целую ночь на границе с Австрией. Ехали по земле, где уже происходили бомбардировки городов союзной авиацией и где приходилось иногда покидать поезд и прятаться среди деревьев и кустов, когда над транспортом пролетали союзные самолеты. Питались кое-как, обменивая свою штатскую одежду на продукты. Местное население не понимало, кто эти русские, стремящиеся уйти от «русских» же, которых сами жители ожидали с нетерпением.

По прибытии в Вену, которая тоже подвергалась бомбардировкам с воздуха, кадетам удалось обеспечить себя достаточным запасом продовольствия. Это произошло благодаря расторопности сопровождавшего корпус немецкого унтер-офицера, австрийца родом, у которого имелись документы на проезд, с указанием, что они выданы на две роты «кадетской школы» с персоналом. При его энергичном участии удалось достать из немецких складов продукты питания на целую неделю, причем там были даже копченые окорока.

Переждав в Вене очередной воздушный налет, поезд снова тронулся по территории Австрии и без особых приключений 17 сентября 1944 года, в два с половиной часа дня, прибыл в город Егер, находившийся в «Протекторате», вернее, в Судетской области, недалеко от Карлсбада и Мариенбада. Здесь кадетам сообщили, что нужно выгружаться и что они прибыли к цели своего путешествия. Покинув поезд, кадеты выстроились перед вокзалом, имея на правом фланге трехцветный флаг и четырех кадет с фанфарами. Строем и с песнями рота двинулась по улицам города, по направлению к лагерю бывшего аэродрома. Большая толпа жителей, немцев и чехов, с любопытством смотрела на это непривычное для них зрелище и на незнакомую для них кадетскую форму.

Семьи кадет были от них отделены и направлены в какое-то другое место. Прибывших с кадетами чинов персонала с их семьями не поместили в лагерь, а вернули в Австрию. С кадетами остался лишь один генерал Попов, которого устроили в том же лагере, в бывшем офицерском флигеле. По прибытии в лагерь всю одежду кадет передали в дезинфекцию, после которой ее вообще кадетам не вернули, а вместо нее выдали какие-то одеяния сизого цвета, не имевшие ничего общего с русскими формами. Это вызвало чувство большого разочарования и подозрения в том, что кадет собираются использовать для каких-то нежелательных целей. Нужно заметить, что первоначально были сведения о том, что корпус предполагалось сохранить, как школьную организацию, вместе с группой русских гимназистов из Белграда, которые уже находились в лагере. Для этой цели, благодаря хлопотам группы русских военных в Берлине, был снят замок близ Мюнстера, в Вестфалии. Сведения эти подтвердились по прибытии, и 20 сентября генерал Попов с двумя кадетами отправился в Вену, чтобы собрать персонал, который разрешено было перевести в Мюнстер, в количестве 20 человек.

Генерал Попов вернулся из Вены через неделю и сообщил, что после обсуждения было решено, что устройство корпуса в Западной Германии считается неудобным по ряду причин. Начались новые хлопоты и вместе с этим полная неопределенность положения, которая усложнялась неприятной обстановкой жизни в лагере, теснотой, шумом и не всегда доброжелательными отношениями с молодежью других национальностей. Довольно часто происходили воздушные налеты союзной авиации и бомбардировки города, когда приходилось и днем и ночью бежать в примитивные убежища, но в самом лагере разрушений не бывало. Чем дальше шло время, тем чаще происходили воздушные тревоги, и число их доходило иногда до 24 в сутки.

Так прошел весь 1944 год; приезжали представители различных организаций, давались обещания, тянулись хлопоты, но никаких перемен не происходило. В январе 1945 года старший взвод ушел к генералу Власову, а генерал Попов устроился служить и тоже покинул лагерь, где осталось теперь лишь 106 кадет, с очень малым количеством старших. В середине февраля 1945 года оставшиеся кадеты переехали в город Гмюнд, где к ним прибыли несколько лиц, среди которых были две преподавательницы и мужской персонал, в том числе некоторые бывшие кадеты, офицеры Югославской армии. Кадеты были размещены в здании городской гимназии, где начали организовываться занятия и где снова удалось установить порядок и условия, напоминавшие корпус, – строй, отдание чести, вечерние поверки и привычные слова православных молитв. В другой половине здания разместились венгерские кадеты, которым удалось вырваться из Будапешта в конце 1944 года.

Но такое положение длилось недолго. После падения Вены кадетам пришлось в конце апреля 1945 года покинуть Гмюнд и уходить походным порядком в направлении на Зальцбург, входивший в зону американской оккупации. Шли по глухим дорогам, питались тем, что удавалось выпрашивать у крестьян и у местных жителей, но гордо несли свой трехцветный флаг и даже пели во время переходов. В Зальцбурге кадеты были встречены американской военной полицией, прошли через регистрацию и были помещены в лагерь, наполненный русскими беженцами из Югославии. Так кончилась страдная полоса в жизни последних русских кадет. Все эти события, изложенные здесь кратко на нескольких страницах, заслуживают более подробного описания, и надо надеяться, что это будет сделано теми, кто их пережил.

Судьба чинов персонала, оставшихся в Белой Церкви и не пожелавших выехать с корпусом, была трагичной. Одних забрали большевики, часть была расстреляна, другие были вывезены в СССР, многим другим пришлось скрываться и пережить много тяжелого. В настоящее время в Югославии уже не осталось в живых никого из тех, кто служил в корпусе и не смог или не захотел выехать вместе с ним.

Судьба чинов персонала корпуса[661]

Большинство воспитателей и преподавателей корпуса не эвакуировались с кадетами в сентябре 1944 года, а остались на своих насиженных местах. Судьба этих немолодых уже людей, посвятивших свою жизнь воспитанию кадет, оказалась печальной, а в некоторых случаях и трагической. Одна из причин такого промедления заключалась в том, что оккупационные власти вели ложную пропаганду о ненужности эвакуации ввиду стабилизации фронта. Столь безответственное поведение областного начальства не только ввело в заблуждение семьи персонала, но и привело к гибели всего корпусного имущества.

Советская армия вошла в Белую Церковь в воскресенье 1 октября 1944 года настолько неожиданно, что цыгане приграничного села Ку-сич приветствовали входящие колонны возгласами «Живео Краль Петар!», и советскому командиру пришлось довольно долго разубеждать восторженных селян, что это не королевская армия под эгидой союзников, а советская.

Наспех собранные из местных коммунистов банды «партизан» со свеженашитыми красными звездами и с разнокалиберным оружием появились в городе значительно позже.

Дней через десять начал действовать СМЕРШ, и среди первых арестованных оказались местный судья Петр Волошинов и председатель русской колонии генерал Генералов[662]. Югославянские граждане были переданы прибывшим вскоре титовским комиссарам, которые уже в середине ноября расстреляли 50 арестованных, якобы в отместку за подобную же казнь сербских заложников со стороны немцев годом ранее. В списках, которые были расклеены по всему городу, среди казненных значились: Потапов, Хлодовский, Лавров, Генералов и другие. Их останки закопали на скотском кладбище южнее Рудольф-парка вдоль реки Неры.

Если бы титовцы продолжили свою расправу с невинными людьми тем же способом, то установить списки убиенных воспитателей было бы сравнительно легко. Но тут вмешались начальники НКВД, которые сделали выговор своим ученикам в ОЗНА и объяснили, что так не обделывают подобные дела, не объявляют имена во всеуслышание, а ликвидируют врагов тайно. Поэтому все остальные преступления партизан в Белой Церкви остались нераскрытыми.

Известно только, что в начале декабря вышел приказ всех местных немцев и русских эмигрантов сослать в концлагерь. Но перед этим им велели явиться на суд «тройки» партизан. Возглавлял ее преподаватель Сербской гимназии в Белой Церкви Светолик Суботич, впоследствии ее директор, а вторым членом был назначен полуцыган из села Кусич, Пера Белобабич, будущий начальник тюрьмы и концлагеря в Белой Церкви.

В явочном зале был поставлен стол, мимо которого должны были проходить арестованные и под угрозой расстрела класть все наличные драгоценности, как то: кольца, браслеты, цепочки, часы и т. п. Дошла очередь и до преподавателя французского языка, полковника В.А. Скалона. У него на руке было обручальное кольцо, которое он с пальца снять не мог. Понимая безвыходность положения, полковник Скалон сказал партизанам: «Если хотите отобрать у меня это единственное воспоминание о моей жене, отрубите палец». Члены «тройки» переглянулись, но рубить палец не посмели.

Весьма вероятно, что поначалу пожилые мужчины и женщины русской колонии были размещены в здании корпуса против железнодорожной станции и там, по инициативе подполковника Филимонова, из гимнастического зала в спальни были перенесены кожаные матрацы, чтобы не спать на голом полу. Но ввиду того что армиям требовались казармы, все заключенные вскоре были переведены в городскую тюрьму, где отделили мужчин от женщин. Отношение к заключенным ухудшилось, и многие больные старики лежали без медицинской помощи. Стоял декабрь месяц, а помещения не отапливались.

В один из вечеров, а именно в сочельник 1945 года, в камеру вошли партизаны и, ругая заключенных за то, что у них спертый воздух, приказали открыть окна, вымыть пол, постелить чистую солому, а окна оставить открытыми на всю ночь, пока пол не высохнет. Продолжая издеваться над узниками и выкрикивая бранные слова, стражники поздравили всех с Рождеством, пожелав им «сречно Баднье вече». В ту ночь многие из заключенных простудились и вскоре умерли.

Однажды ночью в помещение вошли вооруженные «кнойевцы» (Корпус народной обороны), разбудили всех заключенных и стали вызывать по списку. Среди уведенных был преподаватель В.Н. Кожин[663], капитан М.Т. Кныш и капитан Борис В. Шестаков. О них больше никто ничего не слышал. Очевидно, в этот же период были расстреляны и другие офицеры-воспитатели. По некоторым сведениям, капитан В.К. Страдецкий[664] и капитан М.Т. Кныш были вывезены в СССР. Несколькими неделями позже в лагере села Шушара покончил с собой преподаватель математики Д.Д. Данилов[665], повесившись на своем ремне.

Только через 10 лет, когда супруге капитана Шестакова потребовались некоторые сведения о ее муже, чтобы получить пенсию, она обратилась к белоцерковским властям (ОЗНА или УДБА) и объяснила, что получение пенсии будет зависеть от того, жив ли ее муж, пропавший без вести. И тогда она получила ответ, что капитан Шестаков вместе с другими русскими был выведен из тюрьмы в Белой Церкви и расстрелян где-то по дороге в Вршац.

Выжившие и пережившие все издевательства и пытки и выпущенные на «свободу» офицеры-воспитатели были буквально выброшены на улицу без работы и без пенсии. Некоторые вынуждены были работать чернорабочими на складах или продавать на улицах газеты. Среди них оказались полковник И.П. Трофимов, подполковник Н.Е. Филимонов, подполковник Н.Е. Карпов[666], преподаватель Е.И. Козырева[667] и преподаватель рисования Н.И. Александров[668], который, кстати, утаил от своих мучителей, что у него сохранилась семейная табакерка. (Составлено на основании Бюллетеня белградских кадет и по воспоминаниям свидетелей и узников брозовских тюрем и концлагерей.)

Жизнь педагогов, покинувших Белую Церковь до эвакуации корпуса, сложилась несколько иначе. Когда Красная армия вошла в Белград, то НКВД сразу арестовал по спискам всех чинов Русского Общевоинского Союза, а также членов Национально-Трудового Союза. Среди последних оказался и Олег Кожин, «Солнышко», сын преподавательницы русского языка, Марии Мечеславовны Кожиной. Он, как молодой, подававший большие надежды археолог, надеялся «оправдать» себя, добровольно отправившись отбывать трудовую повинность в лагерь рудника Бор во время немецкой оккупации. Однако этот политический прием не произвел впечатления на чекистов. Олег Кожин был арестован, и мать ему некоторое время носила передачи на Баньицу, известную русским эмигрантам казарму, обращенную в тюрьму. Через несколько недель матери сказали, чтобы она больше не приносила посылок: ее сын расстрелян. При этом известии Мария Мечеславовна упала в обморок и сломала ногу. Вскоре после такого удара судьбы она подверглась операции, в результате которой ей заменили один, затронутый раком глаз стеклянным. Частично веря, что ее сын не расстрелян, а находится в СССР, а частично из боязни потерять работу в гимназии, Кожина даже избегала ходить в церковь, хотя смерть стояла уже у нее за спиной. Похоронена она на русском участке «Ново Гробля» в Белграде весной 1952 года. (Составлено по воспоминаниям Миливоя Секулича, XXII выпуска.)

К счастью, во всей этой трагической истории есть и светлая сторона. Когда старые кадеты узнали о судьбе своих воспитателей и когда политический террор в Югославии немного ослаб, со всех концов света полетели в Белую Церковь деньги, посылки и бодрящие письма, полные сыновней преданности. Но память о воспитателях и преподавателях была окончательно увековечена Памятником на кадетском участке кладбища в Белой Церкви. Собрав останки нескольких однокашников, кадеты, проживающие в Югославии, при технической и материальной поддержке членов Кадетского объединения в Нью-Йорке, установили этот Памятник 3 июня 1986 года, а освятили его 9 октября 1987 года.