Добрые 2 месяца пробыла наша дивизия в столь непривычной для нее обстановке Каховского укрепленного района, где коннице решительно нечего было делать: этот вездесущий песок, да и вражеский (правый) доминирующий берег Днепра вынуждали нас привыкать к столь необычным нам ходам сообщения и «маскированным» позициям, так как наш (левый) берег был значительно ниже. Наконец пришло радостное известие о переброске 1-й кавалерийской дивизии в северо-восточную часть Таврии. Но это произошло не сразу.
Дней 8 мы «стояли» в Серогозах. Редко части дивизии были столь заняты, как на этой «стоянке»: с утра до ночи – учения, маневры. Командиры всех степеней съезжали – полки, эскадроны, дивизионы, батареи… Только одна дневка за 8 дней, да и то «дневка весьма относительная»: большей частью выводка коней, ковка и т. д.
А затем начался длинный поход в восточном направлении вверх по течению Днепра, параллельно этой красавице реке, приблизительно в 10 или 15 верстах, в зависимости от расстояния дорог, параллельных Днепру. Сразу, по мере походного движения, переменился характер местности: каховские зной и духота сменились приятной прохладной дорогой, усеянной не только зеленью кустов и высокими тенистыми деревьями, но и приятным прохладным ветром вдоль красавца Днепра. Да и вся окрестность представляла ландшафт полный зелени, где люди и кони дышали легче. Замелькали Серогозы, Рогачик, Малый и Большой Токмак; целое ожерелье крепких немецких колоний, каждая из которых походила на типичную западноевропейскую ферму (как мы узнаем, увы, позже). Наконец огромное полусело-полугород Жеребец. Сплошного, да и вообще какого-либо фронта здесь не было, были лишь огромные степные пространства, лишь частично «наблюдаемые» кавалерией. За четыре дня мы прошли 250 верст, плюс 5-й день – дневка посредине. Поход наш не был утомителен, так как большей частью он совершался переменным аллюром, конечно, с довольно строгими мерами охранения. В авангарде неизменно разведывательный эскадрон со взводом конной артиллерии по большей части (2 конных орудия); в сторону Днепра эскадрон бокового охранения, но без конных орудий, очевидно, в расчете на немедленное вступление в бой 30 конных орудий колонны главных сил. А также не менее эскадрона (третьего по счету) несло постоянную службу офицерских разъездов. Маршрут был всегда разведан и освещен. Разведывательные эскадроны и офицерские разъезды (по донесениям) противника нигде не встречали, путь свободен, но… имеются следы недавнего пребывания конницы противника. Из расспросов населения, по числу занятых дворов во время стоянок, а также по количеству взятого фуража донесения не одинаково определяли приблизительные силы конницы противника – от бригады до конного корпуса, которые ушли «куда-то на север»… Так мы благополучно дошли до села Малая Токмачка, где начальник дивизии решил дать относительный «отдых» дивизии до получения новых распоряжений. Принимая во внимание летнее время, 50–60 дворов этого села было достаточно для дивизии. Село было расположено на северном берегу речки, по-видимому одинакового с селом наименования, и было вытянуто с северо-запада на юго-восток. Южный берег речки был в зарослях, большей частью заболочен и был истинной западнёй, даже не требовавшей мер охранения.
От села к северу шел недлинный (150–200 метров) подъем, довольно медленный (от 15 до 20 градусов), переходя в широкое горизонтальное плато яровых культур с недавней свежей пашней, при полном отсутствии каких-либо дорог, идущих с севера (то есть со стороны противника) к Малой Токмачке. Единственная дорога с вражеской стороны шла к селу вдоль течения речки с северо-западной стороны, подходя и вливаясь в северо-западную оконечность села, с северо-западной высотой, поросшей рощами и кустами, на этой высоте находился дежурный эскадрон, задачей которого было наблюдение с высоты и служба офицерских разъездов вовремя обнаружить приближение противника.
Переночевали спокойно в Малой Токмачке, куда мы пришли накануне поздним вечером. Штаб дивизии получил донесение от дежурного эскадрона о том, что ни один разъезд не встретил противника, однако командир эскадрона «чувствует» к северу от нас конного противника, которого пока встретить не удается. Под предлогом огневой разведки генерал Барбович предложил полковнику Котляревскому294 послать офицера с разведчиками для уточнения недостающих элементов разведки. Но так как наша 2-я конная батарея временно подчинялась полковнику Котляревскому (временно командующий дивизионом), то дивизионер передал поручение командиру 2-й конной батареи, а мой командир, конечно, вызвал меня, и приказание должен был выполнять автор этих строк. Моя команда связи представляла собой хороший 2-взводный полуэскадрон (во взводах по 18 рядов и по 3 унтер-офицера). Я взял с собой один взвод (с 3 унтер-офицерами) и вахмистра команды связи. Когда вахмистр вытянул колонну по три, я пожалел, что нельзя было разрешить песни, невольно залюбовавшись взводом и безукоризненной уборкой лошадей. Явился на высоту, где находился командир дежурного эскадрона (1-го конного генерала Алексеева полка295), и который мне подтвердил свое «впечатление», которое он вынес из деталей донесений разъездов, признавшись, что определенных фактов у него нет. Немедленно с помощью длинной лестницы взобрался на дерево (забыл спросить и так никогда и не узнал, откуда мои люди ее взяли при полном отсутствии какого-либо жилья вокруг). С дерева увидеть ничего было нельзя, так как росшие далеко вокруг камыши легко скрывали всадника с конем.
Не настаивая на этой попытке, я разделил взвод на три разъезда: один вахмистерский и два унтер-офицерских. Собрав начальников разъездов, я на карте возможно точнее определил для каждого из них три полосы их разведки глубиной в 10 верст на север, приказав уделить максимум внимания к признакам присутствия конницы противника. Всем указал: «Я нахожусь при штабе дежурного эскадрона и жду донесений». Следующие два с половиной часа я пробыл с командиром дежурного эскадрона, который все время получал донесения офицерских разъездов, в которых буквально не было ничего, позволявшего серьезный вывод.
Через два с половиной часа вернулся мой вахмистерский разъезд, задачей которого было следовать по дороге параллельно речке на северо-запад, высылая дозоры для обследования берега речки (то есть левый разъезд). И именно эти «береговые» дозоры открыли вдоль берега сначала некоторое количество следов копыт; доложили об этом вахмистру, который рассыпал всадников в лаву, приказав вызывать его для определения характера и подсчитывания следов лошадиных копыт. Результатом этой добросовестной разведки было донесение вахмистра о том, что в 9 с половиной верстах к северу от дежурного эскадрона воинская строевая часть силой около кавалерийского полка водила коней к речке на водопой. Этот полк был явно не наш. То же, что это были не низкорослые крестьянские лошадки, а строевые кавалерийские кони, определялось номерами подков, да и количество следов копыт указывало на конный полк, а не на несколько повозок. В своей тетрадке, которая служила моему вахмистру полевой книжкой, он перерисовал несколько свежих следов подков: это была блестящая добросовестная работа, которая не представляла никакой возможности ошибки – все базировалось на фактах и на логике. Пока я изучал рисунки форм и размеров подков, подошли мои остальные унтер-офицерские разъезды, не встретившие противника и ничего не заметившие в своих полосах разведки. Донесение моего вахмистра было настолько грамотно и логично составлено, что я не колеблясь его тоже подписал и, приложив рисунки подков, немедленно все отправил генералу Барбовичу. Все мои всадники были налицо. Я распрощался с командиром дежурного эскадрона.
Вахмистр снова вытянул колонну по три. Задача была выполнена. Тужить было нечего. Люди были так довольны, что мне не хотелось их огорчать: они это заслужили, хотя это и не полагалось. «Вахмистр, когда проедете сто шагов, песенники вперед». На всю разведку (с момента выезда) ушло три с половиной часа. Люди были довольны, исполнив свою задачу, которая была далеко не легкой. Это чувствовалось по их виду, по веселому настроению, наконец, по удали залихватских песен, за исполнение которых я, к моему удивлению, не получил ни одного замечания от встреченных по дороге многочисленных старших офицеров полков и батарей конницы: они словно чувствовали удачу. Как раз мы подходили к батарее, и с веранды нашего собрания долетел голос старшего офицера: «Это возвращается Самойленко, очевидно, с удачей, так как идет с песнями». Перед батареей я остановил моих людей, выстроил фронт, выравнял; поблагодарил за молодецкую службу и отпустил отдыхать (как всегда, конечно, после заботы о лошадях).
Сам же представился начальнику дивизии, на случай если он захочет задать какие-либо вопросы. Но генерал Барбович ограничился благодарностью. Правда, он мне сказал, что его особенно интересует, в каком месте полк, следы которого открыл мой вахмистр, присоединился к главным силам конницы противника; что выяснить это не так трудно, но подобная разведка потребовала бы столь значительные силы, что у него от одной кавалерийской дивизии не много бы осталось.
В батарее я доложил обо всем старшему офицеру, обладавшему особенно спортивно-азартной натурой. Я знал и разделял его стремление всегда стараться быть впереди в смысле готовности в соревновании с полками и батареями дивизии. Я ему поведал о моем глубоком убеждении, что тревоги нам осталось ждать совсем недолго; что сборный пункт у нас лишь один – на северной окраине Малой Токмачки. Есть легкий и безошибочный способ быть раньше всех на сборном пункте: вытянуть вдоль плетней по улице на север заамуниченную, запряженную и оседланную батарею (конечно, отпустив подпруги и вынув железо). Кормить коней – в торбах; поить вручную – ведрами. Возле запряжек – дневальные. Старший офицер одобрил мое предложение, для чего был вызван вахмистр. Старший офицер сказал мне вслед, что в отношении команды связи и связи вообще он рассчитывает на меня. В связи я вызвал вахмистра полуэскадрона и приказал седлать (отпустив подпруги и вынув железо). Затем вызвал Коновалова (чудный, надежный разведчик – учебной команды Артиллерийской школы), приказал ему отправиться в штаб дивизии, никому не являясь: «И – карьером на батарею, как только в штабе дивизии начнут седлать».
Как раз «англичане» (вестовые Офицерского собрания – единственные в новом английском обмундировании) доложили, что обед готов и господ ждут в собрании. Не садясь мы ждали прибытия командира… И как раз в это мгновение, когда мы все с удовольствием предвкушали очень аппетитно выглядевшую окрошку… я услышал темп карьера приближающегося одиночного всадника, по-видимому, моего Коновалова. Через полминуты я уже был в полной боевой, выскочил на улицу. Это был он. И только в этот момент штаб-трубач в штабе дивизии заиграл «тревогу». Батарея была вполне готова: вахмистр команды связи рысью подводил к батарее свой полуэскадрон; номера сыпались как горох из своих помещений, чтобы подтянуть подпруги и замундштучить коней…
Ехать «на ординарцы» к начальнику дивизии была моя очередь. Поторопившись, я предшествовал батарее и увидел сразу, что мы безусловно окажемся впереди всех. Полки лишь начинали выводить коней, да и драгуны, уланы и гусары были без оружия. В это время, точно в подтверждение сигнала «тревоги», заговорили на северо-западной высоте пулеметы заставы дежурного эскадрона. Штаб дивизии уже покинул свои квартиры, и я присоединился к нему в движении, но еще внутри селения. Выскакивая из села, мы увидели вне его только одну конную часть, шедшую карьером, – впереди нее развевался значок 2-й конной батареи. Затем показался Сводно-гвардейский кавалерийский полк, занявший левый фланг фронтом на север. Слева, со стороны дежурного эскадрона, приближался карьером к штабу дивизии корнет этого эскадрона, доложивший, что по единственной северо-западной дороге показалась голова конной колонны, силой около бригады. Генерал Барбович только что приказал 1-му Кавалерийскому полку пристроиться справа к Гвардейскому полку. Это донесение вызвало недолгое раздумье начальника дивизии: «Пойду прямо, завегну пгавым плечом, забегу огудия».
Тем временем по-прежнему фронтом на север (и продолжая развернутый фронт вправо) были развернуты 3-й и 2-й кавалерийские полки. На заднем гребне ко 2-й конной батарее присоединились остальные батареи: Сводная лейб-гвардии конной артиллерии; 1-я, 3-я, 4-я, 5-я, батарея Кавказского конно-горного диизиона, батарея 2-го кон.-г. дивизиона. Но все они остановились на гребне северного подъема, который вымотал конский состав, тем более что перед ним к северо-западу, то есть к противнику, была пахоть. Итак, батареи поневоле не могли приблизиться на очень близкую дистанцию по вышеуказанным причинам, но и огонь с гребня на северном подъеме по разворачивающемуся противнику был действительным (расстояние было не более одной версты – единственная критика могла заключаться лишь в том, что в привычках батареи были все-таки совсем близкие дистанции). Несмотря на «относительно дальнее расстояние», оно имело свою большую выгоду – возможность флангового огня. Кроме того, сгруппированные вместе батареи невольно привлекли на себя огонь батарей противника, что чрезвычайно облегчило сложное маневрирование и перестроения нашей дивизии в сомкнутом строю: полки оставались вне сферы огня батарей противника, так как его батареи сосредоточили свой огонь исключительно на наших 8 конных батареях. Начальник дивизии приказал трубачам играть поворот налево боевого порядка на 90 градусов, а меня послал к батареям с приказом выкатываться вперед. Это приказание мною было передано батареям, но, как я и ожидал, выполнено оно не было, так как «выкатываться вперед по пахоте» означало оставить без огневой поддержки нашу конницу. Итак, я только что лично передал конной артиллерии приказание начальника дивизии; затем я вернулся на левый фланг боевого порядка гвардейской кавалерии (лейб-драгуны).
Являясь все время в штаб дивизии, при случае участвуя в конных атаках, я затем снова был послан на боевой участок 1-го кавалерийского полка, снова атака… Общая картина этого конного боя: появление двух советских кавалерийских дивизий со стороны северо-западной дороги (вдоль речки). Генерал Барбович с 1-й кавалерийской дивизией в Малой Токмачке с единственной возможностью по тревоге развернуть боевой порядок фронтом на север. На это, видимо, рассчитывали красные, что их удар с самого начала придется в наш левый фланг. Но – поворот нашего боевого порядка налево на 90 градусов – и красные остались почти без артиллерии. Я воссоздал общую картину из-за растянутости боя почти на семи квадратных километрах. В этом конном бою я поневоле превратился в точки и, естественно, побывал там, где требовалось мое присутствие, но, конечно, всюду быть не мог. Вернувшись с батарей, я нашел штаб дивизии на левом фланге Гвардейской кавалерии, где лейб-драгуны подверглись пулеметному обстрелу слева (?) и перешли с галопа на шаг. Я услышал полный оптимизма окрик начальника дивизии: «Это дгозды», хотя на пушечный выстрел от нас не было ни одного пехотного солдата. Однако лейб-драгуны продолжали свой шаг и постоянно оглядывались. Видно было, что они хотели знать, имеются ли сзади хотя бы признаки каких-либо резервов.
Генерал Барбович закричал: «Впегед, молодцы. Впегед, лейб-дгагуны: у меня много гезегва». И он поднял в галоп лейб-драгун в общую конную атаку со штабом дивизии. Я скакал почти рядом с генералом Барбовичем, который приказал мне найти в уже наступившей темноте одесского улана, полковника Попова296, найти во что бы то ни стало, и передать ему приказ начдива прибыть без промедления на боевой участок Гвардейской кавалерии с 1-м кавалерийским полком. Куда мне направляться? Конечно, вправо… Не видать ничего. Вправо назад еле видна не то свалка, не то каша… Туда… к счастью, вижу штаб-ротмистра, ингерманландского гусара… жестом руки он мне дает направление: полковник Попов приказывает мне доложить начдиву, что он задержался, так как только что конной атакой взял 11 конных орудий, при этом был ранен в правую ногу, но остается в строю до конца боя и приведет полк буквально через несколько минут. Едва я вернулся и доложил генералу Барбовичу, – еще конная атака, дело жаркое, – так пришлось в этот день и мне участвовать в двух конных атаках.
Генерал Барбович имел все основания быть довольным своей 1-й кавалерийской дивизией, столкнувшейся с двумя советскими кавалерийскими дивизиями, прибывшими с Польского фронта: 15-й и 21-й советскими кавалерийскими дивизиями. Наша дивизия взяла 21 конное орудие, около 1500 коней, наконец, несколько сот пленных. К 23 часам из-за полной темноты не могло быть уверенности в правильности решений и направлений преследования конницы противника. Гвардия получила приказание преследовать огнем (поэскадронно): «Залпами, чтобы противник видел, что у нас «части в гуках». В то же время снопы, скирды, сено были превращены в яркий костер, обозначая сборный пункт столь заслужившим отдых полкам и конным батареям.
Резервная колонна, только что выдержавшая победоносный конный бой нашей 1-й кавалерийской дивизии, на этом пылающем фоне запечатлелась в памяти незабываемой батальной картиной.
Генерал Барбович на поле еще дымящегося боя не жалел слов и выражений благодарности нашей регулярной кавалерии. А также особенно благодарил 2-ю конную батарею – первой вынесшейся карьером навстречу врагу.