На другой день, 18 марта, по прибытии полка в лагерь Стржалково была для всех баня и переход на жительство в бараки, причем офицеры были помещены в 3-м отделе, а солдаты отдельно в 1-м отделе и во французских бараках. Лагерь был более или менее благоустроен – бараки были деревянные и вмещавшие до 100 человек; в солдатском отделении, однако, были и бараки наподобие землянок. Началась монотонная лагерная жизнь с полнейшим отсутствием каких-либо сведений о Добровольческой армии. День Святой Пасхи (5 апреля 1920 года) прошел по-будничному.

В двадцатых числах апреля украинцы-офицеры, состоявшие в наших частях, начали вести агитацию за регистрацию и выделение из состава частей всех украинцев в особый отдел. Поляки этому не противились и даже, по-видимому, поощряли. Вообще, они всеми силами старались разделить полки на враждебные лагеря. Нужно сказать, что в это время поляки вели удачное наступление на Украине; в связи с победами над большевиками отношение поляков к нам изменилось к худшему, а к украинцам поляки стали более внимательными. В нашем полку, между прочим, произошел в это время следующий инцидент, характеризующий обнаглевших украинцев. Офицеры-украинцы, большинство которых прежде служили у Петлюры и в Добровольческую армию попали только после разгрома Петлюры в конце 1919 года, предполагая выделяться из полка, стали требовать от командира полка раздела полковых сумм. Командир полка, конечно, категорически отказал им в этом, и они жаловались польскому коменданту, но из этого ничего не вышло.

27 апреля приезжал в лагерь для инспекции командующий армией генерал Бредов. Приезд его ожидался всеми с большим нетерпением, так как думали, что с его приездом решится наша судьба: поедем ли в Крым и скоро ли. Однако все были неприятно поражены, когда генерал Бредов отвечал очень уклончиво и неопределенно – что скоро, мол, поедем.

3 мая последовало распоряжение о выделении украинцев, офицеров и солдат, в другие бараки, отделенные от наших проволокой. Поляки вообще как бы поощряли распыление армии и начали производить регистрацию иностранных подданных на предмет репатриации. Иностранных подданных, по крайней мере в нашем полку, насколько мне было известно, не было, но многие из наших офицеров начали записываться иностранцами, хотя ничего общего с иностранцами никогда не имели – с немецкими фамилиями называли себя немцами, с немного подобными французским – французами и т. п. Запись эта была до известной степени популярна между офицерами, так как это был в то время единственный способ вырваться из лагеря в Варшаву и оттуда с документами нашего военного представительства в Крым. К этому времени уже уехали назвавшиеся французами (например, уехал, как происходящий из Лотарингии, поручик Овчинников).

Производимые регистрации вносили кое-какое разнообразие в лагерную жизнь, но, в сущности, жизнь была монотонной и скучной. Постепенно, однако, жизнь начала пробуждаться, и начали устраивать развлечения: открылся любительский театр, для чего поляками был предоставлен особый барак; одним чиновником – профессором Харьковского университета – была устроена читальня с газетами, по воскресеньям в кинематографе показывались поляками картины. В лагере усилиями священника 13-го пехотного Белозерского полка при участии офицеров была устроена церковь и организован любительский хор. Настроение, однако, в лагере падало. С каждым днем в полках становилось людей все меньше и меньше: все старались тем или иным способом вырваться из лагеря в Крым. Особенно же эта тяга началась после приезда генерала Бредова и его неопределенного ответа. Но все же надежда, что скоро части наши будут переброшены в Крым, не покидала большинства, и все с нетерпением ждали этого момента. Генерал Бредов, обеспокоенный отъездом одиночных людей из лагерей, в письмах к начальнику нашего лагеря генералу Оссовскому²⁸⁶ неоднократно просил его принять меры к задержанию офицеров и указывал на то, что нам необходимо прибыть в Крым армией, а не кучкой. В одном из писем он между прочим писал, что если к 20 июля не тронется ни один эшелон, то он тогда укажет, что кому делать. После каждого письма надежда опять возрастала, но с течением времени, не имея опять никаких известий, сомнения брали верх.

Наконец, 16 июня был получен в лагере приказ по армии от 10 июня, объявлявший об отъезде нашей армии в Крым. Этим приказом, согласно распоряжению генерала Врангеля, все чины армии должны быть разделены на 4 категории: 1) боеспособные, 2) небоеспособные, 3) не желающие ехать в Крым и 4) семейные. В полках было приказано немедленно учредить полковые аттестационные комиссии для решения вопроса о боеспособности или небоеспособности чинов полка, причем должно было приниматься во внимание не только состояние здоровья аттестуемого, но и умственные и моральные его качества. Неаттестованные должны были временно остаться в Польше до окончания переговоров о их приеме в другие славянские страны. Эта категория должна была пользоваться преимущественными правами на помощь со стороны наших представителей. Третья категория, то есть не желающие ехать в Крым, получают документы и никакой помощью со стороны русских дипломатических представителей не имеют права пользоваться. Четвертая категория, то есть семейные, остаются временно в Польше впредь до разрешения вопроса о переезде их в славянские страны, причем их содержание там будет за счет русской казны. В приказе было также указано начало июля как приблизительное время нашего отъезда из лагерей.

Одновременно с получением вышеуказанного приказа в лагере, с согласия поляков, представителями генерала Глазенапа²⁸⁷ началась вестись запись желающих в формируемую на территории Польши армию генерала Глазенапа. При записи заявлялось, что это формирование производится с согласия генерала Врангеля, в действительности же такового пока еще не было. Ввиду такого заявления, запись проходила довольно успешно, и из нашего полка ушло 15 офицеров. Генерал Оссовский донес генералу Бредову о производимой записи, и в ответ последовал приказ не задерживать желающих записываться и исключать их из списков частей.

22 июня последовал другой приказ по армии, которым устанавливался подробно состав эшелонов, порядок и маршрут переезда армии из Польши через Румынию в Крым. Согласно этому приказу первый эшелон из лагеря Пикулицы (у Перемышля) должен был тронуться в путь 5 июля. Наш полк был назначен к отправлению с четвертым эшелоном или вторым из лагеря Стржалково на 11 июля. Маршрут был назначен следующий: Стржалково – Вжешня – Остров – Скальмержице – Лодзь— Колюшки – Граница – Краков – Перемышль – Хыров – Стрый – Станиславов – Снятинь, затем по румынской территории Черновицы – Пашканы – Аджуд – Галац – Рени, где должна была состояться посадка на наши транспорты. В состав нашего эшелона на станцию Перемышль должен быть принят 3-й Конный полк из лагеря Пикулицы. На время переезда по Польше (рассчитано было на 5 дней) эшелоны должны быть удовлетворены довольствием из лагерей отправления, кроме того, на станциях Скальмержице, Перемышль, Стрый и Станиславов должны получить горячую пищу. В Румынии на первой станции от станции Черновицы румыны обязались выдать из своего интендантства за наличный расчет консервы и хлеб на два дня пути по Румынии. На транспорте довольствие свое.

Приказ о переезде встречен был всеми с радостью. Многие украинцы, ушедшие из частей, услышав о приказе, стали просить о приеме их обратно в части, но офицеры, настроенные против них враждебно, отказались их принять.

Нужно отметить, что к этому же времени отношение поляков к нашей армии несколько улучшилось; это, по-видимому, объяснялось их поражениями на фронте в конце июня. Всеми силами поляки старались угодить нам и скорее отправить армию в Крым на помощь генералу Врангелю. Много раз нам приходилось в разговорах с поляками слышать: «Поезжайте скорее в Крым, бейте большевиков с юга, а мы отсюда». До сих пор поляки отказывали армии в перевозке, указывая на недостаток подвижного состава, теперь же, несмотря на свои неудачи на фронте, несмотря на приближение фронта, обязались к 1 июля произвести перегруппировку в лагерях, сосредоточив все части каждой дивизии в одном лагере, и начать перевозку в Крым точно в срок, то есть 5 июля, отправляя эшелон по 1000 человек через день.

Дело о переезде частей особенно подвинулось вперед после поездки генерала Штейфона²⁸⁸, начальника штаба нашей армии, к генералу Врангелю. Действительно, 5 июля из лагеря Пикулицы тронулся первый эшелон. 6 июля начальник лагеря генерал Оссовский получил от генерала Бредова телеграмму, подтверждавшую движение первого эшелона. Одновременно же был получен приказ генерала Врангеля, разрешавший семьям ехать в Крым, но с условием, что в случае эвакуации правительство снимает с себя всякую ответственность. Все семейные, конечно, согласились ехать и на этих условиях. Второй эшелон из Пикулиц отправился 7 июля, но, дойдя до пограничной с Румынией станции Снятынь, был вместе с первым эшелоном возвращен назад на станцию Станиславов, где должны были простоять около недели. Оказалось, что транспорт для первого эшелона еще не прибыл в Рени (Румыния), и потому Румыния до прихода транспорта отказалась принимать эшелоны на свою территорию. Отправка следующих эшелонов была, таким образом, задержана: третьего эшелона на 19 июля и нашего (четвертого) на 21 июля.

Генерал Штейфон, ездивший в Крым по поручению генерала Бредова, привез из Крыма письма от родных и газеты, и, таким образом, как бы установилась некоторая связь с Крымом: мы узнали приблизительно, что там происходило в наше отсутствие. Письма и газеты были в большинстве от конца мая и начала июня, и из них мы узнали о первом наступлении генерала Врангеля, о прорыве Перекопских позиций и т. д. Наконец, к этому же времени в польскую и русскую прессу в Польше стали проникать некоторые сведения о жизни в Крыму, причем характерно, что во время удачного наступления польской армии писалось о нашей армии только плохое, когда же польскую армию постигла неудача, то наоборот – генерала Врангеля и его армию стали восхвалять на все лады. Между прочим, в русской газете «Варшавское Слово» в конце июня мы прочли сообщение о восстании капитана Н. Орлова, освещавшее дело совершенно иначе, чем было на самом деле. Там это восстание было названо «обер-офицерской революцией», якобы это была борьба рядового фронтового офицерства с высшим командным составом, творившим бесчинства в тылу армии, причем якобы капитаном Орловым в Бахчисарае было повешено несколько интендантов и т. п. В начале июля в польских газетах появилось сообщение о разгроме армией генерала Врангеля конной группы Жлобы в Северной Таврии. Поступавшие сведения о жизни нашей армии в Крыму все больше и больше увеличивали желание поскорее ехать в Крым, где, казалось, особенно в этот момент нужна была наша помощь.

Наконец, 19 июля наши желания начали сбываться, и первый эшелон из лагеря Стржалково в составе Белозерского полка и 4-й стрелковой артиллерийской бригады действительно тронулся в путь. Погрузка нашего эшелона была назначена на 21 июля. С раннего утра все в полку волновались, готовились в путь. В 10 часов отправились на станцию, и к 14 часам погрузка была закончена.

Итак, четыре месяца сидения «за другом» кончились. Кончились четыре месяца бесконечного издевательства над русским именем, русским офицером и солдатом. Каждый поляк, от офицера до последнего солдата, старались на каждом шагу подчеркнуть, что он сейчас «пан», что он сейчас хозяин положения и он может делать с нами все, что ему угодно. Особенно нужно отметить, как это ни странно, такое отношение со стороны польских офицеров, служивших ранее в Русской армии. Полковник Кевнарский, комендант лагеря Стржалково, служивший в Русской армии в 80-м пехотном Кабардинском полку, кадровый офицер, и поручик Горчаковский, комендант офицерского отдела в лагере, бывший офицер 75-го пехотного Севастопольского полка, были типичными представителями такого офицерства. При всяком удобном случае они старались показать свое превосходство, свою силу, в особенности по отношению к нашим офицерам. В отношениях с солдатами они были более деликатны, даже больше заискивали перед ними, особенно при успехах большевиков на фронте. Польское население относилось к нам различно: 1) чистые поляки относились к нам вначале в большинстве подозрительно, так как они не знали, что мы собой представляем. Сведения о Добровольческой армии к ним не проникали, и они нас считали за большевиков. Позже, когда они ближе с нами познакомились, когда узнали, что мы также боролись с большевиками, отношения изменились к лучшему; 2) евреи смотрели на нас только с коммерческой точки зрения; 3) немцы-колонисты относились очень доброжелательно и не раз оказывали помощь нашим офицерам и солдатам.

В 18 часов 21 июля наш эшелон отошел со станции Стржалково и следовал вплоть до 4 часов 26 июля по польской территории по указанному маршруту. Отношение польских властей было во время переезда очень предупредительное, горячая пища была всегда приготовлена в назначенных местах, и эшелон двигался беспрепятственно и без каких-либо инцидентов. По дороге на станцию Перемышль был принят в наш эшелон 3-й конный полк, стоявший в лагере Пикулицы. На станции Станиславов мы задержались на несколько часов, выходили в город, где стояло в это время много украинских частей и их главная квартира. Беседовали с украинскими офицерами, и многие из них просились ехать с нами в Крым. В 12 часов 26-го тронулись со станции Снятынь в Румынию, границу переехали в 14 часов и около 17 часов прибыли на станцию Черновицы. Переезд по Румынии прошел в порядке, и в 16 часов 28 июля эшелон прибыл на станцию Рени, где полк немедленно выгрузился и отправился на пристань для посадки на транспорт «Корнилов». Ночь провели мы уже на нашей территории – на своем русском транспорте.

В 12 часов 29 июля транспорт отошел по Дунаю и Сулинскому каналу в город Сулин, куда прибыл вечером около 18 часов и остановился на рейде. Дул сильный ветер, капитан транспорта отказался выходить в открытое море, и мы остались ночевать в Сулине. На другой день утром опять капитан отказался выходить в море, выставляя причины: 1) сильная теснота на транспорте – около 2500 человек – и потому сильная духота в трюмах и 2) отсутствие достаточного балласта, вследствие чего, мол, транспорт не мог погрузиться на достаточную глубину. Он заявил, что не выйдет в море, пока не придет другой транспорт и не возьмет половину людей или пока не сгрузят половину людей на берег, а с другой половиной он отправится в путь. Румыны не согласились выпустить людей на берег в Сулине и впредь до распоряжений отвели транспорт на 3 версты вверх по каналу на пустынный песчаный берег. Здесь все люди были выпущены на берег, люди выкупались, транспорт был вымыт, и заночевали – кто на берегу, кто на транспорте. Ночь была ужасная – комаров тьма, и все люди были покусаны. Эта ночь принесла результаты впоследствии – масса людей позже заболела дунайской малярией.

В 16 часов 31 июля назначено было отплытие транспорта, но с условием, что все люди, за исключением только 300 человек, должны находиться в трюмах и выходить оттуда только в самом крайнем случае. Кроме того, было объявлено, что транспорт ввиду большой тесноты идет в Севастополь. Не верилось как-то, что, наконец, едем к себе на родину, никакие тяжелые условия переезда никого не смущали, и все только желали, чтобы поскорее везли. В 20 часов транспорт вышел в открытое море. Погода прекрасная, ветер прекратился, и ночь в море прошла спокойно. Ночью по дороге транспорт получил распоряжение идти вместо Севастополя в Феодосию.

1 августа в 8 часов наконец показались берега Крыма – Херсонесский мыс. В течение всего дня мы плыли вдоль Южного берега Крыма, перед нами проходила живописная панорама Южного берега. В 22 часа мы прибыли на рейд в Феодосии, и тут первое, что нас поразило, это распоряжение командира порта, запрещающее транспорту пристать к молу, ссылаясь на отсутствие места. Это запрещение последовало после заявления капитана транспорта о тесноте. В результате капитан самовольно пристал к молу, но это не помогло – выгружаться не разрешали.

Ночью, однако, около 2 часов было разрешено сойти на берег, но не далее мола. Большинство выгрузилось и расположилось на ночлег на молу под открытым небом на мостовой. Утром в 10 часов был назначен парад, который принимал генерал Ставицкий, начальник гарнизона города Феодосии. Парад прошел хорошо. Весь день выгружали имущество и для ночлега расположились в пакгаузах здесь же на молу. Теснота была опять страшная, не меньше, чем была на транспорте, так что большинство опять вышло спать на мостовую. В город выходить было запрещено, весь мол был обнесен колючей проволокой, а у ворот стояли часовые.

К 2 августа, когда полк прибыл в Крым, в полку состояло: офицеров – 196, чиновников – 22, врачей – 1, священник – 1 и солдат – 206, всего 426 человек (из этого числа в 1-м батальоне – 161, во 2-м батальоне – 120 и в командах (нестроевой, пулеметной, связи, комендантской и штабе полка) – 145).

3 августа полк перешел с мола в город, где расположился по квартирам в амбарах. В нашем полку было много уроженцев Крыма, которые в течение долгого времени не видели своих родных, а потому командир полка подал рапорт начальнику гарнизона с просьбой о разрешении уроженцам Крыма кратковременного отпуска для свидания с родными. Начальник гарнизона генерал Ставицкий²⁸⁹ отнесся очень сочувственно к просьбе командира полка и ходатайствовал об этом в штабе Главнокомандующего. 10 августа от дежурного генерала штаба Главнокомандующего была получена телеграмма, разрешавшая отпуск чинам полка на срок не более семи дней. В тот же день в разные города Крыма выехало в отпуск 88 офицеров, 7 чиновников, 38 солдат и священник, всего 134 человека.

Уже в Польше ходили слухи, что по приезде наших частей в Крым все они будут расформированы и влиты в иные части. И теперь вопрос о дальнейшем существовании полка, волновавший офицеров еще в Польше, стал особенно острым, так как слухи оправдывались и расформирование полка было только вопросом короткого времени. В какую часть будет влит наш личный состав – было неизвестно, а потому большинство офицеров начало просить о переводе их в другие части; многие, уехавшие в отпуск, не собирались возвращаться. 9 августа мы получили первое распоряжение о выделении наших офицеров в другую часть – это был приказ генерала Горбова о выделении 20 офицеров на укомплектование формировавшейся Гренадерской дивизии, которая в скором времени должна была идти в десант на Кубань. В то же самое время и к нам 10 августа прибыли 19 офицеров, переведенных из 4-й стрелковой артиллерийской бригады как пехотинцы. Все эти офицеры были пулеметчики. На 12 августа была назначена отправка полка на фронт в распоряжение командира 2-го армейского корпуса.

В 10 часов 12 августа полк с места квартирования выступил на станцию для погрузки. В 14 часов все отправляющиеся части были построены на молу, и к ним вышел попрощаться генерал Бредов. Генерал обратился к войскам с речью, в которой особенно подчеркнул боевую работу полка в дни отступления в Польшу. В 16 часов поезд отошел, и на другой день в 16 часов полк прибыл на станцию Юшунь, где выгрузился из вагонов и заночевал в деревне. Полк прибыл в составе: штаб-офицеров – 6, обер-офицеров – 98, чиновников – 13 и солдат – 143, всего 260 человек, то есть на 166 человек меньше, чем прибыло из Польши.

14 августа полк походным порядком перешел в Армянский Базар, откуда, переночевав, через деревню Спендиаровку перешел в село Чаплынка, куда прибыл в 21 час и расположился по квартирам. Командир полка по прибытии в Чаплынку немедленно явился в штаб 2-го армейского корпуса, но добиться чего-либо определенного о назначении полка ему не удалось.

Весь день 16 августа полк простоял в селе Чаплынка в ожидании распоряжений. Командир полка ездил к начальнику 13-й пехотной дивизии генералу Ангуладзе, который, вспоминая прошлую боевую работу полка, обещал оставить его в целости отдельно, если не будет особых распоряжений из штаба корпуса. Командир полка просил также, в случае влития полка в 13-ю пехотную дивизию, назначить наш полк в состав 49-го пехотного Брестского полка, где уже несколько месяцев симферопольцы составляли 3-й батальон. Здесь нужно сказать, что офицеры нашего полка, по разным причинам очутившиеся в Крыму после отступления полка в Польшу, вследствие невозможности присоединения к полку, были объединены в Крыму полковником Стольниковым²⁹⁰ и в марте 1920 года были влиты в состав 49-го пехотного Брестского полка как 3-й батальон. Генерал Ангуладзе обещал исполнить просьбу командира полка и немедленно распорядился о выдаче для нас 200 винтовок, первая партия которых прибыла вечером. Ночью полк был вооружен, и на рассвете 17-го был получен приказ по корпусу о назначении нашего полка в корпусный резерв, для чего полку передвинуться на северо-западную окраину села Чаплынка, подчинив себе остатки 52-го пехотного Виленского полка. Полковник Решетинский, временно командовавший полком, мало действовавший с полком в боевой обстановке, просил генерала Ангуладзе подчинить себя командиру Виленского полка, на что начальник дивизии ответил отказом. Весь день полк простоял спокойно в резерве.

Ночью на 18 августа был получен приказ по корпусу: ввиду появления частей противника в деревне Аскания-Нова и угрозы его нашему тылу, полку с двумя легкими танками и двумя орудиями ликвидировать противника. Выступление было назначено на 4 часа. Полковник Решетинский, получив этот приказ, по телефону просил дать ему разъяснение и одновременно послал в штаб корпуса дежурному офицеру записку с просьбой доложить начальнику штаба о том, что он вовремя выступить не может и просит отстранить его от командования полком, так как ему вообще никогда не приходилось действовать ночью да и, кроме того, почти весь командный состав в отпуску. Полковник Коваленко, помощник командира полка, и полковник Гротто-Слепиковский, командир 2-го батальона, настаивали на выполнении задачи, но полковник Решетинский упорно отказывался. В ответ на записку командира полка в штаб полка прибыл начальник штаба корпуса полковник Бредов²⁹¹, который обратился к полковнику Решетинскому за разъяснениями по поводу записки и, вследствие упорства командира полка, приказал полковнику Гротто-Слепиковскому, как старшему, принять полк и выполнить задачу. В 6 часов полк выступил по назначению, но, не дойдя до Аскания-Нова и выяснив, что противника там нет, полк в 20 часов возвратился в село Чаплынка и расположился на старом месте. По прибытии полка был получен приказ о назначении полка без виленцев в распоряжение начальника 13-й пехотной дивизии на Марьяновские хутора.

В 7 часов 19 августа полк выступил в штаб 13-й пехотной дивизии на хутора Марьяновские, где стал в дивизионном резерве. Ночью полк перешел в село Черненька, где простоял целый день 20-го. Ночью, оставаясь в дивизионном резерве, полк перешел на хутора Сергиевские, откуда в 12 часов полку было приказано наступать на хутор Мартынова. Хутор был занят полком без потерь, красные отошли. На следующий день, 22-го, полк перешел опять на хутора Сергиевские в резерв.

23 августа было последним днем существования полка как самостоятельной части. На рассвете полк, оставаясь в дивизионном резерве, перешел по пескам в колонию Ключевую, причем красные обстреливали расположение полка ружейным и артиллерийским огнем. Здесь была получена телефонограмма начальника штаба 13-й пехотной дивизии о расформировании с 23 августа Симферопольского офицерского полка и о влитии всего его личного состава в 49-й пехотный Брестский полк. На другой день полк перешел через колонию Британы в село Черненька на соединение с 49-м пехотным Брестским полком. Одновременно было получено распоряжение выделить на пополнение офицерского кадра 52-го пехотного Виленского полка 50 офицеров, что и было выполнено в тот же день. Личный состав нашего полка составил 2-й и 3-й батальоны и офицерскую роту Брестского полка, причем батальоны 3-ротного состава.