Соавторы книги «Седьмая Гаубичная» ошибаются, называя службу батарейных телефонистов «нудной, неблагодарной и особенно тяжелой». А что они видели, во время боя находясь у орудий, исключая стрельбу прямой наводкой? Они не знали, как интересна была служба телефонистов, особенно на наблюдательном пункте. Меня, как канонира, старший оставлял на батарее, идя сам на пункт. Заслужив, вскоре после выхода из Перекопа, две нашивки, я младших оставлял на батарее, а сам отправлялся на пункт, где восхищался меткими разрывами наших снарядов и кричал «Ура!» или дико, как негр, плясал, если позволял скрытый пункт (в пехотной цепи не попляшешь), и будь соавторам книги по 17 лет, плясали бы и они…

Перед повествованием о жертвах юных богатырей я хочу читателя познакомить с командой телефонистов 4-й Дроздовской батареи: она была самая молодая, веселая, певчая, как пташка, потому что старший команды был воспитанник духовного училища, автор – семинарист, оба любители петь, кроме них, в команду на песнь приходил брат автора, тоже семинарист, и другие любители поддержать пение, да и кто из русских солдат, белый или красный, может воевать без песен? И часто в часы отдыха лилась добровольческая песнь в команде телефонистов на фронте. Вот их любимая песнь:

За этой следовала песнь молодых богатырей:

И много-много распевалось песней иных. Наш батарейный «Журавушка» был выращен нами на боевых полях и пелся про каждого чина батареи; был и про меня с братом, как хороших стрелков…

А теперь о жертвах юных богатырей. Первой жертвой команды был доброволец Попов (имя забыто), воспитанник Белгородского духовного училища, тяжело раненный после дневки в имении Фальц-Фейна, Аскания-Нова, где сбылась мечта многих белых мальчиков видеть заморских животных и птиц.

Батарея шла в походной колонне. Впереди поднялась стрельба и начался артиллерийский обстрел колонны. Попов сидел на двуколке и подкреплялся из своего продуктового запаса. В это время разрывается снаряд, и осколок почти отрывает руку. Был отправлен в госпиталь и в батарею не возвратился. Ранен был он в первых числах июня.

Утром 5 августа мы возвратились из ночного успешного набега на тыл противника, и, подкрепившись с кухонного котла рыбешкой, батарейный парк крепко уснул до вечера, а вечером бодрые, веселые телефонисты устроили свой вокальный «концерт» у своей двуколки, до тех пор, пока дежурный офицер по батарее, наслушавшись наших добровольческих песен, попросил разойтись и отдыхать до утра, а там что Бог пошлет…

Тихая, светлая южная ночь Северной Таврии. Глубоким сном спят батарейцы, кроме дежурного офицера по батарее, двух дневальных у коновязи, бодро шагает часовой у орудий, и борется с дремотой телефонист с трубкой у уха, мальчик-богатырь – ему 6 лет… Иногда ночной покой прорежет ржание лошади на коновязи и крик на нее дневального. У двуколки спят два телефониста под одной попоной, прижавшись друг к другу. Они были неразлучные друзья, нося в батарее «пальму малолетства». Предчувствие их сблизило в эту последнюю ночь.

Генерал А.В. Туркул в своей книге «Дроздовцы в огне» пишет о малолетних богатырях: «Никого не было так жаль, как их, и было стыдно за всех взрослых, что такие мальчуганы обречены, вместе с нами, на кровопролитие и страдания. Кромешная Россия бросила в огонь детей. Это было как жертвоприношение». Слезы душат, когда читаешь эти страшные слова о юных богатырях!!!

6 августа 1920 года, немецкая колония Фридрихсфельд. Утром батарея стала на позицию левее колонии. Два телефониста, Соколов и Коваленко, потянули провода на наблюдательный пункт впереди колонии, на ветряную мельницу, я с Каншиным остался на батарее, остальные трое были свободны и с остальными батарейцами лежали вблизи батареи под деревьями. Скучно телефонистам сидеть у аппарата, когда нет стрельбы. Заскучал на пункте и Соколов без друга Каншина. Он просил командира заменить его телефонистом с батареи. Командир разрешил и сказал, чтобы на пункт явился Булгаков.

Вскоре, после моего прихода на пункт, красная артиллерия открыла редкий и беспорядочный огонь из двух орудий. С пункта наблюдая неприятельские разрывы по всей колонии, я увидел, как, к великому нашему удивлению, два снаряда разрываются на батарее. Моментально связь с батареей прервалась. «Бежать по линии», – приказал командир. Я быстро спустился с пункта, но меня вернули обратно – с батареи передали Коваленко сообщить командиру, что с ним будет говорить старший офицер подполковник Болотников. Когда я поднялся на пункт, я понял из разговора командира с батареей, что там имеются жертвы, в людях и лошадях. Получив трубку от командира, я спросил у батарейного телефониста Соколова за брата, а он, не отвечая на мой вопрос, взволнованным голосом умолял меня сменить его немедленно, потому что он не в состоянии слышать стоны умирающего Каншина и что Самойлов убит, а остальные телефонисты будут сопровождать раненых на станцию Михайловка. Я доложил командиру просьбу Соколова и, получив разрешение, бросился бежать на батарею, – я боялся за брата, к счастью, он находился с пулеметной тачанкой слева от батареи, на позиции. Подбегая к батарее, я видел, как Соколов положил трубку на аппарат и бросился бежать на пункт – он бежал навстречу своей смерти…

На батарее я застал потрясающую картину: перевязывали раненых. Каншин был повязан с головы до ног, стонал, иногда бессвязно что-то говорил. Рядом с ним лежал убитый Самойлов, и раздавались выстрелы, там, где стояли передки, это пристреливали тяжело раненных лошадей. Из раненых я только помню капитана Герзея – начальника конной разведки, и из номеров – молодого князя Волконского, но сколько было всех, я не помню. Я занял свое место у аппарата сам, точно в это время кто-то мне сказал, что Каншин скончался.

Еще не возвратились санитарные линейки со станции, как мы увидели разрыв только одного снаряда у ветряка, и связь с пунктом прервалась. На мой настойчивый вызов пункта никто не отвечал. Я доложил старшему офицеру, что связь с пунктом прервана, и получил приказание бежать по линии от старшего офицера, который занял сам мое место у аппарата. Схватив провод в руку, я побежал на пункт, но по пути встретил телефониста Коваленко, медленно шагающего мне навстречу, с головы до ног обсыпанного мукой. На мой вопрос, что с ним, он ответить не мог и, не останавливаясь, что-то пробормотал; я понял, что он контужен.

Прибежав на пункт, я был потрясен видом безголового трупа Соколова, которого разведчики с командиром выносили из ветряка. Заметив меня, командир заорал: «Булгаков! Марш на батарею!» Обезглавленный труп Соколова не забыть мне до смерти. Это был редкий случай прямого попадания снаряда в голову. Наша маленькая команда, состоящая из 7 телефонистов, за 2–3 часа потеряла троих убитых и одного тяжело контуженного, а меня Рука Всемилостивейшего Господа Бога дважды отводила от места кровопролития…

Еще и кратко о нашей команде. Она до Фридрихсфельда дошла в тяжелых боях с одной жертвой. В это время мы с батареей громили корпус Жлобы, курсантов под Ореховом и Преображенкой, били 8-ю латышскую дивизию, ходили несколько раз ночью по тылам красных, когда были в ударной группе, тянули и снимали провода под сильными обстрелами врага, и смерть как будто стыдилась косить таких молодых богатырей.

Несколько слов о предпоследнем и последнем боях у деревни Старый Чуваш и Карповой Балки. Наша команда в грохоте тяжелого боя стояла и исправляла провода под жестоким пулеметным и артиллерийским огнем, перебитые снарядами и порванные кавалеристами, и даже один раз после зарвавшегося в район батареи красного автоброневика. Командир отменил передачу команд на батарею по телефону и приказал телефонистам передавать их по цепи. И на этот раз команда осталась без жертв.

Нам живым до сих пор нет возможности посетить те места, где защищали святую Русь, и братскую могилу – Каншина, Соколова и Самойлова, чтобы поклониться ей на кладбище в колонии Фридрихсфельд. Так пусть настоящее повествование будет венком на братскую могилу, а героям малолетним на Вечную Память!