В начале августа 1920 года армия генерала Врангеля вела упорные бои в Северной Таврии. Дроздовская дивизия участвовала в бою 3 августа, 4-го была дневка.

Наша 7-я гаубичная батарея Дроздовской артиллерийской бригады была вооружена 4 5-линейными английскими полевыми гаубицами. Англия прекратила подвоз боеприпасов, и последние запасы снарядов подходили к концу. Необходимость поддержать свою пехоту артиллерийским огнем, хотя бы и незначительной силы, заставила нас принять участие в бою 5 августа с очень малым количеством боеприпасов.

В качестве цели были указаны бронеавтомобили, орудия и пулеметные тачанки красных. По пехотным цепям противника было категорически запрещено стрелять. Против цепей должна была действовать пехота ружейным и пулеметным огнем. Орудия были распределены не взводами, а отдельными орудиями и приданы батальонам. Наше орудие под командой штабс-капитана Александра Гельбке²³⁷, с двумя тяжелыми пулеметами на тачанках, было придано одному из батальонов весьма уже уменьшившегося в составе 3-го Дроздовского полка.

Еще на рассвете протянулись через немецкую колонию Ново-Мунталь. Я ехал с Гельбке на передке орудия. Он ворчал, что мы «психологическая», а не огневая поддержка нашей пехоте. Длинная прямая улица колонии кончилась. Пехота начала рассыпаться в цепь по обе стороны дороги.

Уже рассвело. Сразу за немецкой колонией местность полого поднималась к гребню на расстоянии около версты от Мунталя. Дальше гребень скрывал местность, пересеченную глубокими балками. Слышны были одиночные выстрелы, очевидно, отходили красные заставы. Когда пехота достигла гребня, со стороны противника начался артиллерийский обстрел, все усиливавшийся и перешедший в беглый огонь нескольких батарей. Наше орудие стало в полуверсте от гребня и было незаметно для артиллерийских наблюдателей большевиков. Обе тачанки выехали на фланги, заменяя собой пехотное прикрытие орудия. Справа местность была совершенно открытой. До самого горизонта тянулась степь, и только где-то вдали неясными очертаниями возвышались старые курганы – могилы степных кочевников, обитателей южнорусских пространств в отдаленные эпохи.

На пулеметных тачанках наводчиками были офицеры батареи. На одной поручик Обремский, на другой – Галицинский, с двумя солдатами на каждой. Один из солдат правил лошадьми, другой помогал обслуживать пулемет. Оба офицера были спокойными, храбрыми людьми. Особенно ярко остался у меня в памяти Ян Генрихович Обремский. Поляк по происхождению, католик по вероисповеданию, студент Варшавского политехникума, он окончил ускоренный выпуск Михайловского артиллерийского училища, а к нам в батарею

перешел в Крыму, после нашего слияния с 8-й гаубичной батареей. Небольшого роста, худощавый блондин. Всегда спокойный в бою. Только когда положение делалось очень серьезным, на его обычно бледном лице появлялся румянец, но все так же спокойно смотрели серые глаза, и такими же размеренными были движения. Он был глубоко предан идее Единой и Великой России. В Галлиполи, интернированный с нами в лагере, несмотря на приглашения из Польши, он оставался до конца, пока не начался разъезд в Балканские страны. Тогда и он выехал в Варшаву.

На мрачном горизонте лихолетья, в темной ночи человеческой подлости, предательства и трусости, яркими светочами выделяются люди, для которых Честь и Верность были содержанием их жизни. Вспомним флигель-адъютанта поляка, генерала графа Замойского, который в то время, когда почти все приближенные отшатнулись от Царской Семьи, явился к Императрице и заявил, что его сабля в ее распоряжении. Только настоятельные просьбы Государыни, не желавшей никакого кровопролития, заставили его покинуть царственных узников. Подобным человеком был российский посланник в Румынии поляк Поклевский-Козелл²³⁸. Преданность его России была настолько велика, что, несмотря на все приглашения Пилсудского, он оставался на своем посту. Уже не существовало Империи, но по распоряжению румынского короля Поклевский по-прежнему числился в списке аккредитованных дипломатов. Скромная надпись на его могиле в Бухаресте гласит: «Верному Поляку – Русские». К таким рыцарям духа принадлежал и Ян Обремский. Пусть в будущих взаимоотношениях двух славянских народов, русского и польского, несмотря на многочисленные исторические обиды и несправедливости, светлая память об этих людях послужит мостом взаимного понимания и уважения.

Артиллерийский огонь все усиливался. Гребень курился от разрывов снарядов. Удержаться там не окопавшейся пехоте было невозможно. По склону назад ползли многочисленные раненые. Неся большие потери, пехота не удержалась на гребне и начала отходить по склону. Артиллерийский огонь был перенесен большевиками дальше, и снаряды начали ложиться в расположении нашего орудия. Потерь не было, но состояние было очень неприятное. Орудие временно ослепло, так как нашему наблюдателю пришлось тоже сняться с гребня. В поле зрения оставался только склон, вершина гребня и степь справа.

Дальнейший ход боя развернулся в течение нескольких минут. Было видно, как наша пехота, поднявшись, бросилась смыкаться поротно. Одновременно, в нескольких сотнях шагов от нее, в облаке пыли, на гребне показалась кавалерия. Наше орудие и пулеметы были лишены даже возможности открыть огонь, так как нахлынувшая кавалерия и наша пехота смешались. После одного залпа последовала частая беспорядочная ружейная стрельба. Но в облаке пыли было видно, что всадники рубят нашу пехоту, ворвавшись в ее ряды. Густая пыль закрыла от нас подробности драмы. Позже я слышал, что часть батальона сдалась. Всадники, прорвавшись далее, неслись на орудие и пулеметы.

– По отражателю ноль! Картечь! По кавалерии! Три снаряда – беглый огонь!

Дождем картечи и огнем наших двух пулеметных тачанок удалось остановить катившийся на нас кавалерийский вал. Слева во фланг коннице била на картечь наша легкая 3-дюймовая батарея (кажется, пятая Мусина-Пушкина). Как морские волны, ударившись о берег, откатываются с шумом назад, оставляя на песке какие-то обломки и доски, принесенные прибоем, так, покрыв трупами людей и коней пространство на несколько сотен шагов перед нашим орудием и пулеметами, конница отхлынула назад. Но от батальона пехоты у подножия гребня остались только лежавшие убитые.

К большевистской коннице, очевидно, подошло подкрепление, и опять повторилась атака на орудие и пулеметы, прикрывавшие вход в колонию. И опять, не выдержав огня, они отхлынули назад. Только несколько коней без всадников, с болтавшимися стременами, носились по степи, а вал из конских и людских тел перед орудием и пулеметами стал почти сплошным.

Вдали же, справа по степи, шли вперед красные кавалерийские массы. Тут уже была стихия. До самого горизонта, как мог только охватить взор, неслась конница, тачанки, конные батареи. Казалось, что сама степь находится в движении.

– Видите, что там делается, они обходят колонию, и там больше дивизии конницы, – обратился я к Гельбке.

– Выпустим наши оставшиеся снаряды и будем спасать орудие, – решил он.

– Прямой наводкой! По кавалерии справа! – последовала команда.

Я наводил. Орудие повернули под прямым углом. Прицел роли не играл, так как каждый снаряд все равно попадал в густо идущие лавы. Шрапнель у нас вышла, и били мы бризантными бомбами. В панораму орудия ясно было видно, как после разрыва нашего снаряда летели в разные стороны кони и люди, но как образовавшееся пустое пространство заливали новые массы конницы. Старался попасть по орудиям или тачанкам с пулеметами. Видел, как опрокинулась одна тачанка, как вздыбились кони в другой, шедшей за ней, и как падали всадники. Но ощущение, которое я испытывал, было чем-то подобным удару кулаком в резину или жидкое месиво. Эффект удара продолжался только несколько мгновений, и казалось, что расплавленная густая масса опять заливает все.

Вышли все снаряды. Снимаемся и карьером идем к Мунталю. Ведь пехота не нуждается даже в «психологической» поддержке, так как батальон перестал существовать. Ян Обремский и Галицинский уступами следуют за нами, к окраине колонии, прикрывая нас огнем своих тяжелых пулеметов.

По Мунталю наши мулы неслись со скоростью совершенно невероятной. Все люди и животные одинаково ясно сознавали, что скорость – это единственный шанс спасения. Прикинув расстояние, отделявшее нас от конца колонии, я пришел к заключению, что красные дойдут степью туда раньше, чем мы. Мысль о возможности попасть в плен заставила расстегнуть кобуру и вытащить верный наган. Однако по дороге еще не видно всадников. Вылетаем на окраину. Шагах в четырехстах, наперерез нам, шагом идет эскадрон кавалерии.

Тут произошло что-то странное. Вместо того чтобы броситься на нас, красные всадники начали стрелять из винтовок с седла. Никогда, кажется, свист пуль не казался нам такой приятной музыкой, как в этот момент. Попасть разгоряченными ездой, не спешившись, по быстро движущейся цели не так просто. Очевидно, кони у них были загнаны. Расстояние между нами увеличивалось. Наши тачанки, идущие сзади, открыли на полном ходу из пулеметов огонь по всадникам. Вдалеке были видны подходившие конные массы красных.

– Ну, слава богу, выскочили, – сказал Гельбке.

Не больше чем версту сделали мы от колонии, когда навстречу нам показалась на подводах наша пехота с легкими пушками, шедшая, чтобы заткнуть прорыв. Был и разведчик с приказом для нас от командира батареи: «Идти в Фридрихсфельд и пополнить снаряды и патроны».

Через час, покрытые пылью и копотью, мы вчетвером сидели за большим, ненакрытым столом во дворе немецкого колониста. На столе лежали по крайней мере десяток дынь и арбузов. Мы совершенно незаметно уничтожили все. Хозяйка, увидав это, всплеснула руками:

– Вы все помрете!

– Нет, знаете, если мы из Ново-Мунталя сегодня выскочили от двух дивизий Второй конной армии, то от ваших арбузов и дынь умирать не собираемся. Сколько мы вам должны?

– Ничего от вас не надо. Только не пускайте сюда «товарищей».

Хозяйка ушла.

– Если бы она видела, с какой быстротой мы неслись по Мунталю, она никогда не дала бы тебе дынь и арбузов, – пошутил 06-ремский.

– Не могу же я стрелять арбузными корками, – немного обиженно отозвался Гельбке.

В стороне Мунталя глухо ухали орудия. Но очевидно, бой затихал.