Неписаные законы войны всегда выявляют «легендарных героев». Таковыми иногда бывают заслуженные военачальники, иногда простые солдаты типа Кузьмы Крючкова в Первую мировую войну. Наряду с проявленным действительным военным талантом и храбростью, подвиги их с течением времени обрастают все более и более фантастическими подробностями.

Во время Гражданской войны в Северо-Западной армии таким «героем» был, как сам он себя называл, «атаман крестьянских и партизанских отрядов батько Булак-Балахович». Однако, в отличие от других «легендарных», имел он, помимо поклонников, немалое число недругов, приписывавших ему всевозможные злодеяния и рисовавших его как авантюриста и чуть ли не разбойника.

Цель настоящей статьи на основании имеющихся материалов из истории Северо-Западной армии попытаться объяснить ряд ошибок, допущенных этим безусловно незаурядным человеком.

Его биографические данные очень скудны. С достаточной точностью можно лишь проследить его военную карьеру: в Первую мировую войну Станислав Никодимович Булак-Балахович пошел добровольцем и в 1915 году за боевые заслуги был произведен в прапорщики. В начале 1916 года направлен в партизанский отряд Лунина. В конце войны был тяжело ранен, вынесен с поля боя и отправлен на лечение. В конце 1917 года вступил в полк, подчинившийся большевикам, и был избран командиром полка. Посланный из города Луги для борьбы с организующейся Белой армией, полк Балаховича под Псковом у станции Торошино перешел к белым и сразу же начал активные действия против большевиков. При переходе Балахович был произведен в ротмистры, а за удачный набег на город Гдов, где было захвачено казначейство, склад оружия и 7000 пленных, произведен в чин полковника. В короткий срок из пленных он организовал пехотную дивизии и ею командовал. По прибытии в армию генерала Юденича, в начале наступления на Петроград, был произведен в генерал-майоры.

Любопытно то, что, несмотря на личную недисциплинированность Балаховича, впоследствии вызвавшую обострение отношений между ним и другими генералами, в его отряде была железная дисциплина. Солдаты его боготворили, и именно они составляли легенды о своем «батьке». Любили его за предприимчивость, за заботы о своем отряде, за то, что в боях он всегда был среди своих солдат, воодушевляя их своим примером.

Прекрасные отношения были у него с бок о бок воевавшими эстонскими войсками. Видимо, и им импонировала храбрость и лихость «батьки». Благоволил к нему и Главнокомандующий эстонской армией генерал Лайд онер, неоднократно оказывавший ему свое содействие.

После ухода немцев Псков был занят советскими войсками, однако ненадолго. В мае 1919 года эстонские части заняли Псков, а через неделю в город вошел отряд Балаховича, заменивший эстонцев, ушедших на отдых. До этого полк Балаховича вел непрерывные бои с красными под Псковом, но и из Пскова он почти ежедневно выезжал за город, вступая в бой с большевиками, и всегда возвращался с добычей: отбитым оружием, возами с провиантом и пленными. Из числа последних многие вступали в отряд «батьки», равно как и жители Пскова и его окрестностей. Прием в отряд был крайне прост и основан на практике Запорожской Сечи: пришедшего добровольца «батько» спрашивал: «Большевиков не любишь?» – «Нет». – «За национальную Русь сражаться согласен?» – «Согласен». – «Ну, тогда заполни анкету и отправляйся в казармы».

В своих книгах В. Горн («Гражданская война на Северо-Западе России») и Г. Кирдецов («У ворот Петрограда»), уделяя много страниц Балаховичу, в сгугценно мрачных тонах описывают его пребывание в Пскове, подавленное настроение жителей и стараются представить его как некоего Соловья-разбойника, садиста и создать впечатление, что там, где прошел «батько», его сопровождает плач и скрежет зубовный…

Но другой историк, Нео-Сильвестр, в своей беспристрастной статье «Батько Булак-Балахович» описывает псковские события в несколько ином освещении:

«…Головы всех повернулись к началу улицы, где показались верховые балаховцы, сдерживающие толпу, а за ними конвойные с ружьями наперевес. По середине улицы шли пять смертников с перевязанными назад руками. Позади на вороной лошади ехал батько со свитой. У первого столба шествие остановилось… шествие двинулось в нашу сторону, и я видел все, что происходило. У фонарного столба балаховцы остановились. Конвойные тащили к фонарю упиравшегося парня лет 25 и поставили его около столба. К нему подъехал батько.

– Коммунист?

– Был, а теперече не коммунист, – ответил смертник.

– Все так говорят, когда попались. В Бога-то веришь?

Спрашиваемый молчит.

– Граждане, кто берет на поруки этого человека? – обратился батько к народу. Общее тягостное молчание… – Так, значит, никто не хочет брать его на поруки? – И батько поднял кверху хлыстик – роковой знак «повесить».

Балаховцы быстро накинули петлю на несчастного, но последний вдруг с каким-то остервенением освободился от пут и рванул петлю, причем сорвал ворот рубашки, обнаружив загорелую грудь, на которой висел медный крестик.

– Отставить! – прогремел батько. – Откуда у тебя крест на груди?

– Матка повесила, когда в солдаты уходил, – глухо ответил смертник.

– Счастлив ты! Знать, молитва матки твоей дошла до Бога! Ты свободен! Отпустить его! – приказал батько, трогая поводья.

Толпа дрогнула: по ней, хранившей до сих пор гробовое молчание, прокатился одобрительный гул, обратившийся быстро в подлинную овацию по адресу батьки.

– Правильно! Ай да батько! Оно действительно, молитва матери великое дело! – раздавалось в толпе.

– Ур-а-а! – вдруг прокатилось по улице. Батько ехал с довольной улыбкой на лице, держа руку под козырек. Он хорошо знал, что в глазах народа он сделался героем».

Каковы же были отношения генерала Балаховича с высшим командованием Северо-Западной армии?

Как истый партизан, Балахович признавал только собственную власть над своими войсками, что позволяло ему, при известных обстоятельствах, действовать без промедления, используя благоприятные моменты. Само собой разумеется, что старые кадровые генералы, привыкшие к субординации и безоговорочному подчинению, не могли примириться с подобным своеволием, тем более что при малочисленности армии и отсутствии резервов это могло вызывать самые неблагоприятные последствия. По свидетельству В. Горна, генерал Юденич говорил о Балаховиче: «С военной точки зрения он преступник, но все же молодец, полезен в теперешней обстановке».

Ко времени наступления армии на Петроград отношения генералов с Балаховичем достигли высшего напряжения, и сильный нажим на генерала Юденича заставил его отдать приказ об аресте Балаховича и некоторых чинов его штаба, а также о разоружении его личной сотни. Исполнение приказа было поручено полковнику Пермыкину, который весьма тактично это и выполнил. Однако арест этот был весьма несвоевременным и имел для Белой армии пагубные последствия: Балахович из-под ареста бежал к эстонцам, а вслед за ним покинули фронт и его войска. Командир эстонских частей на этом участке фронта полковник Пускар заявил, что один держаться больше не может, и отошел по направлению к Изборску. Учтя это, большевики усилили нажим, и 26 августа Псков был ими занят.

24 августа генерал Юденич подписал приказ об исключении Балаховича из списков армии. В. Горн, со слов генерала Юденича, передает, что генерал не хотел подвергать Балаховича длительному аресту, так как считал, что сам он не скверен, но окружающие его – сплошь уголовные преступники. Изоляция Балаховича имелась в виду на время очистки его от этих негодяев… Юденич хотел отпустить Балаховича в Литву, но полковник Юзеф Балахович, брат «батьки», сказал Юденичу: «Не отпускайте его, он вам поклянется, что бросит интриги, и, когда будет обещать, честно будет верить, что исполнит, а потом встретит кого-нибудь и опять повернет все вверх ногами, уж очень он безволен». Арестом Балаховича были недовольны англичане и генерал Лайдонер.

Несомненно, темным пятном на биографии Балаховича лежит арест генерала Юденича в Ревеле, накануне предполагаемого отъезда генерала в Гельсингфорс, в ночь на 28 января 1920 года. Однако дело это настолько неясно, что установить степень участия в нем Балаховича чрезвычайно трудно. Сведения, которыми мы располагаем, грешат не только разногласием, но и явным неправдоподобием. Так, супруга генерала Юденича в своих воспоминаниях говорит, что в номер гостиницы, занимаемый генералом, ворвались «с десяток партизан Балаховича, с ним во главе, в эстонской форме… Приехав на вокзал (с арестованным генералом Юденичем), уже не застали там поезда, идущего прямо на Москву. Пришлось взять стоявший на вокзале, идущий только до границы… Так эстонскому правительству и не удалось или выполнить один из пунктов мирного договора с большевиками, или что-то выторговать от них ценою выдачи генерала Юденича».

Как правильно указал в своем письме в редакцию «Часового» полковник Генштаба Эстонии В. Саарсен: «Мирный договор с Советами доступен как в русском, так и в эстонском тексте, и в нем нет и не могло быть ни одного пункта, где бы говорилось о выдаче кого-либо Советам. Да и практически не было никакой возможности кого-либо отправить «прямым поездом в Москву», ибо такового прямого поезда в Москву не было уже потому, что мост через Нарову был взорван, и движение по нему возобновилось гораздо позже».

Вполне понятно, что договора о какой-либо выдаче существовать не могло, так как эстонские политические деятели прекрасно понимали, какой это имело бы резонанс во всем мире и какая опасность возникла бы для только что народившейся республики. Пример Ялты в то время еще не был продемонстрирован.

Ошибки А.И. Юденич можно лишь объяснить тем нервным состоянием, в котором она была во время ареста мужа.

В 1920 году Балахович предложил маршалу Пилсудскому помощь в начавшейся войне с большевиками. Около 10 000 офицеров и солдат были перевезены в Брест-Литовск, где очень быстро была сформирована Русская Народная армия, которая все время пополнялась пленными и была доведена до 2000 человек. Русская армия входила в состав польских войск до заключения перемирия с большевиками. Балаховичу был сохранен чин генерал-майора. В Польше, как и в Белой армии, войска Балаховича проявляли чудеса храбрости, и им поручались самые ответственные задания. Как иллюстрацию, можно привести воспоминания генерала Матвеева, описанные им в частном письме:

«Когда началось польское контрнаступление от Вислы, войска Балаховича шли в ударной группе армии ген. Сикорского и им была дана серьезная задача взять г. Пинск. И Пинск был взят к вечеру 15 августа (ст. стиль). Всю ночь с 15-го на 16-е красные беспрерывно атаковали Пинск, желая отбить его, но безрезультатно. Из Пинска успел выскочить только командующий армией со штабом. В наших руках осталась вся санитарная часть, интендантство, 15 миллионов рублей в разной валюте и бронепоезд. Все трофеи, кроме 5 тысяч сапог, мы сдали польскому командованию, сапоги же я приказал распределить по полкам. Этот эпизод имел решающее значение: не возьми мы Пинск, польское контрнаступление могло бы не удаться, так как красные переформировывались в Гродно и начали наступление на Варшаву. Когда мы взяли Пинск, г. Кобрин был в руках 15-го красного кавалерийского полка, командир которого, не зная, что Пинск занят нами, по телефону сообщал нам обстановку, и это продолжалось до утра.

В приказе по армии ген. Сикорский выразил нам благодарность, а маршал Пилсудский позднее принял Балаховича у себя во дворце. В 1921 г. ген. Балахович сказал мне, что Пилсудский распорядился награждением крестами «Виртути Милитари» ген. Балаховича, Юзика и меня, но кресты до нас не дошли».

Такой явный недоброжелатель Балаховича, как представитель польского правительства при русских формированиях К. Вендзягольский, который сам сознается, что «он (Балахович) ни в какой степени не был героем моего романа», должен был признать: «Боевые действия дивизии Булак-Балаховича, которую он сам, а за ним его офицеры называли «армией», заслуживали чуть ли не ежедневных похвал и отличий русского военного начальства, так как, по справедливости, ни дивизии в целом, ни ее подразделениям, включая единичных всадников, нельзя было отказать в совершенно исключительной, почти фантастической отваге, предприимчивости и решительности, распаляемой, очевидно, ежедневно какой-то особою ненавистью к большевикам, не как к обыкновенному противнику, а как к личному заклятому врагу».

Однако в Польше, как и в Северо-Западной армии, не было недостатка в людях, старавшихся представить войска Балаховича как сборище головорезов и бандитов. Обвинения были все те же: казни и грабежи. Конечно, балаховцы не давали пощады коммунистам, и в особенности чекистам.

Что же касается грабежей, то, несомненно, таковые имели место. Оставив в стороне историю средневековых войн, вспомним только наше столетие. Неповинны ли в грабежах были армии всех воюющих народов во время Первой и Второй мировых войн?

После заключения Польшей мира с Советами десятки тысяч русских офицеров и солдат были интернированы «в хотя и гуманных, но формально принудительных лагерях», как пишет К. Вендзягольский. Конечно, понятие «гуманный» весьма широкое. Во всяком случае, у сидевших в польском лагере Тухоль (прежде лагерь для военнопленных) понятие о гуманности несколько иное.

Благодаря содействию знакомого по Белой армии офицера генерал Балахович приехал в Беловежскую Пущу, где, сделавшись директором лесных разработок, имел возможность помогать своим соратникам, вызволяя их из лагерей и предоставляя работу. В 1939 году Балахович был мобилизован в польскую армию и участвовал в обороне Варшавы.

Детали трагического конца генерала Балаховича до сих пор не выяснены с достаточной точностью. Уже вскоре после того, как он обосновался в Беловежской Пуще, на него было организовано покушение, но по ошибке жертвой оказался его брат Юзеф. Что же касается генерала Балаховича, то сведения о его убийстве расходятся. По одной версии, он согласился на уговоры друзей покинуть Варшаву и подальше скрыться от глаз гестапо. Решив на прощание «кутнуть», он возвращался утром домой и на улице Саска Кемпа был остановлен немецким патрулем. Балахович ударил по руке палкой державшего револьвер гестаповца и был застрелен. По другой версии, когда генерал проходил по тротуару почти против Виленского вокзала, его нагнал какой-то черный автомобиль, в котором сидели 4 или 5 человек в штатском. Как по команде, все выстрелили из револьверов в спину Балаховичу. Возникла паника, во время которой убийцы исчезли. Вскоре после этого немцы арестовали заместителя Балаховича есаула Яковлева²⁷⁴, который был отправлен в концлагерь Аушвитц, где и погиб в апреле 1941 года.

Кем же в действительности был Булак-Балахович? Искателем приключений, авантюристом, беспринципным атаманом разбойничьей шайки, каким стараются представить его недоброжелатели? Или лихим воином, горячим патриотом России, ненавидящим до мозга костей большевиков и считавшим, что единственным правильным видом борьбы с ними является война партизанская? У нас нет достаточно документальных доказательств, чтобы безоговорочно осудить или оправдать его действия. Большая часть архивов Северо-Западной армии пропала, архивы эстонской армии, которые могли бы дать ценные сведения, вероятно, сохраняются и «исправляются» в недоступных недрах советских учреждений. Однако всякий суд, в том числе и суд истории, требует, наряду с обвинительным материалом, привести и оправдательный. Сейчас чаша весов Фемиды наполнена ошибками «батьки», его преступлениями, действительными и вымышленными. Не следует ли сперва положить на другую чашу положительные качества: его военные подвиги, заботу о своих соратниках, до конца дней непримиримость к большевикам, и уже только после этого делать выводы.

В своей статье Нео-Сильвестр пишет о письме, полученном из Польши от одного из соратников Балаховича, в котором приводятся слова «батьки»: «Я знаю, некоторые из вас посмеивались над моим увлечением Тарасом Бульбой, который был естественный тип средневековья, но любил я его не столько за это, а за упорную непримиримость к врагу, за стойкость в христианской вере, свободолюбие и преданность своим товарищам. Он и погиб страшной смертью за эти идеалы. Я убежден, что скоро настанут страшные времена, которые по силе человеконенавистничества, жестокости и преследования христиан и вообще верующих в Бога превзойдут не только средневековье, но и жуткую эпоху ассирийских и египетских царей. Да, господа, скоро еще нам придется отвечать на вопрос: «Во Христа веруешь?», причем утвердительный ответ будет требовать немедленной защиты, с оружием в руках, христианской цивилизации. Поверьте мне, вопрос будет так поставлен, или победить, или влачить жалкую жизнь раба и лизать пятки большевистского хама!»

Нео-Сильвестр называет Балаховича романтиком. Может быть, это самое правильное определение мировоззрения генерала-партизана.