В июле мы получили приказ, переданный нам англичанами, среди которых был капитан Брей, – бывший офицер Русской армии, александрийский гусар, – перейти в Северо-Западную армию к генералу Юденичу. Приказ исполнили, но англичан ругали и ругаем за их медвежью услугу вовсю. Мне пришлось спешно ехать вперед для переговоров с генералом Юденичем, Родзянко и другими генералами. Впечатление от переговоров было самое корявое, но стараниями англичан отряд уже был перевезен, и ничего изменить уже было нельзя. Очень и очень плохую услугу оказал отряду один из моих старших офицеров, некий полковник – Янович-Канеп, возмечтавший занять пост князя Айвена или еще больший и в личных, но отнюдь не в общих народных интересах продавшийся за 30 серебреников. Если встретитесь когда-нибудь с ним, будьте осторожны. За свои слова я отвечаю.

Отряд сразу с парохода попал в бой. Так как у нас люди были готовы на все, лишь бы бить большевиков, то и успех от первого боя был отличный, и в армии сразу заговорили о ливенцах, с одной стороны, с восторгом, а с другой – с завистью. Завидовали, что мы пришли хорошо одетыми, хорошо обутыми и отлично вооруженными и снаряженными, но все… германцами…

С англичанами у меня произошли схватки (достаньте и прочтите изданные в Гельсингфорсе «Записки белого офицера»). Князь Ливен, кое-как став на ноги, приехал в Северо-Западную армию, но его переговоры не дали утешительных результатов, и он уехал и от армии, и от Юденича, и от Родзянко, и от спившегося Вандама, и от чиновника Малявина, и от всех интриг, и от всего, что было в избытке нечистого в армии, поручив мне дотягивать дело так, как я его вел, считаясь со своею совестью. Он надеялся за границей больше сделать, да и здоровье требовало лечения. Раны еще не зажили.

Отряд развернули в дивизию, отобрав от нас и броневик, и аэроплан, и две гаубицы, и шесть легких орудий и т. д., и т. д., в распоряжение армии, и поставили все в тыл. Смирились, думая, что это для общей пользы. Я остался за князя Ливена и за него командовал дивизией.

Было много интриг, много неприятностей, но все же, дождавшись наступления, рванули на Петроград и подошли к нему почти вплотную.

К сожалению, здесь против Латышской армии и народа выступил Бермондт-Авалов. Эстонцы начали говорить о мире: «тетя»²⁷¹ наша ничего нам не могла подвезти, объясняя все забастовками английских рабочих, в армии воры проявили максимум своей деятельности, нужно было у себя в тылу организовывать комендатуры, на что расходовалось много людей, а полки пополнялись лишь красноармейцами. Армия остановилась для передышки и, раз остановившись, уже не смогла держаться. Начальники еще сделали несколько усилий, и солдаты напряглись, но это, по-моему, окончательно их вымотало, и славное наступление перешло в бесславное и ужасное отступление.

Пробовали было дорогой останавливаться и драться в открытом поле, но после подобных проб дело только ухудшилось, и армия не смогла удержаться даже на заранее приготовленных позициях. Вот к чему приводит работа самодельных стратегов.

Мой начальник штаба полковник Соболевский нервно заболел, его заместитель подполковник Решетников²⁷² измотался, оперативный адъютант совершенно отупел, и его пришлось отправить в тыл на отдых, а затем в госпиталь. Я кое-как держался, но, конечно, вымотался, изнервничался и так ругался со штабом корпуса, как еще никогда.

Генерал граф Пален, командир корпуса, отдался своему начальнику штаба Видякину, эрзац-офицеру, который в это время уже не годился для боевой операции, хоть и был честным человеком.

Вы знаете, что я отличался и прежде резкостью, а тут с Видякиным обнаглел и чистил его вовсю, и потому, что сам себя считал идейным и честным борцом с большевиками, и потому, что год борьбы с ними дал мне опыт и имя, и потому, что мои предупреждения оказались верными, и потому еще, что к непосредственным бойцам я был гораздо ближе, чем они.

Князь Ливен все не приезжал, хотя у нас его все с нетерпением ждали и верили, что он выручил бы свое детище из дальнейшей гибели. Прибывшие из Парижа письма князя Ливена читались нарасхват, но сам он из-за плохого состояния раны не приезжал. Этим воспользовались наши недоброжелатели и, когда мы стали около эстонской границы и не были в состоянии не только перейти в контрнаступление, но и удерживать позиции в наступившие морозные ноябрьские дни, тут штаб корпуса, с разрешения армии, попробовал поставить нового начальника Ливенской дивизии (теперь пятой).

Сперва приехал генерал Перемыкин, потом командовал полковник Бобошко, но ни один из них армии уже не спас. Дни пребывания армии около эстонской границы были для войск ужасны. В пределы Эстии армию не пускали – в это время в Юрьеве заключали мир, – а держаться не было ни сил, ни возможности.

В момент армейских, политических, стратегических и тактических неудач из армии начинают уезжать сперва генерал Родзянко, потом Юденич, его начальник штаба генерал Вандам, генкварт генерал Малявин и пошло, и пошло. Что-то хотел сделать генерал Глазенап, но он оказался человеком несерьезным – в результате быстро вылетел из пределов Эстонии. В Риге он выругал эстонцев так, что они, обозлившись, все вымещали на еще не разбежавшейся бывшей армии, затрудняя и жизнь и возможность выбраться из Эстии. Латыши тоже стали внимательней относиться к чинам армии, имевшей таких несерьезных руководителей. Развал армии дошел до апогея. Кое-как кто-то из агентов «тети», за цену всего, что было в армии ценного, чуть ли не включительно до обручального кольца на руке и креста на груди, добился выпуска нас на территории Эстонии, и тут пошла косить армию вошь.

Через границу нас пропускали с условием сдачи оружия. Под предлогом розыска оружия нас обыскивали, и во время обыска эстонцы брали все, что им нравилось.

Не приходится говорить о том, что они делали с вещами, которые были на повозках, но, обыскивая персонально, они сдирали золотые часы даже у таких лиц, как командир корпуса генерал Арсеньев. В этом случае, чуть ли не при помощи «тети», часы были отданы, но в общем жаловаться было некому, а потому и царил произвол.

Я, сдав дивизию 18–20 ноября 1919 года, выбыл окончательно из строя и потому еще, что и женка, и Юрочка, которые не хотели больше со мной расставаться, после «прелестной» жизни под владычеством большевиков в Риге заболели, и я хоть раз имел возможность о них позаботиться. К сожалению, это было уже поздно для Юрочки. 1 декабря он умер; похоронили его в Нарве. Умер он от воспаления легких, простудившись во время отступления.

…Мы нелегально (без ведома эстонских властей) жили в Нарве у сердобольных людей до тех пор, пока это было возможно. Тиф в Нарве и вообще в расположении армии свирепствовал ужасно. Люди умирали, как мухи осенью. Тут было что-то ужасное. Два раза перебираясь с одного пункта расположения в другой, мы все же относительно прилично устроились. Я продолжал числиться командиром бригады, но отказался от всякой работы с лицами, подобными Глазенапу, а таких за последнее время в армии набралось более чем достаточно. Поселился я в центре интернированной армии, но все же в 14 верстах от своей, теперь 5-й дивизии (все-таки наименование «Ливенская» уничтожили – сменою начальников дивизии). Начали поговаривать о перевозке солдат армии по всему земному шару (в Бразилию тоже предполагалось), но уехать удалось лишь «балаховцам» (это авантюрист, но о своих работниках заботится до конца) и отдельным лицам, имевшим какие-нибудь документы, доказывающие их принадлежность к какому-нибудь вновь образовавшемуся государству. За неимением иного выхода, некоторым пришлось отправиться в Совдепию «на милость победителя». По большей части такие приходили прощаться со слезами на глазах. Участь этих лиц, как слышно, была незавидной, а ведь среди ушедших были прекрасные люди, мечтавшие не о большевистской России. Некоторых же эстонцы безжалостно выгоняли за свою пограничную проволоку и таким образом отдавали их в руки врагов. Протесты даже иностранцев почти не помогали. Особенно нетерпимо к русским относился старый русский офицер полковник Тениссон, командир 1-й Эстонской дивизии. Другие были более или менее сдержанны. Мир Эстонии с Совдепией был заключен. Северо-Западную армию послали в леса и болота на работы и поставили в такие условия, что каждый бежал куда мог, лишь бы уйти вон из пределов своей бывшей союзницы Эстии, которой в свое время оказали очень большую помощь. В это время ко мне началось форменное паломничество. Все хотели выбраться куда угодно, лишь бы не сидеть в Эстии. Веру в армейское начальство потеряли, так как каждый начальник считал почему-то за благо обманывать армию разными обещаниями. Я тоже ничего сделать не мог за весьма редкими исключениями. Ко мне приходили отчаявшиеся люди и говорили: «Вы нас вывезли из нашей родины, вы и дайте нам возможность туда вернуться». Большинство людей в отряде было из Латвии. Я имел возможность оставить Эстию еще в январе 1920 года – у меня были необходимые документы и в консульстве были необходимые указания, но «удрать» от тех, кто со мною шел в опасные минуты боя, я не решился и вот остался среди тифа с женкой для того лишь, во-первых, чтобы хоть словом, а иногда и делом кое-кому кое-как помочь, во-вторых, чтобы пробовать стучаться всюду и искать какого-нибудь выхода, и, в-третьих, чтобы никто мне здесь, в Латвии, не смел бы сказать, что я их бросил. Так до 15 февраля 1920 года я работал в самом центре бывшей армии, после же 15 февраля мы перебрались в Юрьев, где мне было легче работать, так как из Юрьева я имел возможность ездить по всей Эстии без особых на то разрешений, в случае же надобности мне эти разрешения выдавали из штаба 2-й дивизии, кроме этого, здесь же, в Юрьеве, были мои хорошие офицеры, решившие мне помогать. В марте 1920 года я был на Русском съезде в Ревеле. Здесь в качестве товарища председателя я работал по улучшению положения русских людей, а по закрытии съезда в Юрьеве работал в Комитете эмигрантов, где был казначеем и где мне удалось многое сделать для своих чинов.

Провожало нас из Юрьева очень и очень много народу; провожали нас очень тепло: жене поднесли много цветов, и мы тронулись в беженском поезде на Ригу.