11 октября. Часов в 12 дня прапорщик Циммерман, придя от ротного командира, сообщил по секрету Заботкину и мне:

– Сегодня ночью мы наступаем.

Слава Богу, наконец-то давно жданный день наступил. Новым нашим солдатам мы и виду не подали, а сообщили, чтобы были убраны лишние вещи на одну из подвод. Приехала телега с патронами. Заботкин, по обыкновению, набрал патроны не только в подсумки, но и в карманы, кроме того, взял их еще 70 штук, специально зашитых в полотняную ленту. Ранцы, одеяла, котелки и другие вещи положили на телегу, покрыли их брезентами и завязали сверху, чтобы дорогой не потерять чего-нибудь. Около 6 часов приходит связь от командира роты с приказом двинуться к штабу батальона. Живо захватили пулемет и 20 штук лент. Перекрестясь, трогаемся в путь. По дороге к штабу попадаются мужики и бабы, везущие ближе к фронту бревна – части моста, предварительно сделанные понтонерами. На хуторе, где стоял штаб, мы оставили подводу с вещами. С нами пойдет одна боевая с пулеметом. Выдают хлеб и сало на три дня. Вернее, даже без всякого счета, так как обоз не сможет следовать за нами, потому что нет моста. Узнаем подробности. Первым будет переправляться третий батальон, потом первый, а за ним уже наш второй. Прикрывать переправу будет наш пулемет. Это льстит нашему самолюбию. Вероятно, здорово придется поливать из него. Между прочим, Шишов остается при обозе. Отговорился тем, что нет шинели и плохие сапоги. Просто струсил. Отчего же я, находясь в таком же положении, не отказываюсь? Пятая рота осталась на прежней позиции. Она устроит демонстрацию против моста.

Ночь с 11-го на 12-е. Вот мы и у места переправы. Расположено оно направо от деревни Муравейно, при впадении маленькой речонки в реку Лугу. В речке стоят лодки, привезенные сюда заранее, несколько больших баркасов и челноки. Берег высокий. Позиция тут была отличная. Выставили наш пулемет. Приготовили его к бою. Сейчас только 10 вечера, переправа же будет в 12. Постепенно стягиваются войска. Солдаты, находящиеся на заставе, просят не шуметь, ибо здесь при малейшем движении красные посыпают снарядами. Действительно, после произведенного у лодок шума слышу свист приближающегося снаряда. Над нашими головами разорвались две шрапнели, осыпав нас ветками елок, под которыми мы стояли. После такого привета мы забрались в блиндаж. Сделан он чудесно: глубоко под землей, несколько накатов толстых бревен. Видимо, здесь стояли солдаты умнее нас и не желали подвергать себя неприятностям. Достаточно было посмотреть на воронки, чтобы устроить хорошее убежище. Одна из минометных воронок такой величины, что в нее свободно можно поместить телегу вместе с лошадью. В блиндаже тепло, устроена печка. Перед предстоящим боем солдаты отдыхают. Красный свет от огня освещает их спящие лица. Тишина нарушается только храпом. Присаживаюсь с Заботкиным к огню. Последний вскоре засыпает. Около часу приходит наш прапорщик:

– Пора, идемте!

Мигом вскакиваем, захватив карабины, и выходим к пулемету. Несмотря на то что мы знаем о наступлении, как-то не верим. Тихо. Говорим шепотом. Луна светит ярко. Заботкин еще раз проверяет прицел. Становлюсь на колени рядом с пулеметом. Удобнее подавать ленту. Господи, благослови! Сейчас лодки выйдут из речки в Лугу. Показывается челнок, на нем двое, за ним две лодки, сзади – сколоченные челноки. Все они соединены друг с другом веревками. Гребут плохо. Доехали до середины Луги. Когда лодки подошли почти к противоположному берегу, послышался возглас: «Ой-й, белые идут». Затем два-три выстрела. Лодки пристают к берегу. Высадив первую партию в несколько человек, уезжают за следующими. Мы слышим, как с противоположного берега кричат нам пулеметчики Огурского:

– Вы смотрите, не стреляйте по нас.

– Сейчас к вам приедем, – отвечаем мы.

Артиллерия красных, получив известие о нашей переправе, начинает посыпать нас снарядами. Но прицел взят неверный, и они лопаются левей, не причиняя нам вреда, если не считать двух раненых шрапнелью, что не помешало им участвовать в дальнейшем наступлении. Отчего-то многие снаряды не разрывались. Первые группы переехавших раскинулись цепями и, предварительно обстреляв кусты и лес, двинулись вперед, изредка бросая ракеты. Пройдя шагов на 200–250 в глубину, они образовали нечто вроде предмостной защиты на случай внезапного возвращения красных. Артиллерия противника прекратила огонь. Наверное, удирает, не надеясь на восстановление фронта. Переправа нашего арьергардного второго батальона скорей походила на увеселительную поездку, чем на форсирование неприятельской позиции. Ехали с песнями, нисколько не стесняясь. Погрузив пулемет на баркас, перебрались благополучно на ту сторону. Река была взволнована всплесками весел. Подхватив пулемет и ленты на руки, идем быстрым шагом к деревне Поречье, занятой уже 1-ми 3-м батальонами. Уже взято несколько пленных. Было условлено в течение трех дней не брать пленных, чтобы не обременять себя, но по случаю такой удачной и веселой переправы отправили их к лодкам, чтобы там они сами попросили перевезти их к нам в тыл. Войдя в Поречье, увидели, насколько оно разрушено нашей артиллерией за время стоянки на Луге. У одной избы не было стены и части крыши. От другой остались груды бревен, кирпича от печи и разного мусора. Это работа нашего миномета. В деревне вдоль всего берега окопы. Тут была большая застава. Интересно посмотреть было отсюда на нашу позицию. Часть пехоты пошла по берегу брать заставы товарищей. Заставы пусты. Немного позже Балтийский полк должен перейти Лугу у Клена. Передохнув немного, двигаемся вслед за 1-ми 3-м батальонами, ушедшими в наступление на деревню Юрки, находящуюся в четырех верстах от Поречья. Дорога ужасная. Вследствие дождей такая грязь, что еле вытаскиваем ноги. Пулемет приходится нести на руках. Часть выданного хлеба дорогой выбросили, ибо не в чем его нести. На рассвете подходим к Юркам, забирая в плен отставших от своих отступающих частей красноармейцев. Показываем им дорогу к месту переправы. Все равно никуда не убегут. Интересные разговоры с ними. Выходят они неуверенно, как зайцы из леса, – без винтовок.

– Что ж ты не бежал?

– Да я бы убежал, да только упал, да грудь об пенек ушиб.

– А где ж винтовка?

– В лесу.

– Ступай принеси!

Через несколько минут тянет ее из леса и подает нам. Показываем дорогу на Поречье, куда они и отправляются. Не доходя немного до деревни, остановились. Ожидаем подводы из Юрок.

Утро холодное. Иней. Из набранных красноармейских винтовок разложили костер. Уже раньше 1-й батальон с боем занял Юрки, захватив один пулемет и 25 пленных. Погрузив пулемет на обывательскую подводу, шествуем дальше. В Юрках не останавливались. У одной из изб валяются два расстрелянных коммуниста. Здесь стояла неприятельская артиллерия, уехавшая за несколько часов до прихода первого батальона. Два часа идем без всяких задержек. Слева слышна сильная упорная стрельба. Стрелковый дивизион наступает на мызу Ивановскую, где, по слухам, засел батальон коммунистов. Близ деревни Городни видим своих конных разведчиков, скачущих к нам назад с шашками наголо. Городня, занятая красными, собирается оказать сопротивление. Роты рассыпаны в цепь. Первый батальон идет в обход с левой стороны. Наш второй – прямо на деревню. Третий в резерве. В десять минут все кончено. Стоявшая в деревне инженерная рота смята. Взяты два пулемета вместе с прислугой. Они перед этим пили чай.

– Мы кольтисты и пьем чай, – ответили они на вопрос, когда их брали.

Всего захвачено около 30. Пять человек убито. С нашей стороны ранен солдат.

Заняв деревню, расположились на привале позавтракать.

Через час вышли дальше. Иногда по пути встречаем деревню, но красных нет. Сегодняшняя задача – перерезать Балтийскую железную дорогу до станции Молосковицы. В одной из встречных деревень захватили четыре пулемета без единого выстрела. Часам к пяти подходили к Молосковицам. Бабы с радостным криком бросались навстречу.

– Голубчики, наконец-то и вы пришли.

Перед приходом нашего полка красные хотели угнать весь скот, но, услышав о нашем приближении, бросились наутек, отказавшись от своей затеи. До станции чисто поле версты на три. Красные еще на станции. Очевидно, хотят дать отпор. Издали заметна их суматоха. На станции пыхтят паровозы. По дороге от Ямбурга показывается белый дымок, и товарный поезд катит мимо станции к Петрограду, за ним другой, а сзади бронированный. Боятся, как бы мы их не обстреляли. Обидно, опоздали на каких-нибудь полчаса, а то все три были бы наши.

Как потом мы узнали, первый был с хлебом, а второй с красноармейцами. Но вот на станции затрещали пулеметы. Бронированный поезд пока еще там. Пули засвистали над головами. Было приказано снять пулеметы с подвод, а потом спуститься в канавы, тянущиеся вдоль дороги. Наступление началось.

Часть первого батальона послана в обход справа, чтобы отрезать путь бронепоезду. Седьмая рота третьего батальона – влево. Полк по канавам двинулся прямо на станцию. Броневик, заметив обходный маневр, обстрелял бешено из пулемета и, дав несколько выстрелов из орудий, отошел от станции к Волосову.

Пройдя три четверти версты полем, мы выскочили из канав и одновременно с обходными частями, крикнув «Ура!», бросились к станции. Красные, не выдержав сильного пулеметного огня и натиска пехоты, кинулись наутек. На станции было взято пять пулеметов, обоз, четыре лошади и советский склад с теплым бельем, мылом, папиросами и сахаром. Особенно пригодились папиросы; в них чувствовался сильный голод. Подорвав пути, мы развели костры, выставили посты и расположились на ночь. Темнело. Мы сделали сегодня 25 верст и не спали предыдущую ночь. Задача наша была блестяще исполнена.

Только что мы приняли все меры предосторожности, как увидели идущий со стороны Волосова бронепоезд, вероятно, тот, что ускользнул от нас при занятии станции. Подойдя на версту, он пустил пару снарядов и убрался восвояси, очевидно зная, что наша вторая дивизия быстро наступает по другой дороге и может его отрезать от Гатчины.

16 октября. Выступаем опять часов в 10. Ночью был сильный дождь. Дорога очень испортилась, а идти придется параллельно шоссе, чтобы обшарить деревни, лежащие вне его. Может быть, там есть еще красные. Ноги скользят по грязи. У меня сапоги начинают лопаться по швам. В них забирается жидкая грязь. Очень неприятно. Кажется, нет худшего ощущения, чем сырые ноги.

Скоро должны выехать на шоссе перед Кипенью. Красных нигде не оказалось. Крестьяне опять говорят, что все большевики удрали в Кипень.

– Сколько их? – спрашиваем мы.

– Ой, батюшка, видимо-невидимо.

Возле шоссе поднимается стрельба. Опять заплевались пулеметы. Бежим позади первого батальона – он сегодня головной. Перед шоссе маленький хутор. На крыльце одной избы фельдшер перевязывает раненного в живот. Не останавливаясь, быстро идем дальше. Поле. Наш проселок идет перпендикулярно Ямбургскому шоссе.

По канавкам вдали видны серые убегающие фигурки. Это башкиры. Они поджидали нас, думая, что мы пойдем по шоссе. Случайно мы на них наткнулись во фланге. Пулеметы были выставлены вдоль канав и открыли огонь. Им не понравилось. Нас с этой стороны не ожидали. Они сочли за лучшее дать тягу в Кипень. Конечно, это были только их разведчики и охотники, желающие первыми встретить нас. Быстро выбежав на шоссе, наши успели еще обстрелять убегающих из наскоро поставленного пулемета.

Направо имение. Туда наши тоже заглянули. Теперь тащат одного фрукта. На голове шапочка пирожком с зелеными кантами, на рукаве на зеленом фоне красная звезда и такой же полумесяц. Его подвели к Радену.

– Кто вы такой?

– Я командир Башкирского батальона, бывший штабс-капитан, – улыбаясь, говорит он.

Его, конечно, сейчас же расстреляли, тут же в сторонке. Черт знает что! Штабс-капитан и батальонный в добровольческой башкирской дивизии!

Ждем, пока подтянется полк, чтобы идти дальше. Наш подвозчик-мужик уверяет, что он ранен в ногу, но после осмотра, сделанного нами, выясняется, что врет. Может быть, с перепугу при стрельбе он действительно и ушиб ее.

Кусты кончаются, и мы видим деревню Кипень. Перед нею поле, примерно с версту. Место неудобное: ровно, ни кустика, ни холма. Работа будет всему полку. Наша рота случайно прикомандирована для прикрытия орудия, подъехавшего к опушке кустов. Весь остальной полк идет по канавам, которые выручают нас уже много раз. Нам видна вся картина боя, хотя мы сами и не участвуем.

Вот в деревне заметили. Поднялась стрельба. Пулеметов, судя по слуху, масса. Пули часто летают и к нам. Рота ложится, чтобы не терпеть напрасно урона. Только офицеры одни стоя наблюдают за боем. Попросил бинокль у одного из них, но ничего не могу заметить. Орудие снято с передка, и лошади увезены назад к обозу. Из него начинают стрельбу по деревне. Видно, как там разрываются снаряды. Вот наши подходят ближе и выскакивают из канав на шоссе и на поля, цепями бегут к деревне. Подхватив пулемет, мы с нашей ротой тоже бросаемся на помощь полку. Хотя это лишнее, так как полк почти в деревне. Пули еще свистят и сыплются из нее, и пулеметы работают. Да, это не простые красноармейцы.

В правой канавке, недалеко от деревни, лежит наш убитый офицер – прапорщик Скудри. Пуля попала ему в голову в то время, как он со своей ротой выскакивал из канавы на шоссе. И теперь еще в судорожно сведенных руках держит винтовку, как будто хочет посадить кого-то на штык. Немецкая шинель залита кровью, и на съехавшей набок каске видна дырка от пули против виска.

Немного дальше, тоже в канавке, лежит раненый, около которого хлопочет фельдшер. Нагоняем полк и влетаем в деревню, передав пулемет Федорову и Вагину. Из-за угла еще виден уезжающий броневой автомобиль, минутой раньше обстреливавший шоссе. Шоссе в двух местах перекопано красными, дабы преградить дорогу нашим броневикам, которых с нами еще нет.

Один из солдат, увидя прятавшегося за избу башкира, схватил его за шиворот и тут же расстрелял, несмотря на то что последний, видя скверный оборот дела, ухватился за крайнее средство, а именно: бросился к нашему стрелку и, схватив его в объятия, думал держать так до тех пор, пока первый пыл боя остынет, но наш оттолкнул его и в ту же минуту, не целясь, выстрелом в голову свалил его.

Из деревни несется какой-то дикий вой. Влетев туда, видим картину: человек триста башкиров стоят в одной куче, подняв руки, и от страха воют, да такими голосами, что нам становится жутко. Попади мы в их лапы, воображаю, что бы они с нами сделали. Видя, что мы возьмем деревню, они стреляют до последней крайности прямо в упор, а теперь, когда удирать было поздно, сдаются. Некоторые из пулеметчиков стреляли до тех пор, пока не подбежишь к самому пулемету. Нескольких мы убили прямо прикладами.

В деревне около въезда валяются убитые. Один даже положен на носилки. Может быть, был важная шишка. Солдаты снимают с убитых те вещи, которые им нужны, а также меняют сапоги у пленных – все равно им новых не надо в тылу.

У красных человек 15 убитых, есть раненые и, как я говорил, 300 башкиров пленных. С нашей стороны убит один прапорщик Скудри и человек 5–6 ранено. Бой продолжается один час.

Несколько человек наших бежит через деревню в другой конец. Шоссе там идет круто под гору, а затем лесом до села Высоцкого, которое стоит в 4 верстах на высокой соседней горе.

Обратно в деревню едет удиравшая было раньше, но теперь пойманная двуколка красных.

По дороге лежат вещевые мешки, разбросанные в панике красными, валяются также шинели, шапки и другие вещи, которые мы собрали в двуколку.

В гору поднимаются одиночные пленные. Некоторые из них расстегивали гимнастерки и показывали кресты, давая понять, что они не башкиры. Сзади идет тип с самой азиатской рожей и тоже роется на груди. Хочет обмануть нас, якобы он тоже имеет крест.

Возвратившись обратно в деревню, я увидел, как наши срывают с одного дома красный флаг. Тут был совдеп. Пленных повели для допроса, чтобы выяснить. Коммунистов набралось несколько человек. Сегодня очень большая удача. Мы так ловко растрепали башкирскую дивизию. Перед боем многие боялись в душе за исход сражения.

Красные выбрали хорошую позицию. Поступали они вполне правильно, не разбиваясь на мелкие группы, чтобы дать нам отпор в начале наступления, а стянули в одном месте силы, которые, к счастью, мы так ловко разбили.

Собираюсь закурить махорку, мешочек которой я нашел на дороге. Вдруг крики:

– Кавалерия слева!

Мигом рота выстраивается в каре, чтобы прямо на штыки принять ее при въезде в деревню. Схватив наш пулемет, ставим его за бревна, наваленные около изб. Наводим живо на дорогу и ждем встречи.

Но приготовления напрасны. По дороге едет взвод конных-егерей. Там идет наш второй полк, и они несут связь. Понимаю теперь, как приятны неожиданные встречи конницы для пехоты. Невольно екнуло сердце при одном слове «кавалерия». Неудивительно, мы только что выдержали серьезный бой, а тут снова неожиданность.

Передохнув немного, выступаем на Высоцкое. Только что успели спуститься под гору, как вдали слева видим идущую массу людей с флагами. Хотели было переменить направление и даже успели уже обстрелять их. Оказывается, это была та же разбитая башкирская часть в количестве 700 человек, шедшая со своим знаменем сдаваться в плен второму полку. После того как мы ее разбили, она бросилась наутек к Ропше, но, увидев подходящий к деревне второй полк, сочла за благо без дальнейшей стрельбы сдаться. Известие это моментально же передали конноегеря.

У нас неприятная поломка пулемета. Произошла она потому, что, приготовляясь обстреливать шедших башкирцев, Вагин и Федоров, ставя пулемет, неосторожно сломали надульник. Заботкин побежал за запасным надульником в Кипени к обозу, а полк двинулся дальше.

Положив пулемет на телегу, идем в хвосте. Наступает темнота, а нам предстоит, вероятно, дело не менее крупное, чем Кипень, ибо еще с царского времени в Высоцком сделали хорошие проволочные заграждения и бетонные окопы.

На полпути догоняют два наших броневика «Россия» и «Гроза», последний был взят недавно в Ямбурге. По виду узнаю, что это тот самый броневик «Гроза белогвардейцев», с которым мы имели дело под Алексеевской 1 августа.

Сквозь тонкий слой свежей краски внимательный глаз может заметить слово «белогвардейцев», которое было закрашено нашими.

В одном из броневиков едет сам полковник Дыдоров. Большевики начинают первый раз за все время наступления обстрел артиллерийским огнем. По выстрелам слышно, что батарея стоит не в Высоцком, а дальше. Снаряды ложатся в лесу, не мешая нашему движению. Наши броневики, подойдя к деревне, въезжают в нее задом.

К нашему изумлению, стрельбы не последовало. Большевики перенесли артиллерийский обстрел на Кипень. Мы, волнуясь от неожиданной тишины в Высоцком, рысью поднимаемся по длинному отлогому подъему. Броневики выезжают обратно, найдя деревню пустой.

К Дыдорову едет докладывать мотоциклетист, что третий полк прибыл в Кипень.

За частым проволочным заграждением, что на склоне горы, глубокие, в человеческий рост, окопы с бойницами. Удивительно, отчего красные не удержались: тут такая позиция, что нам пришлось бы попыхтеть.

Деревня производит впечатление мертвой. На улицах ни души. В избах пусто. Едва вышли из Высоцкого, как поднялась канонада. В наступившей темноте можно было видеть расположенные полукругом многие батареи.

В 12 часов вышли на Красное Село. До него 10 верст. Идем по грунтовой дороге рядом с шоссе, дабы не вызвать шумом артиллерийского огня противника и не дать раньше времени заметить нас.

Заботкин принес печальную весть. Кнагис, пулеметчик 3-го полка, наш шестнадцатилетний друг по пулеметной роте капитана Эшольца, убит в первый день наступления под мызой Ивановской. Пуля сорвала ему полчерепа. Говорят, что у него было предчувствие смерти во время раздачи бинтов перед боем. Он отказался от них, сказав, что ему не надо. Славный был малый. Царство ему небесное! Что делать, все мы под Богом ходим. Не он первый, не он последний. В Высоцком его похоронят. Сначала хотели везти за собой плоть до Петрограда, но труп начал портиться.

В ближайшей деревне от Высоцкого почему-то остановились, но через полчаса тронулись снова. Опять перестроились. Мы идем авангардом.

Не доходя до Красного Села версты две, при свете луны увидели левее от дороги хуторки, а на шоссе черное пятно. Подошли ближе. Это окопчик. Стоит пулемет «максим» и около, завернувшись в шинель, спит солдат. Растолкали его. Со сна хотел заорать, но вовремя заткнули рот. Это курсанты, шедшие на помощь башкирам в Кипень. Не думая, что мы можем ночью двинуться дальше, они спокойно устроились на хуторах, выставив пулемет на дорогу. Их 60 человек. После бессонных ночей постовой заснул.

Одна рота отправилась на хутор взять их. Подойдя к избам, закрыли выходы и тут же переловили их, как цыплят. «Максим» отдан нам, ибо наша рота его взяла. Это, пожалуй, лучше, так как на нашем пулемете чувствуется недостаток германских патронов. Эстонцы отняли в Ревеле целый транспорт снаряжения, обозлившись на надписи, которые были сделаны на вещах, а именно: «Нашим русским друзьям от немцев».

Броневые автомобили опять едут вперед. Вот и оно!

Войдя в Красное Село без сопротивления, поворачиваем вправо по дороге к Гатчине.

Третий полк, идущий сзади, занимает Красное, мы же идем мимо лагерей дальше. Забавный случай с броневиками: когда они ехали в Красное, навстречу едут в коляске и на подводах товарищи. Кричат нашему автомобилю:

– Ну, что нового на фронте?

– Да так, ничего особенного, – отвечают с автомобиля.

– А вы какой части?

– Мы квартирьеры. Должна прийти инженерная рота.

– Слезай! Руки вверх! Мы ливенцы, – приказывают наши, направив на них револьверы. Их, голубчиков, и забрали тут же. Сидящий в коляске от страху свалился с нее.

Наш полк едва бредет от усталости. Еще бы, мы сегодня сделали порядочный конец, и была большая работа. Скоро рассветет. Шоссе идет около железнодорожного пути. Сейчас будет Дудергоф на берегу озера и станция.

Впереди раздается крик:

– Кто идет?

Кричит еврей – слышно по голосу. Некоторые отвечают ему наугад пароль, кто «Замок», кто «Винтовка» или просто «Свои, товарищи».

Он, видимо, сообразил и выстрелил. Раз, два. Выстрелы сиротливо щелкают в темноте. К нему побежали наши. Еще несколько выстрелов, и все тихо. Ему пришел конец.

Рассвет едва брезжит. Видны очертания станции, а напротив на горе – Дудергоф. Местечко красивое. В будке поймали еще несколько человек, там их пока и заперли.

Занялись порчей пути. Две колеи. Спросили у будочника, по какой должен идти поезд. Нет с собой пироксилина. Связав несколько немецких гранат, подложили их под указанный путь. Гранаты взорвались, но рельсу только выгнуло, и поезд спокойно мог пройти. Тогда, наложив массу валявшихся рядом шпал и уперев некоторые шпалы дороги, мы отошли на горку, чтобы на случай бронированного поезда было удобнее его обстреливать, не находясь в близком от него расстоянии. Орудие поставили рядом с рельсами, направив его в сторону Гатчины. Стали ждать.

Едва успели забраться на горку, как показался от Гатчины поезд. Товарный, красные вагоны. Мигом сбегаем вниз. Убрав лошадей с пулеметами за станционную будку, ложимся рядом с пехотой, рассыпавшейся в цепь с одной и с другой стороны пути.

Артиллеристы дают выстрел по поезду. Мимо. Поезд уже рядом. Открываем стрельбу по вагонам. Сначала кажется, что они пусты, но, присмотревшись внимательно, вижу в одном из них сквозь отодвинутую дверь фигуры растянувшихся на полу людей. Огурский обстреливает из пулемета. С поезда отвечают, хотя в такой суматохе трудно разобрать, ибо треск наших, залегших с другой стороны, даже заглушает шум поезда.

В одном из вагонов, качаясь, горит фонарь. Не видя другой цели, стреляю в него. Брызги стекол, и фонаря нет. Конечно, не знаю, может быть, это и не мой выстрел.

Поезд идет по другому пути, а не по указанному стрелочником и заваленному нами. Наконец последний вагон проплыл мимо. Все равно не уйдет в Петроград. Наши в Красном Селе.

После ухода поезда подвода с нашим пулеметом уезжает в Красное. Мы забыли привязать лошадь, и та, испугавшись стрельбы, бросилась по дороге. Заботкин побежал за ней.

Полк едет в Дудергоф. Поднимаемся в гору. Только начинаем размещаться по избам, как показывается другой поезд, тоже товарный. Орудие устанавливают для обстрела. Первый же выстрел попадает в паровоз. К удивлению нашему, поезд продолжает путь, хотя ход замедлен. Воображаю испуг машиниста.

Ура! Поезд идет по испорченному пути. Вот он подходит к наложенным на пути шпалам и останавливается, но, к удивлению нашему, не потому, что ему мешают шпалы. Он сбрасывает их с пути как ни в чем не бывало. Машинист решил, вероятно, лучше остановиться, чем ждать новых сюрпризов.

День прошел спокойно. Пользуемся случаем почистить пулемет и самих себя привести в порядок. Ночью, выставив посты, отдыхаем.

Стоя на дежурстве, видел огни Петрограда. Ах, поскорей бы туда. Вот было бы ликование.

18 октября. Приехал полковник Дыдоров. Поздоровавшись и поздравив с удачей, произнес речь.

– Орлята! – сказал он. – Заветная мечта скоро осуществится. Мы у ворот Петрограда! Еще усилие – и он наш. Главные успехи мы сделали. Сейчас другие части нашей армии стоят под Гатчиной. Может быть, ночью она даже взята, но на всякий случай надо прийти к ним на помощь и заодно очистить окрестности от неприятеля, а потому второй батальон отправится сейчас для удара на Гатчину с тыла, а первый и третий пойдут в Красное Село. С Богом, орлята, на пушного красного зверя!

Сделали пробу взятого у курсантов «максима» и отправили в Красное свои германские пулеметы.

Выступаем. По дороге селение. Стоит чей-то обоз. Навстречу, подняв руки, идут сдаваться в плен красные. Это курсанты пулеметной роты со всеми пулеметами, лошадьми и двуколками. Некоторых частей у пулеметов нет.

– Зачем же вы их испортили? – строго спрашиваем мы. Оказывается, самые ярые большевики, разбросав и попортив замки, удрали. Сдавшиеся остались по своему желанию. Один из них говорит, что в лесу есть еще один пулемет. Взяли его с собой, чтобы он показал место, а других под легким конвоем при захваченном обозе отправили в Красное Село. В лесу нашли скрытый пулемет в полной исправности. Курсанта, показавшего его, без дальнейших разговоров взяли в роту. На нем форменная шапочка-перелетка. Она как-то режет глаз среди наших фуражек и касок.

Из Гатчины слышим колокольный звон. Дыдоров не ошибся – она взята. Послав троих узнать подробности, остановились на привал. Дальше идти нет смысла, Гатчина взята. По дороге от нее к Царскому Селу двигаются наши. Их серые колонны на расстоянии сливаются. Кажется, что движется что-то целое, большое.

Вернулись посланные. Рассказывают подробности взятия Гатчины. Взял ее Талабский полк. Наши заметили на одной из улиц веревку, перекинутую из дома в дом. На ней повешено семь комиссаров. Население настроено празднично.

Накрапывает дождь. По грязи шлепаем обратно. Задача наша кончена. Пришли в Тайцы, там уже стоит Уральский полк на отдыхе. К батальонному прибежал какой-то штатский с просьбой урегулировать его дельце.

Заключается оно в следующем: уральцами пойман один красный, бывший комиссар по продовольствию; он совершенно разорил и ограбил отца этого штатского. Теперь местный священник и два офицера-уральца ручаются за арестованного, и, таким образом, обвинитель боится, что тот уйдет от заслуженного наказания.

К вечеру приходим в Красное Село. Останавливаемся в бывшем дворце. Боже, как он загажен! До нас тут стояли красноармейцы. Стены и те исцарапаны разными надписями. Про пол уже и говорить не стоит, это – хлев. Ни стула, ни стола, даже дверные ручки сняты. Многие стекла побиты и заткнуты соломой.

Мы поместились отдельно от пехоты, в двух комнатах сторожихи. Там и тепло, и довольно чисто. Сторожиха же ушла в нижний этаж, там живет какая-то женщина с дочерьми. Мы их просили сделать нам жаркое из мяса, которое я достал по дороге в Гатчину.

У курсантов в одной из телег нашли целую воловью ногу. Рота решила сварить суп. Но, размыслив, что для всех это будет мало, я стащил с ротной повозки мясо и спрятал под брезент около пулемета, то есть попросту украл.

Бифштексы нам сделали отличные, поджарив на шпеке с картофелем. Мы, конечно, пригласили с нами пообедать и женщин. Они говорят, что давно не ели так вкусно. Дочери пожилой женщины рассказывали о встрече 3-го полка. Многие бросались к нашим на шею, целовали, плакали. Полк наш отдыхает. Мы в резерве.

19 октября. Насколько был сильный бой, можно судить по тому, что один из наших офицеров умер, как выяснилось, от разрыва сердца. Он страдал сердцем и раньше, а теперь не выдержал сильного напряжения. И немудрено. После боя у меня мундир был мокрый насквозь от пота.

Впереди Сергиев Погост, но он еще в 9 верстах, а теперь мы должны взять дачи. На протяжении 9 верст они стоят отдельными усадьбами недалеко друг от друга. Оттуда-то и идет стрельба, упорная и сильная. Это засели коммунары. Пленные в Владимировке показали, что их три тысячи. Сначала они сделали такой предательский маневр: вышли навстречу с белым флагом, подняв руки кверху, и, когда наши, не подозревая их уловки, подошли поближе, то красные бросились в канавки и оттуда начали стрельбу. За ними был спрятан пулемет, из которого открыли огонь. За свою доверчивость мы поплатились двумя убитыми и несколькими ранеными.

Видя такой оборот, наши озверели. Сломив сопротивление предателей, бросились в штыки на первую усадьбу. Наш батальон бежит уже сейчас бегом на помощь.

Первая усадьба очищена от коммунистов нашим 1-м головным батальоном, несмотря на сопротивление. Они настолько упорно держатся, что приходится брать каждый дом отдельно и вытаскивать прямо за шиворот стреляющих в упор и бросающих гранаты коммунистов. К сожалению, нам приходится видеть только эту картину, не принимая в ней участия непосредственно.

Подбежав к первым домам, мы видим только валяющихся убитых около мостика, в канавах и на дороге. В стороне санитар перевязывал одного нашего раненого. Осколок гранаты разорвал ему живот. Сквозь бинт кровь проступает алыми пятнами. Кишки, вывалившиеся наружу и наспех сложенные обратно, в нескольких местах торчат из-под бинта, как розовая гофрированная бумага. Бедняга сильно страдает. Лицо искажено от боли.

Таща за собой прыгающий «максим», бежим с потными лицами к следующей усадьбе, отделенной от первой ровным полем, перерезанным в двух местах канавами, наполненными водой. Перескакивая через одну, я видел брошенный туда пулемет, но поднимать его нет времени. Успеем потом.

Из усадьбы летят роем пули. Иногда земля взлетает от разорвавшегося снаряда, но в жаре ничего не замечаешь. Скорей бы, скорей добраться до усадьбы. Чем ближе к неприятелю, тем больше шансов на успех.

По полю тоже лежат мертвые. Это бежавшие из первой усадьбы и застигнутые нашими пулями. Около дач маленький лесок. Каждый домик – крепость. Пулеметы работают с крыш, из окон, из-за всякого прикрытого места и угла.

В одном из окон видна фигура стреляющего «товарища», но вот он, как-то глупо кивнув, исчезает – убит.

Наши «Ура» не кричат. Работают с крепко сжатыми зубами. По-моему, без криков должно казаться гораздо страшнее. Сопротивление также встречаем упорное. Работают иногда штыками. С одной крыши снимаем забравшегося с пулеметом «товарища». Один из них с пробитым черепом падает вниз.

Около дач, на шоссе, где больше всего было засевших, убитые лежат один на другом. О взятии в плен никто не заикается. Их нет.

Вот из одного дома вытаскивают нескольких упирающихся коммунистов. Их тут же кого расстреливают, кого прикалывают. Ни звука о пощаде, ни звука о помиловании. Видно, что сошлись смертельные враги, и пощады ждать нечего. Не просят.

Приехал с броневиком полковник Дыдоров.

– Что, братцы, жарко? Ого, сколько навалено, – говорит он, увидев кучи трупов.