Вечер в день нашего приезда провели у Бибикова, слушая его рассказы о Северном корпусе. К этому времени фронт на Петроградском направлении достигал линии Каськово – Ананьково. Части, там находившиеся, были под командой полковника графа Палена (л. – гв. Конного полка). В Лужском и Псковском направлении наступал Балахович. Эстонцы шли южнее Чудского озера. Гдов был уже занят нашими. Падение Пскова ожидали со дня на день. Численность штыков в корпусе определить невозможно, так как каждый день прибывают новые перебежчики, пленные становятся в строй полков, а отдельные начальники мобилизуют местное население в занимаемых ими местностях. При начале же наступления в корпусе насчитывалось не более полутора-двух тысяч. Полки носят характер партизанских отрядов, вначале план действий вырабатывался командирами этих полков сообща, самостоятельные набеги производились по инициативе начальников этих отрядов. Наиболее выдающимися партизанами считались Булак-Балахович (так называемый «батько»), командир Талабского полка Пермикин и Данилов, командовавший отрядом, сформированным из добровольцев Островского уезда Псковской губернии. Этот отряд входил раньше в состав Островского полка, но был впоследствии развернут в полк и получил наименование Темницкого полка, в память лихого набега на деревню Темницы у северной оконечности Чудского озера. Попытки свести отдельные полки и отряды в бригады и дивизии туго прививались – отдельные начальники, привыкшие к самостоятельности, не поддавались этим новшествам.

Разговор коснулся развития военных действий и результатов, которые могли быть достигнуты. В корпусе было много сторонников исключительно партизанского образа действий, таковым был и мой брат. Они были убеждены, что, действуя отдельными отрядами, постоянно находящимися в движении и поднимающими крестьянские восстания, можно лучше всего достигнуть нашей цели – занятия Петербурга. Я не считал такой образ действий достаточным. Партизанские действия в обстановке нашей борьбы с красными были совершенно необходимы, так как при малых потерях давали огромные результаты. Но наравне с ними были нужны и регулярные части, могущие выдержать возможные контратаки красных. Не надо забывать, что людской состав партизанского отряда настолько ценен, что его грешно подвергать неминуемым большим потерям регулярного боя, а потому партизан надо вовремя выводить из сферы огня. Кроме того, партизанские отряды не могли находиться в постоянном движении – это было физически невозможно, что было доказано как во время первого нашего наступления в мае, так и во время второго, осенью, когда, дойдя уже к подступам Петрограда, люди окончательно измотались и наше движение вперед замерло.

Лесистая местность Петербургской губернии облегчала действия партизанских частей, действия в обход, с тыла. Такая тактика была применена при начале настоящего наступления. Например, отряд капитана Данилова зашел в глубокий тыл красных и захватил в Поповой Горе штаб б. генерала российской армии Николаева. Этот человек был, по словам Бибикова, крайне отрицательной личностью: поступив добровольцем в Красную армию, он всячески добивался порядка в своих частях и был крайне жесток со своими подчиненными. Николаев содержался до решения его судьбы как пленный в Ямбурге.

Крестьянские восстания? Да, они бывали вначале, почти повсеместно, но таковые жестоко и решительно подавлялись карательными отрядами красноармейцев под командой офицеров («редисок»), мобилизованных Троцким. Эти отряды сопровождались политическими комиссарами, следившими за настроениями солдат и в особенности командного состава. Они же нарочитой жестокостью при подавлении сопротивления населения сознательно вводили режим террора. Крестьянские восстания, вызываемые реквизициями и непосильными налогами, за последнее время стали редким явлением. Деревня стала осторожнее. Мужики приветствовали появление белых, но, думаю, достаточно было бы нам увеличить тяготы войны, чтобы их восстановить и против нас. Крестьянин в массе (я не говорю о многих героях, добровольно дравшихся в наших рядах) не был идеологом-антикоммунистом, а верил лишь практике жизни.

Сторонники исключительно партизанского образа действий также недооценивали Красную армию, которая к тому времени уже была достаточно организована, снабжена всем необходимым и в рядах которой находились офицеры, завербованные Троцким или насильно поставленные в строй. Конечно, большинство офицеров и солдат в ней не были надежны, но наличие военных комиссаров и тайных коммунистов в ее рядах делало пропаганду за переход к белым очень трудной. Ведь в каждом своем соседе люди могли предполагать шпиона коммунистической партии.

Следующий день провели в хлопотах по обмундированию. Вечером снова были у Бибикова. К нему приехала его жена (Александра Владимировна, урожденная Изъединова), которая собиралась ехать за детьми в только что занятый Псков. У коменданта также сидел брат полковника Нефа (стрелка Императорской Фамилии), присланный в Ямбург для связи от Балтийского полка. Этот полк был сформирован из немцев-балтийцев и до конца нашей борьбы под Петербургом сражался с нами. Интересно было описание Нефом личности Булак-Балаховича: он был участником одного из партизанских отрядов, формировавшихся во время Великой войны. Теперешний его отряд был собран на красной стороне, затем под давлением своих офицеров Балахович с частью своего отряда перешел на белую сторону. Это было еще в псковский период борьбы.

Имея много своих агентов среди красных частей, он отлично умел выбрать время для своих смелых набегов на красные тылы. Группы участников этих набегов получали каждая свое задание и работали совершенно самостоятельно. После своего налета на Гдов, где он захватил красное казначейство с 4 миллионами рублей, он стал почти легендарной личностью. Он человек низкой нравственности, нечестный и в политике оппортунист, он жесток, любит расстреливать собственноручно, не жалея в случае проступка и своих людей. Он весьма склонен к грабежу, но здесь на это смотрят снисходительно. Конечно, в этой борьбе, когда даже самое необходимое надо добывать самому, трудно провести резкую грань между реквизицией и военной добычей, с одной стороны, и грабежом – с другой. Поэтому человек со слабыми нравственными устоями легко переходит эту границу. Недаром здесь грабеж в шутку называют «партизанством».

На другой день на железнодорожной станции встретил Михаила Зиновьева (л. – гв. Конного полка), он приехал урегулировать вопрос продовольствия войск, подчиненных графу Палену. Хлеба, отпускаемого эстонцами, далеко не хватало для теперешнего состава армии, паек сведен на ⁵/₈ фунта. Достать у крестьян ничего нельзя – у них у самих не хватает хлеба, а реквизировать, как это делали красные, значит, восстановить против себя население. Обмундирования тоже нет, его приходится снимать с пленных и таким образом одевать своих солдат.

Наконец мое обмундирование было готово: построил фуражку, раздобыл рубашку, черные шаровары у меня были припасены еще из Петербурга, а сапоги взяты с собою из Финляндии. Шинель достать оказалось невозможно, почему я весь поход в Северо-Западной армии проделал в черном пальто, купленном мною на толкучке в Москве, после моего освобождения из Бутырской тюрьмы.

Из Финляндии прибыла открытым нами путем следующая партия офицеров (л. – гв. Конной артиллерии Унковский¹⁸⁷, Навроцкий¹⁸⁸ и др.) А уже после моего отъезда из Ямбурга также на лайбе прибыли моя жена и Вера Алексеевна Неведомская. Таким образом, явилась возможность многим офицерам выбраться из принудительного безделья в Финляндии и явиться в армию. Вскоре, и, по-видимому, узнавши о нашем бегстве и невозможности задержать офицеров в Финляндии, генерал Юденич начал помогать офицерам ехать в армию нормальным путем, а именно через Гельсингфорс – Ревель.

Вечером, накануне моего отъезда на фронт, нас вызвал на квартиру полковника Бибикова только что приехавший с фронта генерал Родзянко. Он привез известие о переходе на нашу сторону Семеновского полка, полк привел с собою два орудия. Генерал Родзянко одновременно распорядился всем офицерам-артиллеристам явиться к полковнику Исаеву, командиру Псковской артиллерийской бригады, и оставаться в Ямбурге для формирований. Мне удалось от этого отбояриться, заявив, что я хочу служить в одном из отрядов, подчиненных графу Палену, в которых сражаются несколько офицеров, близко мне знакомых по Германской войне. Генерал Родзянко дал на то свое согласие и начал нас расспрашивать о положении в Финляндии. Он был крайне возмущен тем, что штаб генерала Юденича задерживает офицеров, когда они до зарезу нужны здесь для вновь формируемых полков и батарей.

Вскоре в комнату, где мы находились, вошел капитан Данилов. Невысокого роста, стройный, с красивым продолговатым лицом, рука у него после недавнего ранения на перевязи, на груди Георгиевский крест, полученный им в Великую войну. Он происходит из крестьян Псковской губернии, из той части ее, где сохранился старый русский тип лица, без примеси финской крови: орлиный нос, продолговатое лицо, красивый разрез глаз. Узнав, что генерал Родзянко в Ямбурге, он пришел просить, чтобы поскорей повесили бы Николаева. «Он свободно разгуливает по Ямбургу, – возмущенно говорил Данилов, – и того гляди, удерет. Как начальник отряда, взявшего в плен Николаева, я предъявляю права на его шкуру». Родзянко смеется громко и заразительно и обещает скоро назначить суд над Николаевым. Генерал мало изменился с того времени, когда я его в последний раз видел во время войны в Петербурге.

Вернулся поздно вечером на дачу, куда мы с постоялого двора переселились вместе с Николаем Евгеньевичем¹⁸⁹. Он оставался в Ямбурге и предполагал создать в тылу армии центр монархической работы. Вскоре при помощи полковника Бибикова он начал издавать газету «Белый Крест». В одном из первых номеров ее, уже будучи на фронте, я прочел заметку: «Нам сообщают, что в Новочеркасск прибыл член Государственной Думы и известный монархический деятель Марков II». Мы, члены Союза Верных, посвященные в тайну капитана Чернякова¹⁹⁰, долго смеялись над этой газетной «уткой», цель которой нам была вполне ясна. Одновременно с началом работы Маркова 2-го мы, офицеры нашей организации, разъехавшиеся по частям армии (Виланд¹⁹¹, Швабе¹⁹², Неведомский, брат¹⁹³ и я, а также многие другие), начали регулярно получать печатаемую в Ямбурге антикоммунистическую пропаганду. Ее мы и распространяли, задерживая в то же время и уничтожая литературу, издаваемую правительством, созданным в Ревеле при Северо-Западной армии. Литература из Ревеля говорила о грехах «старого царского строя» и о том, что он больше не вернется. Фронт был явно монархичен, и можно было с уверенностью сказать, что, если бы кто-либо из министров рискнул прибыть во фронтовые части, он немедленно отбыл бы к праотцам. Между фронтом и тылом было полное идеологическое расхождение. Как известно, министр почты и телеграфа этого правительства, Иванов, впоследствии, в Берлине, стал одним из первых сменовеховцев.

Лег спать с намерением встать пораньше. Сквозь закрывающиеся веки смотрел на грузную фигуру Николая Евгеньевича, который в ночной рубашке встал перед образом и так застыл в молитве. Помолился и я, благодаря Бога, что Он дал мне возможность встать в ряды борцов за правду и правое дело.

* * *

После трехдневного пребывания в Ямбурге, о котором я уже писал, я выехал в штаб полковника графа Палена, расположенный на станции Волосово. Штаб находился в вагонах, недавно захваченных у красных и поставленных на запасные пути. Граф Пален меня вскоре позвал к себе и встретил как старого знакомого, он окончил войну старшим офицером Конного полка и хорошо меня знал по войне 1914–1917 годов. Он интересовался тем, что происходит в Финляндии, спрашивал, отчего не едут офицеры оттуда. Офицеры Северного корпуса возмущены этим и поговаривают о том, что всех не участвующих в походе не следует вообще пускать в Петербург после его занятия нашими белыми частями. Я ему подробно рассказал обо всем происходящем в Финляндии. Наш приезд на лайбе ясно доказывает, на какие штуки надо пускаться, чтобы выбраться из-под опеки генерала Юденича.

Граф Пален предложил мне поступить в Островский пехотный полк, им же самим сформированный и где находятся штабс-ротмистр Унгерн-Штернберг и Рентельн, мне знакомые по Германской войне как офицеры л. – гв. Конного полка. Я тотчас согласился, но в это время пришел начальник штаба Палена штабс-ротмистр Ведякин и сказал, что требуется артиллерийский офицер для принятия взвода, взятого при переходе на нашу сторону Семеновского полка. Офицерский состав этого артиллерийского взвода мало надежный, командир взвода драпанул ночью обратно к красным, а завтра предполагаются боевые действия, и взводу придется в них участвовать. Судьба моя решилась, и вместо пехоты попал в свой род оружия, правда, вместо конной пришлось командовать пешей батареей.

Долго, почти до часа ночи, ждал штабс-капитана Алексеева, помощника командира Талабского полка, который по получении боевой задачи должен был возвратиться в расположение полка на станцию Кикерино и брал меня с собой. Наконец влезли на паровоз и поехали. На станции Кикерино было пусто, стоял только недавно захваченный у красных бронированный поезд, названный «Талабчанином» по имени захватившего его полка. Пошли по улице дачного места, расположенного у самой станции. Во дворе одной из дач, в предрассветной полутьме, я различил два орудия, вокруг них возились несколько солдат и крестьян, впрягая лошадей. «Вот ваш взвод», – сказал мне Алексеев. Вошли на дачу, где был расположен штаб ротмистра Перемикина, командира Талабского полка. На краю стола при свете чадившей керосиновой лампы написал себе на клочке бумаги предписание принять взвод, Алексеев его подписал, и формальности этим были окончены.

Пошел принимать взвод. Около орудий копошились все те же люди, дополняя веревками недостающие части в артиллерийской амуниции и пригоняя хомуты маленьким мохнатым крестьянским лошадкам. Вызвал командира взвода и предъявил ему мое предписание. Это был обтрепанного вида прапорщик, производства времен Керенского, еврей Давид Рабинович. Вторым офицером был поручик Александр Бандысек, которого я даже и не признал за офицера, он заведовал командой связи. Солдат было 12, лошадей 9, но, кроме двух, остальные не годились в упряжку, так как были сбиты во время похода. Телефонов было два, но один не действовал, версты полторы провода. Не хватало постромок, их заменяли веревками. Люди были мало обученные, ничего общего с артиллерией не имевшие, разведчики отсутствовали. Я, по правде сказать, растерялся, совершенно не представляя себе, как можно работать при таком положении. Но делать было нечего. Алексеев предупредил, что на заре назначено выступление, и я начал к нему готовиться. Сделал расчет, причем на орудие при всем желании больше трех человек не приходилось, ездовые были крестьяне. Кроме того, при взводе было 10 крестьянских повозок, предназначенных для перевозки снарядов. В кратких словах Рабинович рассказал мне историю возникновения батареи и ее пленения в деревне Выре вместе с Семеновским полком. Батарея формировалась в Орле как противоаэропланная, командир ее, из крестьян Орловской губернии, набирал солдат из своей волости, об обучении никто не думал, орудия ни разу не чистились, и когда я на другой день приказал это сделать, то вследствие запущенности орудий нам это не удалось. Думали только о том, как бы побольше получить обмундирования, солдаты на этом спекулировали. Но вот командиру пришла роковая мысль сделать разговены на первый день Пасхи. За такое контрреволюционное действие он был смещен и лишь благодаря связям в Артиллерийском управлении не расстрелян. На его место был назначен другой командир. В один прекрасный день пришел приказ выступать для отражения белых банд, наступающих на Питер. Тянули жребий, кому выступать, и Рабинович его вытянул, простился с сестричкой и братишкой и собрался ехать, оставив два орудия в Орле. В Гатчине были присоединены к семеновцам, на другой день во время ночевки в Выре были захвачены белыми. Во время похода от станции Сиверская до Кикерина выдержали бой с красным броневиком. До сего времени бедный Рабинович не мог прийти в себя от впечатлений этого дня. По дороге командир сбежал обратно к красным. Они же кое-как дотащили орудия до штаба Талабского полка, на станцию Кикерино. Около трех с половиной часов пришло пополнение из мобилизованных крестьян Губаницкой волости, всего 10 человек, но уже и это сильно облегчило мое положение. Не успели мы лечь, как пришло приказание за подписью командира 2-го батальона Талабского полка капитана Домогацкого¹⁹⁴ собираться в поход.

Ко 2 июня обстановка на Петроградском направлении была следующая: по Балтийской железной дороге наши части находились у станции Кикерино, здесь было спокойно. Севернее, район Губаницы— Клопицы – Ольхово, держали волынцы, дальше, седлая Нарвское шоссе, конноегеря и даниловцы, затем Островский полк и, наконец, у моря отряд ингерманландцев. К этому времени красные, бежавшие почти до самого Красного Села, перешли в наступление, оттеснили жидкое охранение конноегерей и дошли уже до линии Гомонтово, одновременно ведя беспрерывные атаки на Клопицы отборными матросскими частями. Для ликвидации этого движения были выделены 4 роты талабцев, только что подошедший к нам Семеновский полк и мой взвод. Весь этот отряд под командой подполковника Алексеева должен был составить кулак, задачей которого было восстановление положения на шоссе. Через Сумино, Череповцы мы вышли на шоссе Волосово – Терпилицы. В последней деревне был назначен привал, туда же от Волосова к нам подошли семеновцы под командой гвардии капитана Зайцева.

История этого Семеновского полка известна многим, и все сидевшие в тюрьмах Петрограда знают отлично, что этот полк собой представлял. После Брест-Литовского мира и демобилизации Русской Армии все уроженцы занятых германцами русских областей были сконцентрированы в казармах Семеновского полка, часть из них, во главе с некоторыми офицерами, образовала так называемый полк Городской охраны. Дух этого полка был явно противобольшевистский, но власти им дорожили как единственной дисциплинированной частью, которой можно было поручить охрану государственных учреждений, банков и т. д. Семеновский полк представлял крупную вооруженную силу (до 4000 человек), и большевики боялись его. Кроме боевых припасов в самом Петербурге, у них был еще склад где-то около Стрельны. Как иллюстрацию положения, занятого в Петербурге семеновцами, приведу случай с ныне покойным прапорщиком Навроцким, приехавшим из Финляндии на следующей за нами лайбе. Навроцкий служил в полку Городской охраны и очень деятельно работал в организации П.П. Дурново. Однажды он был арестован. Арест произошел на улице, так как власти, боясь семеновцев, не решились его задержать в казармах. Во время пути на Гороховую, 2, сопровождавший его комиссар зашел в лавочку купить папирос, поручив Навроцкого охране красноармейца. Ударом портсигара по затылку Навроцкий оглушил последнего, бежал и скрылся в казармах. Солдаты заявили, что не выдадут его, а через три дня он вместе с членом нашей же организации Неведомским бежал в Финляндию. По приезде в Северный корпус он был снова назначен в Семеновский полк, принял команду пеших разведчиков и уже в чине штабс-капитана был убит под Царским Селом и похоронен вместе с графом Павлом Шуваловым в ограде Гатчинского собора. По отношению к советской власти семеновцы держали себя аполитично и в частичных выступлениях против власти рабочих и матросов участия не принимали, сохраняя себя для более решительного момента, то есть до появления белых под Петроградом. Состав полка тщательно подбирался, комплектовался из кадровых солдат или людей, безусловно антибольшевистски настроенных. Но к весне 1919 года полк был сравнен с прочими советскими полками и был принужден выделить несколько маршевых рот, которые ушли на Восточный фронт и, вероятно, полностью перешли на сторону Колчака. Вследствие этого физиономия полка сильно изменилась, хотя полк внешне и сохранил свой антибольшевистский дух. К моменту перехода полка к нам в нем числилось до 3 тысяч, но, по заведенному в то время порядку, солдаты были опрошены о желании служить в наших рядах. Желающих оказалось не так много, и в общем полк оказался немногочисленным и избалованным стоянием в столице. Впоследствии из отказавшихся сражаться с красными был сформирован третий батальон полка, но до конца он был слабее первых двух, так как солдаты все время вспоминали о своем первом решении не воевать с красными. Выступив из Петрограда, Семеновский полк был отправлен в деревню Выру близ станции Сиверская. В тот же день отправил делегатов к нам, и, перерезав всех своих комиссаров и коммунистов, семеновцы перешли к белым.

В Терпилицах мы простояли два часа. Там происходило типичное для Северного корпуса совещание начальников. Кроме Алексеева, Зайцева и меня, прибыл командир конноегерей ротмистр Грюнвальд (кавалергард), принявший полк от полковника Бибикова. От штаба графа Палена была лишь общая директива, а не приказ. Предстоящие действия, по заведенному порядку, решали по сговору между собой начальники отдельных частей. В Терпилицах я получил двух конных разведчиков от Семеновского полка, так как иначе, будучи единственным конным во взводе, я никак не мог справиться со сложной задачей артиллерийской разведки и руководства стрельбой, притом при отсутствии вполне действующих телефонов. Один из них, Званцов, до моего ранения оставался при мне вестовым. Это был сильный и смелый солдат, бывший пехотный разведчик. Далее наш отряд двинулся через Канарщину на Артюшкино, где оказался пост батальона капитана Ставского. Полковник Алексеев со мной выехал вперед.

Положение на участке было неважное. За этот день красные успели занять деревню Ольхово, чем поставили в крайне затруднительное положение Волынский полк, оборонявший деревню Клопицы от непрекращающихся атак красных, половина Клопиц сгорела, зажженная огнем противника. В близлежащих деревнях, куда бежали погорельцы, стоял рев баб и детей. Деревни Брызголово и Гомонтово были тоже заняты, и цепи красных подходили к Негодицам.

Вечером приехал Перемикин и вызвал меня к себе. Небольшого роста, худощавый, с цыганскими чертами лица, негромким и как будто простуженным голосом он отдавал приказание и намечал предполагаемую операцию – занятие деревни Ольхово. Он вдавался во все подробности и часто ими увлекался. О характере действий артиллерии он не имел никакого понятия, но всегда принимал во внимание все мои возражения. Он был сторонником неожиданных действий, а потому его излюбленным временем для боя была ночь. Крайне бережливый по отношению к своим солдатам, он требовал того же от командиров рот, заставляя их вдумываться в задачу, и был врагом неоправданных результатом дела потерь. Может быть, его бережливость была причиной, отчего он в своих приказах так увлекался подробностями, а быть может, и пристрастие к формам тактических действий. Пришло донесение о занятии красными деревни Негодицы, наши части отошли на Буяницы – Чирковицы. Все это еще больше ухудшало наше положение. Перемикин принял энергичные меры: приказал немедленно выступать Домогацкому, а конным разведчикам собирать по лесу разбежавшихся людей батальона Ставского. Скоро их набрали человек 30, часть из них приказано было отвести в Волосово на предмет отправки в «штаб Урицкого», то есть на тот свет, так как выяснилась их пропаганда в пользу красных.

Вся ночь прошла в ожидании донесения от Домогацкого. Против нас было тихо, справа у волынцев изредка разгоралась сильнейшая ружейная и пулеметная стрельба. Под вечер слышен был бой в стороне Буяницы, как оказалось, Ставский отбивал атакующих его красных. Под утро затрещали выстрелы в направлении деревни Негодицы, но скоро и там все стихло. Наконец, на взмыленной лошади прискакал ординарец от Домогацкого и сообщил о занятии без потерь с нашей стороны деревни Негодицы и взятии 7 пулеметов.

Весь следующий день семеновцы тщетно атаковали Ольхово, но, потеряв несколько человек, отошли. Я попросил Перемикина о переводе меня на другой участок, так как ввиду лесистой местности действия артиллерии здесь были невозможны, стрельба же по карте без приборов была просто немыслима. Около часа ночи через Поддубье – Стойчино прибыл в Негодицы. Соединившись со взводом 2-й батареи Псковской артиллерийской бригады, стал на позиции у деревни Гомонтово. Командир батареи капитан Тенно сообщил мне, что в артиллерийском деле то же, что и в пехотном: запасов амуниции, снаряжения и снарядов нет. Кое-что ему удалось раздобыть при наступлении, запасных частей у него тоже не было, единственное, чем он мог меня снабдить, были ключи для постановки шрапнельных трубок, которых у меня вовсе не было.

По опушке мызы Гомонтово (имение моего последнего командира бригады барона В.И. Велио¹⁹⁵), где у меня был общий с Тенно наблюдательный пункт, расположилась цепь батальона капитана Ставского. Этот батальон был спешно сформирован в Ямбурге из пленных красноармейцев. В Ямбург попадали самые отбросы из числа захваченных пленных, так как лучшие люди немедленно становились в наши ряды и оставались в ротах берущих их в плен полков. Худший же элемент отправлялся в тыл. Кадром батальона Ставского послужила конвойная рота, по офицерскому составу и подбору людей стоявшая высоко, она была разбавлена, как я говорил выше, совершенно непригодным и необученным элементом. Получилось крайне небоеспособное соединение – вся энергия начальствующих уходила на обучение солдат элементарным правилам рассыпания в цепь, постановки прицела и т. д. «Мало им подать команду, каждого надо, кроме того, поставить в цепь, а то лягут друг дружке в затылок, начнут стрелять, своих переранят», – жаловались офицеры. Один старший унтер-офицер мне показывал расщепленный об спины своих подчиненных приклад – слов было недостаточно, чтобы управлять ими в бою. Жители мне рассказывали, что при занятии этой деревни несколько солдат этого батальона перешли на сторону красных и стреляли по своим. Впоследствии я это явление наблюдал не раз, но тогда оно меня возмутило, и я пришел к убеждению, что ни за одного из солдат и офицеров своего взвода я ручаться не могу. Это оправдалось, большинство моих подчиненных перебежало к красным, стрелять не хотели, отсыпали порох из снарядов, надеясь, что эти недолеты попадут в мой наблюдательный пункт. В отношении батальона Ставского нахожу, что было поступлено в корне неправильно, – нельзя хорошую часть, составленную из хороших, проверенных солдат, превращать в совершенно непригодную единицу. Таким образом выбиваются лучшие люди, а результат – ноль. Создание и сохранение при штабах надежных частей необходимо, особенно когда при росте армии тыл наполняется всевозможными отрицательными элементами, которые фронт выбрасывает из своего организма за ненадобностью. Всегда существующая обособленность фронта и тыла в этой борьбе сказалась еще ярче, так как в нее примешался элемент политический. Политическая пропаганда в боевой обстановке возможна, но она менее действительна, нежели в тылу, где собираются все отрицательные элементы. Никогда тыл не огражден от возможности бунта, для подавления которого необходимы надежные части.

4, 5 и 6 июня мы простояли в Гомонтове и вели перестрелку с красными, занимавшими Бегуницу. В ночь с 5-го на 6-е белыми было занято Брызголово, и части Талабского полка постепенно продвигались, занимая Карстолово, Чухонские Голубовицы, Местаново, и должны были продолжать свое движение севернее шоссе до Каськова. На линии Заполье – Волосово – Торосово – Каськово – Мадолицы и т. д. предположено было остановиться, дать отдохнуть войскам и немного разобраться. Переутомление людей чувствовалось во всем: стоило части остановиться, как немедленно люди засыпали. Постоянные ночные действия сильно утомляли солдат. Вследствие утомления происходили иногда паники. Например, у Чухонских Голубовиц часть талабцев испугались своих же и отошли. Отчего это произошло, добиться было невозможно, по-видимому, заснули и спросонья им что-то почудилось. К тому же паек был недостаточен: ⁵/₈ фунта хлеба, изредка селедка и картошка, спасались одним молоком. В случае занятия мыз, где были повсеместно организованы советские хозяйства, производились реквизиции скота и запасов зерна. В большинстве усадеб кой-какой скот еще сохранился и оставались старые запасы зерна. В усадьбах земля обрабатывалась прежними рабочими, в некоторых усадьбах, как, например, в Гомонтове (усадьба барона Велио), были поселены эстонцы, не имеющие возможности вернуться в свои края, другие усадьбы красные реквизировали под клубы, в них устраивались «танцульки» (например, в нашей мызе Анташи), большинство же домов стояло заколоченными, земля не обрабатывалась.

7 июня нами была занята деревня Бегуницы и хутора версты на две вперед. Встал на позицию около деревни, наблюдательный пункт на одном из хуторов, красные окопались по опушке деревень Русские Голубовицы – Малые Лошковицы. Начал пристрелку и долго мучился, пока не добился своего, – люди были скверно обучены, телефонисты врали команды, а мои два помощника (не хочу их называть офицерами) совершенно не умели ни командовать, ни управлять огнем, вдобавок они еще боялись солдат. При мне они стеснялись, и люди подтягивались, но часто, когда я приходил на взвод, заставал офицеров валявшимися вперемешку с солдатами, причем они взаимно называли себя по уменьшительным именам. С первых дней я решил изменить порядок и начал с головы: потребовал ухода обоих офицеров, как не находящихся на высоте офицерского звания.

На рассвете на шоссе, которое мы охраняли, появился броневик красных. Пехота их панически боялась, и в одну минуту мало устойчивые цепи батальона Ставского начали отходить. В сарае, на котором был мой наблюдательный пункт, появилось несколько беглецов, с большим трудом удалось их выпроводить обратно в цепь. Из-за домов начал показываться броневик, я открыл огонь, он повернул обратно, но долго еще слышалось его временами затихавшее гудение, крестьяне рассказывали, что он попал колесом в канаву и долго в ней возился.

Доходили слухи об успехах на севере, захвачена была батарея курсантов, талабчане успешно продвигались. Под вечер 10-го получено было приказание капитану Ставскому наступать, мне же с орудиями идти непосредственно за цепями для отражения броневиков. Как-то оказалось, что все роты были в расходе, и капитан Ставский, я ехал с ним, с 12 человеками и своим помощником двинулись вперед. Было много шансов за то, что красные отступили, и действительно, окопы их были оставлены. Миновав Русские Голубовицы, мы начали подходить к постоялому двору, стоящему не доходя до деревни Тешково, которую нам надо было занять. У дома стояли три бабы, которые, как мне показалось, делали нам какие-то знаки. Я подъехал к ним с вопросом: «Далеко ли красные?» Но не успел я кончить, как из первых домов Тешкова грянул залп и пули засвистали. Ставский крикнул: «Ложись» – и наша цепь залегла. Я был верхом и представлял интересную цель для красных, пока я галопом скакал к своим орудиям. Орудие мое (из предосторожности я приказал выезжать вперед лишь одному орудию) шло недалеко. Сняв его с передка, стал обстреливать Тешково, но вскоре совсем стемнело, и проливной дождь прекратил всякие боевые действия. Через день части семеновцев и талабчан заняли линию деревень Кандакюли – Сельцо – Новая Слободка – Рукулицы – Каськово. Здесь приказано было остановиться и окопаться.

Во время стоянки около Бегуниц зашел я однажды к поручику Бронину, исполнявшему при Талабском полку должность вроде начальника контрразведки. Через него проходили все пленные, он занимался «искоренением» коммунистов в занятых его полком деревнях. В его прихожей я, к своему удивлению, нашел хозяина хутора, где стояли мои лошади. При моем появлении в его доме этот мужик встретил меня очень радушно, заявил, что он был поставщиком дров двора Великого князя Николая Николаевича, называл меня не иначе как «Ваше Высокоблагородие» и не переставая крыл большевиков. Увидав его среди арестованных у Бронина, я очень удивился. Лет 50, рыжий, с красным, как кумач, лицом, он клялся и божился в своей невинности. «За дитя свое родное страдаю, – говорил он, – она, дочь, действительно большевичка была, всю избу портретами Троцкого и Зиновьева обвесила, когда же я хотел снять – обещала арестовать, кровопийцей называла за то, что раньше у меня деньги водились. Дурак я старый, сам виноват, в детстве в школу среднюю ее послал, вот и вышла ученая!» Призванные свидетели-крестьяне отмалчивались или давали сбивчивые показания. Ясно было, что они его не любили, но боялись. Потом я выяснил, что этот Емельянов был организатором принудительного сбора молока у крестьян, за это они на него и донесли, но открыто его обвинять все-таки боялись. «Нелегко разбирать эти дела, – говорил Бронин, – вы видите, как трудно от них чего-нибудь добиться, а случается разбирать дела, перед которыми прямо становишься в тупик. Вчера, например, привели ко мне местную учительницу, она одна из немногих учительниц, которые остались в деревнях при большевиках на своем посту, записана в списке сочувствующих, список этот нашел в бумагах Бегуницкого совета. Спрашиваю ее: «Вы коммунистка?» Отвечает: «Нет, я в сочувствующие записалась, чтобы остаться на своем месте, и считаю, что поступила правильно, так как надо же образовывать крестьян, иначе они совсем зверьми станут». Как решить это дело? Крестьяне говорят, что она действительно с большевиками якшалась, но вреда им не делала. Отправил ее в Ямбург – там в тылу могут спокойнее разобрать ее дело».

12 июня стал на позицию у хуторов Новое Кемполово. Впереди линию деревень Сельцо – Рутеницы занимали семеновцы, влево у Каськова стояли даниловцы, с ними взвод капитана Тенно, оба его орудия, для отражения прямой наводкой атак броневиков, были поставлены за валом, служащим оградой Каськовскому саду (имение Зеймарн). К счастью, я уже не стоял на шоссе, так как с моим составом взвода я не был способен исполнить такую задачу. Севернее стояли талабцы, две роты которых все еще стояли под Волосовом. Красные бежали до Кипени, а потому на фронте было тихо. Приказано было отдохнуть и воспользоваться этой передышкой, чтобы разобраться в частях. Первую ночь спал как убитый, так как эти почти две недели спал лишь урывками, два-три часа, по большей части ночью, когда было спокойнее. Ведь я, кроме Званцова, ни на кого не мог положиться и бессменно находился на наблюдательном пункте.

Я начал усиленно заниматься своими солдатами. Тут же на позиции обучал их пешему строю, все приходилось делать самому, так как на своих помощников рассчитывать не мог. За последние дни, во время наступления, я кое-чем поживился: случайно подобрал брошенную двуколку и повозку, а также походную кухню. Кроме того, особенно радовался захвату трех верст провода, так как имеющийся у меня провод был ниже всякой критики. Но всего этого было мало, в артиллерийском деле невозможно обходиться случайной добычей. Кроме того, я ощущал сильный недостаток в опытных солдатах-артиллеристах, так как своим молодцам я не доверял и не без основания подозревал их в саботаже во время стрельбы. Такое явление, что после пристрелки, при переходе на поражение, я получал снаряды по наблюдательному пункту, убеждало меня в том, что это делалось нарочно, но мои офицеры, боясь мести солдат, не боролись с этой изменой.

В первый же день стоянки я отправил поручика Бандысека к командиру дивизиона, находящегося при графе Палене, полковнику Афанасьеву, в рапорте своем я назвал себя, согласно предписанию, данному мне от штаба Талабского полка, командиром взвода при этом полку. Прочтя мою надпись на рапорте, полковник Афанасьев узрел в ней желание «самоопределиться» и ни одно мое требование не удовлетворил. Меня поведение Афанасьева глубоко возмутило, ему надо было сперва разобраться в обстановке, в которой я начал формирование своего взвода. На его месте я сам связался бы с моим взводом – ведь у меня не было никакой возможности ни съездить к нему, ни кого бы то ни было послать, не имея средств передвижений, кроме одной моей лошади, и будучи на взводе «и воеводой, и водовозом». Другой рапорт написал непосредственно командиру Псковской артиллерийской бригады полковнику Исаеву, к рапорту приложил письмо, в котором изложил все свои нужды и просил извинения за непосредственное обращение, такое же письмо написал и брату. Письма принесли результаты: мне прислали людей, среди них опытного телефониста Федорова и подпрапорщика Винка, из местных чухон. Понемногу батарея пополнялась, потихоньку налаживалось хозяйство, вместо двух разведчиков было уже три, и число телефонистов доведено было до 5. Все это шло ужасно медленно из-за отсутствия спаянности между людьми, отсутствия опытных старых солдат и полной неспособности так называемых офицеров. Штаб Перемикина стоял в мызе Белой, по делам раза два ездил туда. Жизнь в штабе протекала оригинально: никто, кроме адъютанта поручика Машукова, не имел права входить к командиру полка, ел он всегда в одиночестве, подавал старик слуга, и во время принятия пищи никто не допускался. Для меня делалось исключение, однажды во время завтрака он долго беседовал со мною с глазу на глаз, то есть говорил он, я же больше слушал. Он мне рассказывал историю возникновения Талабского полка. После работы на Юге России Перемикин перебрался в Петроград, здесь, ввиду опасности быть арестованным, ему пришлось определиться в полк, формируемый Булак-Балаховичем. По словам Перемикина, таких полков предположено было формировать 11. Эти формирования были организованы штабом генерала Шварца¹⁹⁶. Многим хорошо известно имя генерала Шварца как человека, пытавшегося под лозунгом «Армия вне политики» воссоздать Русскую Армию для борьбы с немцами, занявшими в то время Прибалтику. При приближении белых эти полки должны были перейти на их сторону. Планы эти держались в секрете даже от большинства офицеров, а потому, для сохранения своего лица перед красными, Балахович усмирял крестьянские бунты в окрестных деревнях. Попав к Балаховичу, Перемикин вскоре бежал в Псков и через некоторое время, хитростью и подкупом достав у немцев пулеметы, перебрался на Талабские острова (озеро Пейпус), жители которых посылали депутатов к белому командованию, прося взять их под свое покровительство. Кучка добровольцев с островов и несколько человек учащейся молодежи послужили кадром для формирования Талабского полка. Перемикин жил на островах под фамилией Орлов, на противоположном берегу стоял его брат (войсковой старшина), находящийся до поры до времени у красных. Связь между братьями была полная, так что в отношении вооруженных действий со стороны красных бояться не приходилось, зато трудно было с продовольствием, и из-за этого чуть однажды не произошел бунт. После разгрома Северного корпуса под Псковом Перемикин со своим отрядом благополучно выбрался с Талабских островов и присоединился к формировавшимся в то время эстонским белым отрядам. Солдаты верили Перемикину и любили его, так как он был храбр, но и осторожен и очень заботливый командир. Он знал значение продовольствия для психики солдат, и это дело поставил великолепно. Офицеры его ценили и боялись. Другие полки обвиняли Перемикина за то, что он, щадя своих солдат, отходил, не предупреждая соседей. Возможно, что это случалось, хотя я лично этого ни разу не наблюдал. Перемикин высказывал мне свой взгляд, что он всегда предпочитает, не цепляясь за местность, быстрым отходом вывести в случае неудачи свою часть из-под удара и тем ее сохранить. Он считал неправильным отход на виду у напирающего и имеющего успех противника. Собственно говоря, это прием партизанский, пригодный для отряда, имеющего самостоятельную задачу и действия которого не связаны с действиями прочих частей фронта. Еще более крайним выразителем этого взгляда был Балахович, у которого, как я говорил в предыдущем очерке, каждый боец в случае неудачи выбирался самостоятельно. Полной противоположностью в этом отношении был полковник Ветренко, который тренировал свой Волынский полк на упорной обороне, и действительно, волынцы зубами держались за свои позиции. Волынский полк в основе и по роду действий был регулярным полком, правда, слегка медлительным и осторожным в наступлении, но упорным в обороне. Талабцы смело наступали, но были менее устойчивы при обороне.

В это время попытка привести армию в порядок отразилась и на артиллерии – я получил первый приказ по артиллерии, в котором фронт разделялся на артиллерийские участки. Мой взвод этим приказом присоединялся к 4-й батарее Псковской артиллерийской бригады. Немедленно поехал явиться командиру батареи капитану Петренко¹⁹⁷, взвод которого стоял у села Губаницы. Самого Петренко я не застал, он уехал в Ямбург и Нарву по делам и «немного отдохнуть», как мне сообщил его старший офицер штабс-капитан Бернов¹⁹⁸. Дело в том, что Петренко на днях под Лисином (юго-восточнее Волосова) потерял орудие. Деревня защищалась двумя ротами талабцев, и для борьбы с броневиком по личному приказанию Ветренко одно орудие 4-й батареи было поставлено в цепи. Талабцы были выбиты артиллерийским огнем красных из деревни. Петренко пытался спасти орудие, но вся прислуга разбежалась, и ездовые, бросив лошадей, удрали. Началось разбирательство этого дела, но трудно было решить, кто виноват. Ветренко ли, отдавший приказ, Петренко ли, потерявший орудие, или талабцы, бросившие его. Под командованием Перемикина это вряд ли случилось [бы] – он предоставлял артиллерийским начальникам полную свободу действий. Большинство пехотных начальников, мало что смысля в нашем деле, требуют неисполнимое и изводятся, когда им доказываешь противное. Но Ветренко нет оправдания, он сам бывший офицер конной артиллерии, получивший Георгиевский крест за отбитие огнем орудий, во время последней войны, атаки венгерской кавалерии. Ставить орудия в цепи можно было со старыми русскими Императорскими частями, но это лишь в редких случаях позволительно делать. В условиях, в которых нам приходилось действовать в Северо-Западной армии, это преступно.

Принят я был в 4-й батарее любезно, но я сразу почувствовал, что мое наличие при орудиях взвода было офицерам не очень приятно – я был старше их и невольно становился им поперек дороги. Вопрос этот я немедленно предложил капитану Петренко при первом же его посещении моего взвода и прямо сказал, что если стою кому-нибудь на дороге, то могу перейти в батарею брата, которую он формировал в Ямбурге. Петренко от прямого ответа отвильнул. Пользы от присоединения к 4-й батарее я извлек мало, разве только, что мне прислали 5 лошадей, но лишняя инстанция затягивала получение необходимых вещей. Но тень какой-то самостоятельности я все же сохранил. Например, офицеры, присланные мне вместо предположенных к отправке в тыл Рабиновича и Бандысека, являлись с предписанием в 4-ю батарею, но в «распоряжение штабс-капитана Гершельмана».

В боевом отношении стояние на позиции у хутора Ново-Кемполово было однообразно. На второй день нашего стояния красные вели пристрелку по нашим деревням и зажгли деревни Сельцо и Рутелицы. Наша застава в мызе Сельцо (имение Корф) была оттуда выбита. Я также вел пристрелку, между прочим, по нашему имению Анташи. Прибыл офицер Даниил Владимирович Яницкий¹⁹⁹, и я смог отправить Рабиновича и Бандысека.

18 июня я получил приказание от командира батареи перевести свой взвод в район деревни Медники для обстрела участка впереди деревни Мурашово, занимаемой 2 ротами Талабского полка под командованием поручика Горика. Красные первые два дня моего стояния у Медникова держали себя спокойно, лишь атаки на правый фланг нашей группы все продолжались. К этому времени наши части, отойдя от Лисина, остановились у деревни Заполье – здесь кончался правый фланг нашей группы, упираясь в труднопроходимые леса, тянущиеся по берегам реки Луги и далее в Гдовский и Лужский уезды.

В 10-х числах на фронте волынцев перешел весь 2-й советский Конный полк и с ним взвод конной батареи. Весь конский и людской состав пошел на комплектование Конно-Егерского полка. В то же время передавались смутные слухи о занятии отрядом ингерманландцев Красной Горки и о их продвижении до Ораниенбаума, другие говорили, что лишь гарнизон этого форта перешел на нашу сторону, но что форт оставался в руках красных. Вина в том, как потом выяснилось, что момент перехода на нашу сторону гарнизона Красной Горки не был использован, лежала целиком на ингерманландцах. Вместо того чтобы немедля подойти к форту и, использовав общую растерянность большевиков, быстро продвинуться до Ораниенбаума, они два дня медлили и вели переговоры с гарнизоном форта, тогда, когда все коммунисты на Красной Горке были уже перевешаны и сомневаться в искренности этого перехода не было основания. В первый же день восстания Красная Горка сообщила Кронштадтским фортам о своем переходе на сторону белых и требовала их капитуляции; в Кронштадте поднялась паника, и, подойди в этот момент, как все рассчитывали, английский флот, Кронштадт бы пал. После этого первые искры сомнения в искренности помощи союзников запали в наши сердца. На некоторых фортах поднимался белый флаг, но потом был спущен, по-видимому, происходила борьба. Видя нерешительность ингерманландцев, красные осмелели: обстрелом форта с «Петропавловска» они заставили гарнизон покинуть Красную Горку, после этого обстрела отошли и ингерманландцы, пытавшиеся было продвинуться к Ораниенбауму.

Через два дня по всему фронту начались атаки красных, и для нашей малочисленной армии началось тяжелое время. Пока части были в движении, перевес был на нашей стороне, так как мы превосходили красных в тактическом отношении и духом. Инициатива оставалась в наших руках. Вынужденные остановиться, мы уступили инициативу красным, продолжать же движение было невозможно – части были слишком измотаны. Остановившись, мы растянулись в жиденькую цепь, не имея никаких резервов, а потому успех красных в любой точке фронта немедленно отражался на всей нашей линии.

21 июня красные повели атаку на Мурашове. С 6 часов утра начался обстрел деревни, в это время я уже находился в Медникове, где отдыхал после дежурства на наблюдательном пункте. Немедленно выехал в Мурашово. Пехота занимала окопы. За эти дни стояния было очень мало сделано в смысле укрепления позиции – окопы были только коленные, проволока натянута лишь местами. Обстрел деревни продолжался. Раскисшего Яницкого я отправил в обоз и взамен вытребовал прапорщика Андреева²⁰⁰, прибывшего 19-го числа ко мне на взвод и перебравшегося из Финляндии так же, как и я, парусом. Красные занимали деревню Болгову. Моя батарея находилась около дома лесничего. Вскоре показались цепи красных. По одному, прячась за кусты, люди начали перебежки влево от Болгова. Открыл огонь – залегли. Прошло некоторое время, они начали подниматься, пришлось их снова положить своим огнем. Такое вялое наступление продолжалось довольно долго, красные то вылезали, то снова прятались в кусты. Наконец показалась уже сравнительно большая цепь, ведущая наступление на весь восточный фас деревни. Застрекотали наши пулеметы, и выдержанными залпами пехота, раскинутая по всей окраине деревни, тоже открыла огонь. Цепь остановилась, залегла и поодиночке стала отходить. После этого усилился артиллерийский обстрел, загорелся сарай. Несчастные крестьяне начали тушить пожар, самоотверженно бегая под обстрелом, они ведрами носили воду из деревенского пруда и старались не дать распространиться огню. Как только показался огонь, красные прекратили обстрел, но стоило пожару приутихнуть, как немедленно они возобновляли стрельбу и зажигали опять какой-нибудь дом, сарай или баню. В четверти версты впереди и слева находилась роща, где талабцы держали заставу; около 4 часов красные сбили эту заставу, пришлось пристрелять эту новую цель, поручил для практики этим заняться Андрееву, исполнил он это превосходно, хотя, принимая во внимание отвратительную работу номеров, это была задача не простая. Во время одного из обстрелов взвод талабцев бросил свои окопы, я дал об этом знать Горику, но он не принял никаких мер. Это меня удивило, так как обстрел не был силен. Около 11 вечера красные успокоились. Под конец дня нам приходилось мало стрелять, у нас перегорел во время пожара телефонный провод, а кроме того, цепи красных не показывались, осыпая только изредка наших градом пуль.

Обходя во время боя позицию, познакомился с военным врачом Кривошеиным. Во время одного из набегов талабцы заняли деревню, в которой он скрывался вместе с знаменитым басом Филипповым, г-ном Чикиным и одним генералом, который из-за своей неосторожности был тогда же убит. Кривошеин был раньше корпусным врачом, теперь рядовым добровольцем в полку. Только впоследствии, когда Филиппов был назначен уполномоченным Красного Креста, он настоял на том, чтобы Кривошеин перешел в санитарное ведомство. У семеновцев была в тот день лишь демонстрация, но одновременно чуть не вышел большой скандал. Один из телефонистов, с перепугу, вместе со своим аппаратом прибежал в свой штаб и сообщил, что деревня Сельцо занята красными, а находящиеся там роты, вероятно, погибли. Все заволновались, передали об этом в штаб Перемикина, по всей линии это стало немедленно известно, так как почти все телефонные станции, для экономии провода, включались своими отростками в одну общую линию. Приходилось снимать какую-нибудь часть с фронта (резервов ведь не было), к счастью, через некоторое время это недоразумение выяснилось.

Неприятной особенностью нашего фронта было отсутствие видимой связи между соседними частями. Занимались за недостатком сил только деревни, в промежутках между ними изредка ставились заставы, в большинстве случаев ходили лишь дозоры. Между Мурашовом и Торосовом, например, несколько дней связи не было. На дороге между названными деревнями, оба конца которой были в наших руках, обыкновенно стояла красная застава, иногда же наши дозоры проходили до самого Торосова и связывались с волынцами. Ввиду возможности прорыва по лесу между Мурашовом и Торосовом прямо на деревню Медниково, в последней деревне стояла полурота талабцев, заменявшая в то же время и прикрытие взводу.

После описанной атаки на нашем участке красные держали себя пассивно, но на Торосово, где стояли волынцы, велись сильные атаки. Наступление велось матросами, стоявшими последние дни в деревне Горки в резерве. Выкатив 4 орудия на опушку кустов, находящихся впереди Торосова, они открыли сильнейший огонь по нашим частям. Один из снарядов влетел в господский дом, где было ранено и убито до 10 человек. Рассчитывая на крепость стен и сводчатого потолка подвала, они в нем укрылись, но укрытие оказалось мало надежным. Но волынцы выдержали этот ураганный огонь и, когда показались цепи, встретили матросов убийственным пулеметным и ружейным огнем. Матросы отхлынули, понеся сильный урон.

На другой день получены были сведения о передвижении батареи, находившейся за Волговом, в районе Ожогина. Пленные и перебежчики говорили, что красные решили на нашем участке вести наступление по двум направлениям: на Сельцо и далее на Кемполово, мыза Белая, а также на Торосово. Сведения эти подтверждались тишиной на участке Мурашова, тогда как у волынцев справа и у семеновцев слева продолжались атаки. На нашем участке были часты случаи перехода на нашу сторону красных, все их показания сводятся к следующему: страшное недовольство большевиками и расположение к нам, все пополнение из дезертиров, большое количество их сосредоточено в Красном, питание отвратительное, одни коммунисты едят хорошо, вчера во время атаки на Сельцо люди, пролежав всю ночь в лесу, наутро падали в обморок от слабости. Перед выступлением ропот среди солдат, но беспорядки коммунисты быстро прекращают, было арестовано два человека, которые к вечеру были расстреляны. Когда же их спрашиваешь, отчего так мало бегут, ответ все тот же: боятся, так как за побег семья отвечает. Другие местности не знают, вчера 12 человек ушло, но напоролись на свой же пост и были расстреляны. Наши прокламации с трудом доходят, за этим следят коммунисты и за их чтение арестовывают: «Вот когда вы наступаете, тогда дело другое, спрячешься в кустах и сиди, белые подойдут и заберут, а бежать опасно и трудно!» И невольно приходишь к убеждению, что главная причина редких побегов – инертность людей, «придут и возьмут» – тогда он не отказывается даже сражаться с нами, но чтобы самому решиться, рискнуть – никогда, уж лучше подчиниться, терпеть и плакаться о своей злой доле. Вся Россия в кустах!

Вследствие непрекращающихся атак красных, настроение на фронте продолжало быть напряженным. Все чувствовали, что стояние на месте для нас зарез, но для перехода в наступление не было достаточно сил, а потому все с нетерпением ждали обещанных союзниками танков. Белый хлеб вот дали, это очень подбодрило солдат. Может быть, и танки придут. Каждый день распространялся слух, что танки выгружены или выгружаются в Ревеле. Приезжие утверждали, что видели их на станции Волосово. «Большущие, как сараи», – говорили они, потом слух опровергался – танк на станции оказывался вагоном бронепоезда.

В Мурашове часто беседовал с местными крестьянами. Особенно любил говорить с 70-летним стариком, с 1873 года промышлявшим извозом в Петербурге. Начал он свой рассказ с перечисления градоначальников и разбора их качеств, причем больше всего он одобрял наиболее строгих. Потом передавал случаи из своей извозчичьей практики: «Стоял я раз у «Северной» гостиницы, тогда она «Знаменской» называлась, выходят два инженера, собирают всех нас, извозчиков, и говорят, что побились об заклад, можно ли от Николаевского вокзала, не выезжая из города, проехать до 8-й линии Васильевского острова, ни разу не переехав через рельсы конки (это было в 1883 году). Кто возьмется и проедет, тому 50 рублей, и все штрафы за езду по левой стороне на их счет. Долго думали, наконец, один из нас вызвался и действительно провез, инженер не знал одного проезда между линиями на острове, им и воспользовался извозчик. А все же 8 рублей штрафов наездил». Или начнет рассказ о том, как рота Павловского полка волочила камень на фундамент Храма Воскресения-на-Крови. Камень этот с давних пор лежал на Аптекарском переулке, против Круглого рынка. При Павле I еще его хотели взорвать и начали даже долбить, но тут как раз проезжала коляска Императрицы, лошади испугались, посему приказано было работу остановить, так до последнего времени долото и оставалось в камне. Узнав мою фамилию, он вспомнил моего деда. Часто маневры Петербургского военного округа заканчивались около нашей мызы Анташи, старика брали возчиком при войсках, для продовольствия или Офицерского собрания, он любил это занятие, тем более что летом работы в Петербурге, как извозчику, было мало. Как-то раз отбой был снова у Анташей. Чьи-то вестовые пустили лошадей пастись на луга. «А я им говорю, не надо, ребята, генерал, что здесь помещиком, строгий, плохо будет. Не послушались, а вышло по-моему. Дед ваш увидал их, да как раскричится, мал он был ростом, а сердитый. Ну и поставили их под шашку».

23 июня получил письмо от Петренко, извещающее меня об уходе его орудий в Ямбург для переформирования и отправки на Лужский фронт. По его словам, к моему взводу должен был быть присоединен взвод, перешедший у Красной Горки, и образована 5-я батарея Псковской артиллерийской бригады под моим командованием. 26-го к вечеру пришел секретный приказ от Перемикина, в котором он говорил, что в случае неудачной ликвидации прорыва фронта Островского полка у Савелыцины предположено отойти на новые позиции. На другой день красные с утра вели артиллерийскую подготовку по участку семеновцев у Сельца и трижды атаковали их. Все атаки были отбиты с громадным для красных уроном; все же один момент был критический, так как у стрелков не хватало патронов, геройски работала команда Навроцкого, ручными гранатами отражая красных, дошедших местами до проволоки.

Утром 27 июня пришел приказ отходить и занять новые позиции. Волынцы продолжали оставаться на месте, твердо отстаивая свои позиции, но от Торосова наш фронт круто поворачивал на запад и дальше шел через Клопицы – Греблово – Малые Лошковицы. Переход на новую позицию был для меня крайне затруднительным делом из-за недостатка лошадей и людей и незнания людьми своих обязанностей. Я продолжал мало доверять солдатам, мне доложили, что среди группы солдат существует план бежать к красным, сообщение оказалось неверным – эта группа солдат до конца оставалась в батарее, – но были другие, которые мне были подозрительны. Боясь оставить людей одних, я шел с телефонистами, убиравшими провод. Вперед на рекогносцировку позиции был послан Яницкий, Андреев, таким образом, оставался пешим из-за недостатка лошадей. Позиция, выбранная Яницким, оказалась неподходящей, а потому пришлось ее менять. Целый день потратили на установку телефона, связь все время прекращалась.

Днем мимо Клопиц на юг проходил Ревельский полк на смену Балтийского у деревни Заполье. Вечером был у семеновцев, штаб которых расположился в господском дворе Ронковицы, за ним в затылок по дороге Ронковицы – Терпилицы стоял мой взвод. Весь штаб был в сборе: Зайцев, Шмеман²⁰¹, Эссен²⁰², начальник конных разведчиков и Навроцкий, долго сидели, беседуя о вчерашних атаках на их полк.

На другой день поехал в Волосово для выяснения своего положения в связи с присоединением ко мне второго взвода, а также хлопотать о имуществе для батареи. Начальником правого артиллерийского участка был назначен капитан Быков, недавно захваченный с батареей советских курсантов, к нему я и думал обратиться. Тут же у станции стояла 3-я артиллерийская батарея Ревельского полка, которая по сдаче одного орудия должна была слиться с моим взводом. Узнав о моем тяжелом положении, Быков предложил мне принять лошадей и амуницию, освобождающихся после сдачи орудия. Был вызван командир взвода штабс-капитан Квятковский²⁰³, которому Быков изложил положение дела и предложил передать мне лошадей и амуницию. Квятковский никаких возражений не делал, но вскоре появился его помощник, офицер Ревельского полка штабс-капитан Садовский²⁰⁴, назначенный в батарею за неимением в ней офицеров. Он заявил, что, соблюдая интересы полка, он отказывается сдавать орудие, так как пушки взяты его полком, значит, ему и принадлежат. Быков заволновался, начал звонить Афанасьеву, который подтвердил приказание, но Садовский приказание не исполнил. Пришлось обратиться через Афанасьева к графу Палену, и, наконец, только после третьего приказания Садовский сдал орудие и часть амуниции. Лошадей он категорически отказался сдавать, сказав, что они безусловно принадлежат полку. Быков был в восторге, что его приказание было хоть частично выполнено, и не настаивал. Вообще он производил странное впечатление. Во время Германской войны он себя выказал храбрым офицером, имел Георгия и оружие, здесь же во всем проглядывала какая-то неуверенность, все его приказания носили характер уговора, непременно со ссылкой на старшего начальника, как будто он боялся, что его приказание будет не исполнено. Странным было его отношение к курсантам, из которых состоял захваченный недавно артиллерийский дивизион, командиром которого был Быков. Он сознавал, что они были элементом безусловно ненадежным, знал, что большинство из них тяготеет к красным, но предлагал по отношению к ним полумеры, как, например, взаимное поручительство курсантов, как будто эта мера может остановить от побега человека, нисколько не заинтересованного в судьбе остающихся, жизнь которых, как людей противных ему убеждений, не может быть ему дорога. При мне один курсант спросил его, будут ли их у белых производить в офицеры, на что, вместо замечания о неуместности такого вопроса, Быков отвечал что-то длинное и неопределенное. Назначение меня командиром батареи было еще не решено, а адъютант Быкова поручик Васильев сказал мне, что Быков хлопочет о назначении на эту должность курсового офицера капитана Свежевского²⁰⁵. Вообще за последнее время, после взятия батареи Петроградских советских курсантов, в армии оказалось огромное количество курсовых офицеров, старавшихся пристроиться на какую-либо должность. По их инициативе проектировалось артиллерийское училище (это при артиллерии, едва насчитывающей 6 батарей!). Эти люди не желали идти младшими офицерами в существующие батареи, а потому им нужна была хоть видимость работы. Кроме того, предполагалось разделение артиллерии на отдельные дивизионы и уничтожение названия «Псковская артиллерийская бригада», как совершенно не свойственного артиллерии. По-моему, эта мера была бесцельна и вредна. Каждая часть должна иметь свои традиции и те исторические факты, которые могут укрепить эти традиции. В данном случае название Псковской артиллерия получила как часть, возникшая во время первых формирований в Пскове. Для впоследствии формирующихся частей артиллерии это название, пожалуй, теряло свой смысл, но для старых батарей это имя надо и должно было сохранить.

В Волосове большое оживление. Здесь стоял штаб начальника правого участка полковника Ветренко (он же командир Волынского полка). Против платформы стоит только что созданный бронепоезд «Адмирал Эссен». Весь черный, с тремя орудиями и несколькими пулеметами, он производил внушительное и элегантное впечатление. Он был доморощенной конструкции – броня на нем отсутствовала и была заменена песком, насыпанным между двумя стенками. Благодаря моему близкому знакомству со старшим лейтенантом Качаловым²⁰⁶, работавшим в свое время в организации П.П. Дурново, мне удалось подробно осмотреть броневик. Впереди находилась платформа с рельсами и шпалами для починки пути; эта же платформа предохраняла поезд от фугасов, так как первая попадала и взрывала фугас. Дальше платформа с 3-дюймовым орудием, поставленным на деревянный полукруг, за ней вагон с вышкой для мелкокалиберного морского орудия, внутри вагона картечница, перекатываемая, в зависимости от цели, на правую или левую сторону, потом пулеметный вагон, паровоз, и в хвосте снова вагон с пулеметами. Большинство офицеров и команды были моряки, почему и терминология у них была морская: вагон для еды и жилья – кают-компания, наблюдательная вышка командира – боевая рубка, правая и левая стороны поезда – борты. Поезду было много работы по охране Волосова от красных бронепоездов, пытавшихся обстрелять станцию и подходивших со стороны Гатчина и по Мшинской ветке.

Тут же на станции суетился мой старый приятель по Выборгу Петр Николаевич Никифораки²⁰⁷ («Никита во фраке», как мы его называли), поступивший вольноопределяющимся в армию и назначенный ко мне в батарею. Ему было 42 года, он до революции был нотариусом в Коломне, потом участвовал в одной контрреволюционной организации, был арестован в Петрограде, просидел несколько месяцев и, при помощи нашей организации, бежал в Финляндию почти одновременно со мною. Он искренне увлекался всем, многое предпринимал, мало что кончал, так как до окончания дела, по широте своей натуры, хватался за что-либо новое. Он вбил себе в голову стать офицером, и в этом желании оказался постоянным и добился своего под самый конец борьбы на Петербургском фронте, я был в то время уже эвакуирован после ранения. Я его искренне любил за его добродушие, неиссякаемое остроумие и его милое отношение ко мне. За неимением людей, он попал в Волосово заведующим головным артиллерийским парком (хотя в артиллерии не понимал «ни уха ни рыла»), не спал ночи, волновался и, проявляя кипучую деятельность, был полезен. На нем все события нашей борьбы отражались крайне сильно, и настроение его колебалось от полного отчаяния до неудержимого восторга и надежд. Он меня встретил с восторгом и сообщил о приезде в армию моих выборгских друзей: Неведомского, Виланда и Швабе.

Вернулся в обоз батареи поздно, и на другой день рано утром был разбужен артиллерийской стрельбой. Прискакал в Клопицы и нашел Яницкого уже на другом месте, из-за обстрела он переменил наблюдательный пункт. Вообще в боевом отношении этот офицер мало меня удовлетворял, он был вял и мало интересовался своим делом, одна эта его манера перемены наблюдательного пункта вследствие огня показывала, насколько он не тверд, не говоря уже о развращающем влиянии такой системы на солдат, приучающей их бояться огня. Вскоре приехал Андреев, и мы весь день провели с ним на крыше, с которой вели наблюдение. После артиллерийского огня, долженствующего изобразить артиллерийскую подготовку, красные открыли ружейный огонь по всему фронту, но цепи не появлялись. Через полчаса ружейная стрельба прекратилась, но снова загремели пушки, загорелся дом, за ним другой, и пожар забушевал по деревне, сжигая последние дома и без того сильно пострадавших от прошлых боев Клопиц. Затем снова началась ружейная стрельба, но цепей снова не было видно. Такая инсценировка атак продолжалась еще несколько раз за этот день.

Большинство пуль пролетало высоко над головами, по-видимому, красноармейцы стреляли не целясь – «через сосенку», как острили солдаты, то есть уткнувшись для безопасности головой в землю, отчего дуло ружья поднималось кверху и пуля описывала высокую траекторию. Часто от этой стрельбы страдали тылы, где бывали убитые и раненые. К вечеру пошел дождь, который продолжался всю ночь и все следующие дни.

3 июля, согласно предписанию полковника Афанасьева, поехал принимать взвод, находящийся при Ревельском полку. Командира взвода штабс-капитана Квятковского нашел в деревне Захонье (южнее Волосова), он знакомился с участком. Тут же на чердаке школы, где он установил свой наблюдательный пункт, объяснил ему цель моего приезда и просил вкратце познакомить меня со взводом. Взвод был составлен из мобилизованных Псковской, Новгородской и Петроградской губерний; во время стоянки в столице в батарее вспыхнул бунт, на усмирение которого были посланы артиллерийские курсанты, несколько человек было расстреляно, это обстоятельство поддерживало в солдатах антибольшевистский дух. Во время стоянки на финской границе, после мобилизации слушателей Михайловской артиллерийской академии, во взвод попал Квятковский. С началом нашего наступления на Петроград батарея попала на наш фронт. Офицеры батареи, пользуясь глупостью батарейного комиссара, делали все, чтобы не участвовать в боях с белыми, или же ставили батарею в такое положение, чтобы она легче могла попасть в руки белых. Несколько раз попытки не удавались. Наконец один из взводов, в котором был Квятковский, узнав о восстании на Красной Горке, тоже поднял бунт. Перерезав своих коммунистов и выдержав бой с красными, взвод перешел на нашу сторону. После перехода к нам, ко взводу было присоединено одно захваченное орудие с 30 человеками курсантов, оказавшимися теми, которые усмиряли батарею во время бунта в Петербурге. Две недели длилось сплошное мордобитие – солдаты вымещали свою злобу, в результате 7 курсантов бежали обратно к красным. Таким образом, состав людей, если не считать курсантов, хорош, лошади в отличном состоянии. Под конец Квятковский мне сообщил, что командир Ревельского полка генерал-майор Ежевский против присоединения взвода к моей батарее, считая орудия неотъемлемой собственностью полка.

Пришлось ехать к Ежевскому, который мне повторил то же самое, когда же я ему предъявил свое предписание и заметил, что оно, вероятно, послано мне с согласия начальника дивизии полковника графа Палена, он мне заявил, что это ничего не значит, так как он беседовал с Родзянко, который ему разрешил оставить взвод при себе и обещал назначить командиром взвода кандидата Ежевского, штабс-капитана Гизетти. Не желая ставить себя в глупое положение, я заявил Ежевскому, что принужден подать обо всем этом рапорт, объясняющий причины, мешающие мне исполнить предписание полковника Афанасьева.

Рядом стояла Конная батарея, командиром которой был назначен мой брат и в которую, как конную, пошло большинство наших офицеров л. – гв. Конной артиллерии.

Последние дни красные вели яростные атаки на деревню Заполье, образующую правый фланг нашей группы. Особенно сильной была атака третьего дня, когда, после длительной артиллерийской подготовки, красные густыми цепями пошли в наступление. Колокольня церкви, где был наблюдательный пункт Конной батареи, сильно пострадала, в ней насчитывалось до 50 попаданий, мой брат был контужен в ухо, его старший офицер штабс-капитан Тихонов²⁰⁸ ранен в губу осколком снаряда. Но все атаки красных были блестяще отбиты батареей и выдержанным огнем балтийцев. Трофей моего брата – пулемет, подбитый им в момент, когда его устанавливали против его наблюдательного пункта. Интересно, что атаки красных велись прямо на болотистое озерцо, расположенное в 100 метрах от наблюдательного пункта. Таким образом, даже если им удалось бы достигнуть это место, красные были бы принуждены остановиться и обходить озерцо, что было бы под огнем задачей нелегкой. Это показательный пример того, насколько у красных не хватало тактических руководителей.

Безусловно, работа в штабах велась людьми, знающими свое дело, офицерами Генерального штаба, перешедшими на службу Третьего интернационала и находящимися под надзором штабных комиссаров. Примером правильной работы штабов было предпринятое наступление с целью захвата города Ямбурга. Направление движения было вдоль Нарвского шоссе, причем, постепенно опускаясь к югу, шоссе это у 15-й версты перед Ямбургом близко подходило к железной дороге, чем давалась возможность перерезать и последнюю. Имея броневые машины, которых у нас не было, красные на шоссе получили все шансы взять над нами перевес. Отлично учтя это, они неуклонно развивали этот план.

Конная батарея была интересным явлением в рядах Красной армии и показателем того, что, если план генерала Шварца (если таковой правда существовал) о формировании в Совдепии целого ряда антисоветских частей с целью перехода их к белым осуществился бы в более крупных масштабах, он мог бы принести большую пользу белым отрядам. Лично считаю, что такие части, как Конная батарея, могли быть лишь единичными явлениями. Нужно принять во внимание, что в то время общественное мнение считало службу в Красной армии позором для офицера, а потому многие для обеления себя не сумели бы скрыть истинной цели своей работы, следствием этого неминуемо вся организация была бы раскрыта, и коммунисты не остановились бы перед суровыми мерами для ее уничтожения.

Конная батарея была сформирована штабс-капитанами Васильевым и Тихоновым, первый из них, не успевший вовремя перейти к нам, был расстрелян после ухода Тихонова с одним из взводов на нашу сторону. Вся батарея была почти исключительно составлена из кадровых солдат старых частей, большинство кавалеристов, солдат старых гвардейских полков. Одеты они были в мундиры л. – гв. Гусарского Его Величества полка, и форму эту они берегли, и возили с собой в походе, и во время стоянок или отпусков непременно в нее наряжались. Настроение у них было отличное, крайне антибольшевистское, многие из них пострадали от коммунистов, у некоторых кто-нибудь из членов семьи пал жертвой террора. Мой брат был чрезвычайно доволен своей батареей и надеялся создать из нее крепкую и верную часть.

* * *

Рано утром 4 июля пришел приказ об отходе. Нам предстояло отойти верст на 25, почти до станции Молосковицы. Отход этот объяснялся неудачей на левом фланге. Новые наши позиции назывались «второй оборонительной линией». Моя батарея была назначена в правый артиллерийский участок, начальствование над которым было возложено на капитана Голенкина²⁰⁹ (курсовой офицер), кроме моих 4 орудий, расположенных повзводно у деревень Молосковицы и Княжево, на участке должна была стоять Конная батарея у деревни Смолеговицы. Средний артиллерийский участок подчинен был капитану Быкову, в состав его входили: 3-я батарея – 4 орудия у деревни Ильеши; 57-мм взвод – 2 орудия у деревни Карганы; 1-я тяжелая батарея 42" – 2 орудия у поселка Ливенского. Левый участок – штабс-капитана Тенно²¹⁰: 2-я – 6 орудий у деревень Перелесье, Накково, Урмизно стояли повзводно, 3-я тяжелая батарея 6" – 2 орудия у деревни Щепино. Далее в приказе напоминалось о поддержании связи и предоставлялось право отрешать командиров батарей «в случае нерадивого отношения к связи», как «непонимающего важность поддержания связи». Назначались часы и формы срочных донесений. Вообще, это был первый мне известный документ, который показывал желание командования ввести некоторую регулярность в армию.

К несчастью, кроме столь тяжко караемого нерадения командира батареи, были еще очень важные причины, делающие это поддержание связи почти невозможным, а именно отсутствие средств связи. Надо помнить, что батареи совершенно не получали никакого снабжения. Всякими правдами и неправдами мне удалось набрать провод для связи батареи с наблюдательным пунктом; аппараты я раздобыл у пехотных полков под угрозой бездействия батареи за отсутствием связи. Батарее разрешалось также вместо телефонной связи посылать ординарца, но опять же – за неимением седел и лошадей, такая роскошь для меня была неосуществима.

Отход производился постепенно, начиная с левого фланга. От Клопиц мы отошли около 2 часов, от Волосова лишь в 7 часов, и сам Ветренко на бронепоезде ушел около 8 часов. На нашем участке была полная тишина, противник нас даже не преследовал. В день отхода мы узнали от жителей, что на фронте Волосова у красных происходили беспорядки в тылу. Тем более тяжело было отходить. Батарея шла от Ронковиц через Терпилицы (имение барона Врангеля), Коноховичи, Малую Вруду, Полобицы на Молосковицы и остановилась на перекрестке дорог Хотыницы – станция Молосковицы, деревня Молосковицы – деревня Коложицы, тут на хуторе и заночевали. Трудный был поход, слабые крестьянские лошади под конец похода выбились из сил и еле волочили ноги, рядом с ними шли их хозяева, бросившие все свое имущество и семьи в оставленной нами местности. Один из них, на деревянной ноге, ехал за ездового в переднем уносе орудия. К батарее присоединились две-три семьи служивших у меня солдат, они везли свой скарб и вели скот. По дороге тянулись обозы беженцев, не желавших оставаться под большевиками, по большей части зажиточные чухонцы-хуторяне. Все они обращались с вопросами, куда им идти, что делать. Мы отходили с тяжелым чувством, было как-то стыдно, а в то же время брала злость, когда думал, что отходили лишь оттого, что наша небольшая горсть белых не в состоянии была выдержать напора красных полков, составленных из людей нам безусловно сочувствующих, но как бараны подчиняющихся своим случайным властелинам-коммунистам. Под конец похода выяснилось, что 7 человек из 12 коренных людей первоначального взвода ушло к красным. Нельзя сказать, чтобы это меня очень огорчило, скорее озлобило, а в сущности, я предпочитал знать их у красных, нежели иметь в батарее скрытых противников. В результате бегство их имело хорошие последствия, замена этих мерзавцев добросовестными людьми немедленно отразилась на качестве стрельбы. К этому времени я уже недостатка в людях не испытывал – из окрестностей наших Анташей ко мне начали стекаться добровольцы. Из уст в уста передавалось, что командир батареи из семьи владельцев мызы Анташи. Я смог даже позволить себе роскошь иметь денщика, рядового одного из гвардейских полков Койти, явившегося ко мне аккуратно и чисто одетым. Он был уроженцем одной из деревень недалеко от Анташей.

К вечеру добрался до станции Молосковицы, где явился капитану Голенкину. Оказалось, что, вопреки приказу по дивизии, порядок расстановки взводов был изменен, вместо моего 2-го взвода у деревни Молосковицы становилась Конная батарея, так как командир Ревельского полка не пожелал расстаться со своей «артиллерией» и увел мой взвод на свой участок к деревне Смолеговицы. Перечисленные выше артиллерийские позиции могут дать понятие о новом направлении нашего фронта.

Вечером прапорщик Андреев доложил мне о проступке подпрапорщика Винка, не исполнившего мое приказание о дежурстве на позиции батареи. Этот Винк мне не нравился, кроме того, у меня было подозрение, что многие отдаваемые мною распоряжения относительно внутреннего порядка батареи им в точности не исполнялись, а потому я приказал его арестовать и, с просьбой отдать его под суд, отправил его в штаб. Этот небольшой эпизод поднял дисциплину в батарее, но она снова осталась без старшего начальника из нижних чинов.

Позиция была выбрана для взвода на дороге Хотыницы – Княжево. Наблюдательный пункт в деревне Княжево, занятой двумя ротами волынцев (6-й и 7-й). Здесь были заранее подготовлены окопы, но ни один не мог быть использован для обороны, так как их расположение было крайне неудачно. Рота ставилась повзводно, а потому расположение взводных окопов должно было непременно удовлетворять требованию перекрестного огня, что давало возможность взаимной поддержки. Отдохнув немного, волынцы начали трассировать окопы. Оборона деревни была нелегкая, так как к ней близко подходили кусты, по которым противник мог незаметно подойти. Особенно меня беспокоила одна группа кустов, расположенная непосредственно перед моим наблюдательным пунктом, но волынцы ее заняли заставой. Лишь к вечеру второго дня показались красные разведчики.

В 5 часов утра 7 июля я был разбужен моим телефонистом Кащеевым, которому я приказал это сделать при первом же услышанном им выстреле. Я спал, конечно, не раздеваясь и очень чутким сном, а потому я немедленно взобрался на мой наблюдательный пункт на крыше и увидел выбегающую из кустов заставу и за ней цепь красных, преследующих наших с криком «Ура!». Терять время нельзя было, я кубарем слетел с крыши, приказал уводить лошадей и, забрав телефон, начал отходить. Было как раз время, так как красные вбегали в деревню. Из соседних окопов выскакивали ошалелые солдаты и спросонья, видя бегство своих, удирали тоже, офицерам не было возможности их остановить: рассыпавшись по полю, 60 человек, составлявших роту, ускользали немедленно из рук офицеров, так что через несколько минут все поле опустело. Предупредив батарею, включившись по дороге в провод, я со своим единственным оставшимся при мне телефонистом Федоровым стал собирать провод и отходить на Хотыницы, изредка останавливаясь и давая одиночные выстрелы. Два других моих телефониста исчезли, я думал, они запутались в лесу. Часа через два положение было восстановлено контратакой 7-й роты волынцев, задержавшейся на северо-западной окраине деревни Княжево. К вечеру собралась и вся 6-я рота, недоставало лишь нескольких человек. Мои два телефониста Кащеев и Коробов тоже пропали – верно, перебежали к красным.

Вторую половину дня волынцы укрепляли позицию и успели натянуть ряд проволоки, застава из кустов передо мной была снята. На другой день, около 2 часов, мой наблюдатель Худиков крикнул мне: «Бежит цепь красных», пехота тоже заметила их появление и открыла огонь. Поднявшись на свою крышу, я увидел красноармейцев, выбегающих все из тех же кустов против моего наблюдательного пункта. Волынцы их встретили дружным залпом, один из первых показавшихся красноармейцев перевернулся через голову, точно подстреленный заяц, следующие тоже падали, другие залегали в кустах и открывали огонь. Передал команду на батарею, но телефон, как всегда неисправный, часто прерывался, что мешало управлению огнем. Но все же моя команда дошла, и вскоре я услышал беглый огонь моих двух орудий. Снаряды один за другим со свистом пролетали над нами и с ухающим треском рвались в заранее пристрелянных мною кустах. Из них вскоре начал подниматься густой черный дым от разрывов гранат, которыми я почти исключительно стрелял. А стрелял я ими, так как шрапнели почти не было на взводе.

Стрельба противника смолкла, но прерванный телефон не давал мне возможности остановить огонь и перенести его по убегающим цепям. Немедленно после отбитой атаки наши разведчики бросились в контратаку. В этот момент я увидел, как один мнимый убитый пошевелился и побежал в кусты, я немедленно послал своего Званцова предупредить пехоту. Схватив винтовку, он бросился вместе с пехотой шарить в кустах. Скоро начали приводить пленных, оживший красноармеец оказался командиром атакующей роты 148-го коммунистического полка, на нем было найдено 15 тысяч нерозданного жалованья и некоторые приказы. Было несколько раненых и порядочно убитых. Раньше, чем переносить или оказывать помощь раненому, наши солдаты добивались ответа: не доброволец ли он в коммунистическом полку, и если да, то сбрасывали с носилок. Одного коммуниста мой разведчик пристрелил, как потом доложил мне, за то, что красноармеец хвастал, будто их полк вчера братался с семеновцами. Сам бывший семеновец, Званцов оскорбился и пристрелил его. Но думаю, что это была лишь придирка: у красноармейца были хорошие сапоги, а у Званцова дырявые. Я подобрал 10 винтовок, которые пошли на вооружение людей моей батареи. Как я уже говорил, за последнее время в батарею стали являться в большом количестве добровольцы, многие – родственники уже служивших у меня людей. Количество чинов сильно росло, а потому, пополнив орудийный расчет, я принялся за формирование команды телефонистов и пеших разведчиков. Телефонисты были нужны в большом количестве, так как их служба требует большого напряжения, я к ним был очень требователен, а потому для отдыха им необходима была смена. Пешие разведчики несли дежурство на наблюдательном пункте, кроме того, необходимо было иметь несколько человек для охраны наблюдателей или захвата одновременно с пехотой имущества, оставляемого при отступлении красными. К несчастью, мне до самого конца не удалось вполне осуществить этот план за неимением офицеров, могущих этим специально заняться.

Ночью красные неожиданной ночной атакой заняли деревню Ильеши. Семеновский полк сильно пострадал. Как мне писал Навроцкий, почти весь 1-й батальон уничтожен, и он сам потерял три четверти своей команды. За последний месяц семеновцы сильно пострадали (16 офицеров, 300 солдат убитыми и ранеными). Теперь стало ясно, что красные попытаются использовать выдвинутое положение Княжева для атаки его со стороны Лаговиц или прямо по дороге Ильеши— Княжево. Перебежчики подтверждали это предположение. И действительно, все последующие дни прошли в ожидании или отбитии атак красных из этого направления: все пространство от Лаговиц до северной окраины Княжева покрыто мелкими кустами, этим кустарником красные и подходили, но благодаря энергии команды разведчиков, которые неизменно этими же кустами обходили цепи красных и фланговым огнем рассеивали их, противник ни разу не доходил до Княжева. Каждый день брались пулеметы и пленные. Все это время красные обстреливали с двух направлений деревню и, наконец, окончательно ее выжгли. Особенно доставалось нашему концу, так как после бегства телефонистов положение моего наблюдательного пункта не было тайной для красных. В один из таких обстрелов, во время дежурства Яницкого, наш наблюдательный пункт был перенесен на другое место. Этот поступок, не имевший достаточно оснований, заставил меня окончательно отказаться от попыток извлечь из Яницкого пользу как из строевого офицера, и я назначил его заведующим хозяйством. В конце концов и наш сарай, куда я снова перебрался, сгорел, и нам пришлось перекочевать прямо в поле. Безрезультатно атаковывая левый фланг нашего участка у Княжева, красные на правом фланге тоже переходили в наступление и заняли деревни Сирковицы и Ляпицы, но дальше пока не пытались продвигаться. Для восстановления положения на правом фланге 12 июля ревельцы должны были перейти в наступление и вернуть потерянные деревни. Нам было в этот день приказано демонстрировать активность на нашем участке, высылать разведчиков и попытаться захватить контрольных пленных. Артиллерийская демонстрация была непродолжительна, так как секретная телефонограмма предупредила командиров батарей, что снаряды в армии на исходе и отпуск их, до прибытия транспортов из Англии, будет минимальный. Атака на Аяпицы и Сирковицы удалась вполне. 13 июля была произведена перегруппировка артиллерии.

Конная батарея перешла на правый участок, вследствие порчи орудия у меня и в Конной, оба остающиеся целыми были переданы в Конную, люди же моего второго взвода должны были перейти в Молосковицы, куда приходил 2-орудийный взвод образца 1900 года с поручиком Каратаевым.

Неприятности с присоединением ко мне второго взвода все продолжались. На мой рапорт из Волосова полковник Афанасьев ответил, что примет все меры для окончательного присоединения взвода, а пока приказывает действовать так, как будто взвод присоединен, не обращая внимания на заявления командира Ревельского полка, так как скоро последний получит бригаду и тогда вопрос сам собою уладится. Я со своей стороны настаивал на необходимости вопрос этот выяснить и определить, указывая на то, что командовать батареей при таких условиях становится совершенно невозможно. Посланный мною, по приказанию Голенкина, для принятия взвода прибывший 9 июля подпоручик Айон²¹¹ доложил мне, что командир Ревельского полка не допустил его до взвода. В результате, по распоряжению штаба корпуса, штабс-капитан Квятковский был арестован и препровожден на станцию Веймарн. Вся эта история показывает, насколько несовершенной была организация нашей армии. Генерал Родзянко дает будто бы обещание, противоречащее приказу штаба корпуса, командир полка просто отказывается исполнять этот приказ. В результате генерал Ижевский нисколько не пострадал от всей этой истории, а был арестован штабс-капитан Квятковский, положение которого было действительно глупое: он получает приказания своего артиллерийского начальства, которые командир полка требует не исполнять.

В это время армия наша развивалась и росла. На станции Молосковицы формировался штаб 3-й дивизии, начальником которой был назначен полковник Ветренко, начальником штаба ротмистр Голубев, начальником оперативного отделения капитан Неклюдов²¹² (бывший командир Красной Горки). В состав дивизии входили 53-й Волынский полк и два только что сформированных: Красногорский из офицеров и солдат гарнизона Красной Горки и Вятский, 1-я рота которого была переименована из Врудской комендантской команды. Через некоторое время к дивизии был присоединен отряд капитана Данилова, переименованный в Темницкий батальон. Артиллерия была сведена в два дивизиона, моя батарея вошла в состав 2-го дивизиона под названием 1-й батареи, 2-й батареей командовал штабс-капитан Тенно, 3-й – капитан Иванов²¹³.

Последние дни нашего стояния в Княжеве прошли спокойно, противник не показывался. Одной из характерных черт этой войны являлось отсутствие постоянного соприкосновения с противником. Только перед попытками наступления или атак красные появлялись на опушке леса, в остальное время на фронте была полная тишина, настолько, что мы свободно гуляли за собственной проволокой и собирали землянику, которой в этом году был большой урожай. Например, в день, назначенный для демонстрации (12 июля), наши разведчики свободно доходили до деревни Муромицы, расположенной в версте от Княжева. Вообще, война сводилась к занятию населенных пунктов. Это обусловливалось отчасти лесистой местностью, так как лишь около деревень были пространства, очищенные от деревьев и дававшие свободный обстрел, а дома давали приют солдатам.

16 июля выяснилось движение красных по правому берегу реки Луги. Легко преодолев сопротивление немногочисленных частей 1-й дивизии, красные решительно наступали и заняли уже Сабек (на слиянии рек Луги и Сабы), дальше движение обозначилось по направлению мызы Ивановской (имение семьи Таптыковых). Это движение было нам крайне опасно, так как разрезало армию на две части и, кроме того, создавало угрозу Ямбургу. К счастью, к этому времени в Ямбург прибыли первые эшелоны отрядов светлейшего князя Ливена. Немедленно они были переправлены на станцию Веймарн и посланы для ликвидации прорыва в южном направлении. Отряды эти были сформированы и навербованы князем Ливеном в Курляндии.

Некоторые роты были сплошь офицерские, они были вооружены Германией, с ними шла батарея, был броневик «Россия». Одетые немцами и выправленные по-немецки, они представляли резкий контраст с оборванными и босоногими чинами Северо-Западной армии. Многие офицеры были вывезены из Киева немцами и этим спасены от неминуемой смерти от рук большевиков. В связи с приходом ливенцев у нас ходил следующий рассказ. В Ямбург приехал английский представитель, ему были выставлены два караула – один от ливенцев, другой от северозападников. Представитель спросил, отчего эти караулы не одинаково одеты, ему ответили, что эти чисто одетые и обутые солдаты снабжаются нашими врагами немцами, а те полуголые люди – нашими друзьями англичанами. В первых же боях ливенцы дрались превосходно, но, к сожалению, понесли большие потери. Слышались обвинения: отчего эти части были посланы в бой, где потеряли многих офицеров, а не были использованы как кадры для новых формирований. Надо иметь в виду, что в тот момент положение армии было крайне тяжелое, перевес сил и инициатива были на стороне красных, у нас не было свободных сил, а потому все вновь прибывающие части должны были быть немедленно использованы для укрепления слабых мест фронта.

Итак, 19 июля положение на Луге было восстановлено, и наши части дошли до деревни Лемовуси, где и остановились по течению реки того же названия. В виде артиллерии в то направление было послано одно орудие, снятое с бронепоезда, люди при нем были моего 2-го взвода под командой поручика Лиона, энергичного офицера, только что прибывшего в батарею из Финляндии. Через два дня прибыл в мое распоряжение поручик Андрей Владимирович Жадимеровский²¹⁴ (2-й гвардейской артиллерийской бригады). С остальными людьми 2-го взвода и полученным из починки орудием он пошел на соединение с Лионом. Снова моя чуть не соединившаяся батарея разделилась, причем расстояние между взводами было около 30 верст. Все это очень осложняло командование батареей. К счастью, на 2-м взводе были такие энергичные офицеры, как Жадимеровский и Лион. Правда, не надолго, так как 23-го числа Жадимеровский был тяжело ранен в руку и выбыл надолго из строя. В то же время связь непосредственная между взводами была необходима для всевозможных хозяйственных вопросов: сулили скорую выдачу обмундирования, оно требовалось срочно, так как многие солдаты были без сапог и у большинства была лишь одна смена белья. Положение осложнялось еще и тем, что 2-й взвод снова находился на участке Ревельского полка, и Ежевский снова делал попытки его с собою связать. К тому же Голенкин, посылая какие-то распоряжения Жадимеровскому через штаб Ревельского полка, от высокого ума называл его «сводным взводом». Это окончательно запутало все – создавалось положение, будто бы взвод снова отделен от батареи. В результате я получил донесение от Лиона (Жадимеровский к этому времени уже был ранен), где он умолял выяснить его положение, оградить от притязаний ревельцев и письменным удостоверением официально назначить его командиром взвода, так как командир Ревельского полка собирается назначить на эту должность кого-то другого. Пришлось подчинить взвод командиру Балтийского полка. Лион энергично устанавливал порядок во взводе, но при этом ему пришлось сместить взводного и некоторых солдат из начальствующих. С одним из первых донесений Лиона я получил «рапорты» четырех курсантов 2-го взвода, в которых они просили меня о производстве их в офицеры, мой ответ был достаточно определенным, чтобы отнять у них всякую охоту еще раз обращаться ко мне с такой просьбой. Не прошло и четырех дней, как вся эта компания еще с несколькими людьми ушла к красным. Все эти хлопоты отнимали у меня много времени, и по правде сказать, это были одни из самых трудных для меня дней, так как, кроме внутренней жизни батареи, мне приходилось почти все время проводить с Андреевым на наблюдательном пункте – атаки красных были направлены с двух сторон, и один человек не мог вести наблюдение и огонь.

Неудача красных на Лужском направлении не прекратила их атаки на фронте 2-й дивизии. Семеновцы были уже оттеснены к Озерцам. После неудачной попытки восстановить положение они отошли дальше на Ушевицы, чем заставили и нас очистить Княжево и отойти на Хотыницы. Взвод встал на позицию на дороге Коложицы – имение Колорицы. Наблюдательный пункт был на одном из домов Хотыниц, мой участок был около 4 верст от деревни Мокрая Ледина до поселка севернее Пролог. Пехотные позиции были хороши, тем более что волынцы немедленно обмотали себя проволокой.

Первые дни было сравнительно спокойно, кроме незначительного наступления на 6-ю роту и постоянного, временами сильного обстрела деревни, мы мало страдали от противника. Наш дом был крепкий, с железной крышей, но представлял завидную цель, так что двор наш был изрядно исковеркан попаданиями, но что же делать, на то война.

На левом фланге наши неуспехи продолжались, 2-я дивизия отступала, теряя орудия. Батарея Тенно их потеряла три, во время попытки их вернуть был убит один из офицеров батареи и ранен другой. В связи с потерей орудий на его участке был отдан под суд капитан Быков. Он, кроме того, поручился за нескольких арестованных курсантов, которые немедленно по освобождении перешли к красным. Его еще обвиняли в сношениях с красными, но это обвинение было опровергнуто.

Один день для нас был прямо критическим, когда семеновцы оставили Ушевицы, и нам пришлось заворачивать наш левый фланг настолько, что одна из цепей лежала по западной опушке Хотыниц, фронтом на запад. К счастью, положение было восстановлено прибывшей ротой талабцев и самими семеновцами, главным образом командой Навроцкого. Дела наши все более и более ухудшались. Существовал план отхода за Лугу, чтобы за этой преградой дать отдохнуть частям. Но это было связано с оставлением Ямбурга, а владение этим городом имело громадное моральное значение для обеих сторон. Все же, под угрозой отхода за Лугу и обнажения их границ у Луги, удалось принудить эстонское командование к 20 июля выдвинуть два полка на наш левый фланг. Рассчитывая на помощь эстонцев и на подошедших ливенцев, наше командование собиралось перейти в наступление и, как было всем ясно, думало этим контрманевром восстановить положение и удержаться в Ямбургском уезде. Но эстонцы действовали очень вяло, ливенцы же распылялись поротно для восстановления местных неудач на разных участках фронта. Ожидаемая помощь от англичан в виде танков, снарядов, обмундирования и денег все не приходила. В то же время предписываемая экономия снарядов, отсутствие обуви, невыдача жалованья, а также неудачи на фронте сильно понижали настроение солдат. Участились случаи побегов. В Вятском полку были произведены аресты вследствие раскрытого заговора. Шаг за шагом красные подвигались вперед, и в последних числах июля бои уже происходили в 10 верстах от Ямбурга у деревень Килли и Малли. На севере наш фронт шел приблизительно до дороги на Котлы, а затем на Гурлево, Ушевицы, Мокрую Ледину впереди Хотыниц на поселок Прологи – Полобицы, Сырковицы, Яблоновицы, Лемовжа, Осмино и т. д. Один день был крайне тревожным, так как красные заняли деревню Килли. Был отдан приказ об отходе, но Ветренко отказался исполнить его немедленно, и, к счастью, к вечеру положение было восстановлено, причем был захвачен красный броневик. При восстановлении положения работал также эстонский автомобиль «Эстония», самодельная машина, броня которой была собрана из орудийных и пулеметных щитов. Все же Молосковицы понемногу эвакуировались, были увезены поезда и все лишние грузы.

От Хотыниц до станции Молосковицы было рукой подать. Разные дела, хлопоты хозяйственного порядка, а также необходимость полной информации об общем положении заставляли меня, в спокойные дни и оставляя на наблюдательном пункте заместителя, ехать на станцию. Там царило оживление. В вагонах стоял штаб полковника Ветренко, в интендантстве можно было навести справку о возможностях получения снарядов и обмундирования, поклянчить телефоны, провод и т. д. Там же кто-нибудь только что приехавший из Ревеля сообщал ворох новостей, слухов и рассказов из «первоисточника». Однажды на станции меня окликнула жена, работавшая на передовом перевязочном пункте, ее туда по ее просьбе командировал Филиппов, она рассчитывала меня встретить. К этому времени я сильно оброс бородой, и жена меня издали и не признала, не будь на мне желтые финские сапоги. От нее я узнал многое, о чем в приказах и распоряжениях не говорилось.

Со станции я однажды поехал навестить батарею брата. У него был тихий участок, и офицеры батареи, кроме одного дежурного, коротали время в деревне Смолеговицы. К брату приехали из Финляндии два наших молодых офицера л. – гв. Конной артиллерии Николай Зубов²¹⁵ и Иван Унковской²¹⁶, брат последнего был там же добровольцем в команде разведчиков. Идя мимо кладбища деревни, я заметил на нем непривычной формы каменные кресты. Это были так называемые «шведские кресты», поставленные на шведские могилы в те времена, когда в этом краю велась вековая, упорная и кровопролитная борьба между Россией и Швецией. Эти вписанные в круг высеченные из камня, со своеобразным узором кресты разбросаны во многих местах С.-Петербургской губернии.

Будучи на станции, я побывал, конечно, тоже и у полковника Ветренко. Я его впервые видел в обстановке штаба дивизии, только что ему доверенной. Ветренко привел кадры 53-го Волынского полка из Киева в Псков, где, еще до поражения Германии, предполагались русские белые формирования. В Киеве в то время формировались воинские части лишь украинские. Как офицер Генерального штаба, он был грамотный начальник дивизии, упорный в бою командир и лично храбрый. Кроме желания получить от него поддержку в моей борьбе за 2-й взвод, мне хотелось получить о нем более полное впечатление. Он меня встретил просто и дружественно, при нем жила его жена, тут же вертелся и его четырехлетний сын. Деловой разговор был закончен, подали чай, и жена поддерживала беседу. Как это часто бывает с людьми, не жившими в Петербурге и не представлявшими себе размеров столицы, она начала мне называть несколько фамилий своих знакомых, спрашивая, не знаю ли я их. Я ответил отрицательно. Полковник, желая, по-видимому, поставить точку на болтовне жены, неожиданно «пошутил»: «А ты их откуда знаешь? Верно, когда была в б…… (публичном доме)?» Я обалдел от неожиданности, но «мадам» Ветренко не смутилась. Можно было поразиться грубости нравов, царящей в семье начальника дивизии. Один из ординарцев рассказывал мне подслушанный разговор: «Ленька (так звали сынишку Ветренко), что ты ищешь?» – спросили мальчишку. «Ах!..… (последовала матерщина) Мундштук потерял!» – отвечал сынок. (Мне до сих пор не хочется верить рассказу гвардии капитана Джаврова²¹⁷, командира 1-го батальона Красногорского полка, о судьбе Ветренко. Джавров его встретил с женой и сыном на Брест-Литовском вокзале, это было незадолго до второй войны. Его поляки высылали в Совдепию по обвинению в шпионстве в пользу советов. – А.С.Г.)

С 21 июля началось оживление на левом фланге нашего участка, а именно на нашем стыке со 2-й дивизией у Мокрой Дедины. Пришлось установить постоянное дежурство на этом участке, так как из Хотыниц наблюдать это место было невозможно. Но так как атаки красных происходили только ночью, то обыкновенно мы приходили на дежурство около 8 часов вечера и оставались всю ночь. Мы чередовались с Андреевым, то есть один дежурил в Мокрой Ледине, другой в Хотынцах, больше офицеров не было, и должен сказать, что в то время Андреев был моим единственным и неустанным помощником. На участке Мокрой Ледины стояла 9-я сотня волынцев, она была составлена из добровольцев Ямбургского уезда стараниями военного чиновника Успенского. Бежал он из Сестрорецка при помощи заведующего тамошней большевистской разведки графа Симонича (ныне расстрелянного красными). Симонич во время войны состоял в русской свеаборгской разведке. Впоследствии поступил в красную разведку и, как знаток Финляндии, был назначен в Сестрорецк. По-видимому, он работал на две стороны, и его агенты в Финляндии, Дак (Дембовский), Ленц и Брокман, доставляли сведения в белые организации, но возможно, что некоторые сведения о Финляндии давались ими и красным. Всю данную ему Симоничем сумму денег Успенский истратил на формирование своей сотни. Командиром был штабс-капитан Полянский²¹⁸, просидевший 6 месяцев в псковской тюрьме и не расстрелянный лишь благодаря тому, что все 6 месяцев симулировал сумасшествие. Дежурство из ночи в ночь проходило по шаблону, но в то же время весьма оживленно. Опишу одно из них. Иногда посмотреть, «что такое бой», в гости к Полянскому приходили сестры из полкового лазарета. Полянский был очень гостеприимный хозяин, остроумный и неистощимый собеседник. Он презабавно пел всевозможные песенки, часто своего сочинения, играл на гитаре и на скрипке, причем великолепно подражал на ней пению канарейки и соловья. Тут же стоял граммофон. Около 12 часов ночи (по большевистскому времени 3 часа утра) с опушки занятого красными леса слышалась команда: «Прямо по белым б…… пальба взводом! Батальон, пли!» – и начинался сущий ад. Бегом, под градом пуль, мы отправлялись на свои места – Полянский к бомбомету, я к телефону. Одновременно начинался артиллерийский обстрел красных. Между прочим, в одну из этих ночей наш стол с недоеденным ужином был разнесен в щепы артиллерийским снарядом красных. Трудно описать ощущения такого боя, который состоит из непрестанных нервных толчков от пролетающих пуль, рвущихся снарядов, взблесков разрывов. По телефону передаешь команду на батарею, но прямой связи нет, а потому пользуешься полковым телефоном. Из штаба полка по тому же телефону справляются, что происходит на участке, ругаешься, чтобы не мешали стрелять, ругаешь батарею за медленный огонь. Грохот стоит такой, что собственного голоса не слышишь. Через полчаса все затихает, но лишь для того, чтобы через полчаса снова возобновиться, и так раза три за ночь. В моменты затишья беседуем с Полянским, делимся впечатлениями, доедаем ужин. Потерь почти не было, однажды все же Андреев был легко ранен в ногу. Или Полянский, вооружившись граммофонным рупором, начинает «дразнить» красных. «Красные, что же вы молчите? Переходите к нам, довольно вам за жидов сражаться. У нас белый хлеб, а у вас вобла». Наконец красные не выдерживают, и слышится ответ: «А у нас есть махорка». – «Махорка! Мы курим лишь английские сигареты». – «Дай закурить!» – слышится голос от красных. «Сейчас!» – кричит Полянский, и вместо сигареток летит 6″ бомба. На время все в лесу затихает. Но не надолго, Полянский их снова задирает, разгово кончается руганью с красной стороны, и для вразумления снова летит 6″ бомба. Подходит Успенский и умоляет прекратить переговоры: «Спать пора». Около 4 часов все затихает, и мы снова закусываем перед сном. Настроение радостное и бодрое – этой перестрелкой мы купили себе спокойный сон до утра. Утром и часто весь день тихо, можно беспрепятственно бродить открыто по окопам, и я возвращаюсь в Хотыницы, не опасаясь получить пулю в лоб.

Днем было по большей части тихо, и я занимался делами батареи. Ходил по деревне, говорил с крестьянами, раздавал им получаемые мною от Н.Е. Маркова прокламации. Когда мы отступали, я, идя в замке батареи, разбрасывал эти листки по дороге. Раз получил приглашение от семьи моего наблюдателя Худикова «откушать» у него дома, он был из Хотынцев. Семья его была крепкая и крайне антибольшевистская. После дежурств в Мокрой Дедине ложился на наблюдательном пункте и крепко засыпал, но выспаться все же редко удавалось.

Однажды после моего дежурства в Ледине меня навестил командир дивизиона капитан Макаров, с которым пришлось выяснять многие назревшие вопросы. Между прочим, и о положении в батарее штабс-капитана Георгия Иосифовича Квятковского, который вернулся в батарею. По правилам, все офицеры, попадавшие к нам в армию из красной, подлежали суду чести, после чего шли в части, где еще не сразу попадали на должность, а отбывали известный срок под наблюдением своего начальника части. Я настаивал на том, чтобы по отношению к Квятковскому не применялись бы такие правила, и я заявил о своем намерении назначить его старшим офицером батареи. Во всей истории с Ревельским полком он не был виноват, а свою преданность нашему делу доказал своим переходом со взводом к нам. Мое мнение восторжествовало, и Квятковский занял свою должность. Он был симпатичный, но очень простой человек. Уже в эмиграции мне говорили, что он был сыном хуторянина Юга России, кончил Киевский кадетский корпус и Михайловское артиллерийское училище. К сожалению, он был крайне невезучий человек, и часто при его дежурствах на наблюдательном пункте батарея попадала в какие-нибудь трудные обстоятельства, поэтому я избегал посылать его в рискованные предприятия. Одновременно с ним, около 20 числа, в батарею прибыл штабс-капитан Иван Иванович Демидович²¹⁹ и поручик Александр Васильевич Орлов²²⁰, последний был ливенцем. Батарея пополнилась, и у меня явилась возможность послать Андреева на помощь Айону.

1 августа я был вызван временно командующим Волынским полком подполковником Бирком, который сообщил мне о переходе на новую позицию, а возможно, что и окончательном отходе за Лугу. У деревни Килли, как оказалось, красные, обойдя эту деревню, атаковали находящиеся там части конноегерей, сбили их и начали наступление в направлении Тикописи. Веймарн успели эвакуировать, и на совещании в штабе корпуса был решен отход за Лугу.

На нашем участке отход обошелся вполне благополучно. Начали мы его в 9 с половиной часов утра. Стреляли до последней минуты, так как у Мокрой Ледины показалась красная кавалерия, но она скоро скрылась, и мы снялись с позиции совершенно спокойно.

В деревне Коложицы собрался 11-й батальон волынцев, к которому мы присоединились. Мимо деревни Ястребино мы двинулись на деревни Беседы, Выползово, где встретили Конную батарею с Вятским и Красногорским полками. Далее шли на Забелье – Юрки и перешли Лугу через Муравейный мост. Перейдя реку, мы остановились. Здесь собрались части двух дивизий, штабы, артиллерия, обозы. Теснота была неимоверная, так что, протянувшись немного по дороге, пришлось остановиться прямо в лесу.

Перехода этого я очень боялся, считая его испытанием для большинства моих солдат их преданности нашему белому делу. Батарея к этому времени состояла главным образом из уроженцев Петергофского и Ямбургского уездов. Гдовский уезд, а в особенности местность около озера Самро, где живут «самряки», – совершенно чуждый русским, чухнам и эстонцам, составлявшим большинство населения первых двух уездов. Я был почти уверен в побегах, к счастью, мои опасения не оправдались. Ни один человек не отстал и не исчез, весь ненадежный элемент бежал раньше, и батарея стала, по-видимому, действительно белой.

Единственный инцидент у меня был с Яницким. Он заведовал обозом, и ему было приказано выйти на путь нашего следования к назначенному часу. Конечно, его на условленном месте вовремя не оказалось. Отстав от батареи, я долго его ждал и его появление в бричке, рядом со своей женой, встретил соответственным замечанием. В дороге он, по обычаю, еще пытался «спартизанить» лошадей у Балтийского полка. Все это переполнило чашу моего терпения, и я на первом же переходе отчислил его от батареи и отправил в тыл. Таким образом, и офицерский состав батареи, наконец, был очищен от нежелательных или ненужных элементов.

* * *

Гдовский уезд отделен от северной части С.-Петербургской губернии полосой лесов по обоим берегам реки Луги. Леса эти тянутся во всех направлениях на десятки и сотни верст. Взобравшись на высокую триангуляционную вышку, я прямо ахнул, никогда еще я не видел такой огромной площади леса. Он стоял сплошной стеной, редкие деревни не были видны, скрытые высокими деревьями. Мост у Муравейно, через который мы перешли на южный берег Луги, был в этом районе единственной связью между берегами. 12 верст, отделявшие Муравейно от села Долгая Нива, мы шли бесконечно долго. Обозы застревали в сыпучем песке, измученные лошади, выбиваясь из сил, останавливались. Кое-как добрались до деревни Загорье, где и заночевали. Пока мы стояли, мимо нас проходили части дивизии и прошел штаб корпуса. Проездом Неведомский сообщил мне о смерти Михаила Михайловича Виланда (конногренадера и члена нашей организации), он служил в конноегерях и был убит в одном из последних боев.

Наутро выступили дальше и через район Ликовска – Данилово – Замошье – Кашелевицы— Поречье дошли до деревни Буряжки, где должны были остановиться на отдых. Вся наша дивизия стояла в резерве в этом районе и составляла ударную группу. Белый фронт шел по Луге южнее Ямбурга (севернее стояли эстонцы) до Сабека, от этой деревни по Сабе до Мужича, далее на юг. Второй корпус подходил к Порхову, Острову и Стругам Белым. В случае продвижения вперед – намечался Лужский район.

Из лесистого Прилужского района мы попали в холмистую часть уезда. Высоко в небо поднималась колокольня Ставропольской церкви, на холме высился Козьегорский монастырь. Крестьяне Гдовского уезда сильно отличались от жителей только что покинутых нами уездов. Говор у них был на «а», они растягивали слова. Отличительной особенностью здешних мужиков была полная непривычка к полевым работам, вся тяжесть полевых и домашних работ лежит на бабах. Часто слышалось, как мужик посылает хозяйку запречь лошадь, так как сам не привык это делать. Это объясняется тем, что все мужское население сплошь было на заработках в Петербурге. У многих, очень зажиточных, дома каменные, встречаются и двухэтажные. Зато поля у них чрезвычайно запущены, они не велики, а площадь их еще уменьшается широчайшими межами, чересполосица невероятная. Мой вестовой Званцов, сам уроженец Гдовского уезда, с презрением говорил, что такая обработка поля и женский труд присущи лишь этой части уезда, в других частях его обработка полей великолепная, многие деревни перешли на хутора. «Здесь не наши мужики, а все больше «самряки». – «Это что за зверь – «самряк»?» – спрашивал я. «Самрки», это что собаку съели! – смеялся Званцов. – Они тут вокруг озера Самро живут».

Жители всех губерний Российской империи имели свои клички. Солдаты ими дразнили друг друга. Уроженцы Петербургской губернии звались «жуликами», Тверской – «козлами», владимирцы были «богомазы», про харьковцев говорили, что они срезали с колымаги Императрицы Екатерины II ее дорожные чемоданы, а потому они с тех пор прозывались «чемоданники», вятских дразнили: «Вятский народ хватский – семеро одного не боятся!» Вятский полк, входивший в состав нашей дивизии, не был очень устойчив, а потому ему приходилось часто выслушивать эту насмешку над собой. Чуя в словах Званцова отголосок какой-то местной басни, я его спросил: «Как же это «самряки» собаку съели?» – и он мне рассказал. «Самряки» собирали сено в копны, вдруг через поле бежит заяц, а за зайцем пустилась вдогонку собака Жучка. Заяц в копну, Жучка за ним. «Самряки» окружили копну и, желая сжарить зайца, подожгли сено. Копна догорела, и «самряки» полакомились жареным зайцем. Только когда все съели, то обнаружили у жаркого длинный хвост. Оказалось, что заяц проскочил копну, а Жучка в ней застряла, и ее зажарили и съели. С тех пор «самряков» и дразнят, что они, мол, собаку съели. Я знал еще по походу в Германскую войну, что, попадая в другую местность, приходилось привыкать к новому созвучию названий деревень, вокруг озера Самро, широкого и болотистого, и названия были особые – Осьмино, Сара-Гора и Сара-Лога; в отличие от близких к Петербургу уездов здесь «запахло Русью»: погосты на холмах, старые церкви, где сохранились служебники времен Петра I. Под Петербургом часто рядом с чухонской деревней находилось русское поселение (например, были Анташи «русские» и «чухонские»), русское население было привезено из средних губерний во время освоения края, после постройки новой столицы. Гдовский уезд, земли которого принадлежали к уделу святой княгини Ольги (название Гдов, как мне говорили старожилы, не что иное, как исковерканное слово «вдовий удел»), был издревле заселен славянами. Для нас положение женщин в этих местах отразилось в том, что большинство подводчиков, возивших снаряды за батареей и составляющих ее обоз, стали женщины. Они постоянно и неимоверно приставали, требуя смены, или ругались между собой из-за груза. Подводчики, число которых доходило до 40–50, были настоящим бичом в этом походе. Они делились на постоянных, то есть взятых из деревень, занятых красными, а потому не могущих вернуться домой, и на переменных, из ближайших деревень. В них больше, чем в солдатах, выражалось свойство русского народа – неуважение к чужой собственности и наклонность к грабежу, правда, в армии пример подавался свыше. Во время похода подводчиков приходилось иногда выстраивать и через деревни проводить строем, спасая огороды и сады крестьян. Беспрестанно приходилось разбирать случаи кражи, виновниками которых обыкновенно оказывались подводчики.

4 августа к нам присоединился 2-й взвод. После длительной борьбы ему все же удалось вырваться из лап Ревельского полка, но потеряв, к сожалению, одну лошадь, насильственно отбитую у солдата батареи все тем же штабс-капитаном Садовским.

В тот же день я уехал в деревню Валово, где стоял штаб корпуса. Корпусом командовал граф Пален, только что произведенный в генералы. Производство в армии шло быстро, и многие в насмешку называли его «самогонным». В шутку рассказывали о взаимном производстве Родзянко и Крузенштерна. Но, по правде сказать, эти производства были вынужденными, дабы уничтожить некоторые ненормальности. Например, в Талабском полку Перемикин был ротмистром, помощник же его Алексеев – полковником.

В Штабе было много новостей, которые мне сообщил мой друг и член нашей финской группы Неведомский (л. – гв. Конной артиллерии). В связи с приездом генерала Юденича предполагались перемены, была тенденция заменить многих первоначальных работников в штабах людьми, приехавшими с генералом из Гельсингфорса. Говорили о только что приехавших курьерах от Бермондта с предложением соединиться для борьбы с большевиками. Отряды Бермондта-Авалова были чисто немецкой ориентацией, носили лишь вывеску Бермондта, но за ним скрывались немцы, во главе которых стоял фон дер Гольц. Бермондт был сыном капельмейстера Приморского драгунского полка и сам офицер этого же полка, по каким-то причинам он присоединил к своей фамилии титул князя Авалова и стал князем Бермондтом-Аваловым. Он был стойкий антибольшевик, доброй души человек, которого очень любили его подчиненные за его исключительную заботу о своих солдатах и офицерах. По слухам, фон дер Гольц располагал 70 тысячами великолепно обмундированных и снаряженных солдат, набранных из военнопленных и добровольцев. Двигаться, борясь с коммунизмом, он предполагал прямо на Москву. Присоединение такого крупного отряда к нам могло, конечно, решить участь нашей борьбы на подступах к Петербургу, но наши союзники (это название уже можно было не без основания взять в кавычки) протестовали против возможности соединения с отрядами Бермондта, грозя прекратить выдачу хлеба и снаряжения. О Бермондте ливенцы отзывались не особенно одобрительно, обвиняя его в переманивании к себе многих офицеров, завербованных в их отряды. Но они все же признавали, что отряды Авалова были великолепно снаряжены и обмундированы.

К этому же времени относится план перебазировки всей армии на Псков. Псковская губерния имела преимущество в смысле большего к нам расположения населения, вместе с тем, при продвижении вперед к границам Новгородской и Витебской губерний, мы попадали в места, населенные старообрядцами, представляющими великолепный и надежный элемент для набора добровольцев. При разработке плана наших дальнейших действий надо было иметь в виду, что наша армия не могла стоять на месте, и это не только по политическим и стратегическим причинам, очень важную роль играл вопрос снабжения ее продовольствием и фуражем. При стоянии на месте, местные запасы фуража быстро истощались. Армии было необходимо расширять занимаемую ею территорию. К октябрю месяцу, то есть началу нашего второго наступления на Петроград, можно было считать запасы Гдовского уезда совершенно истощенными и зимовку в нем для нас невозможной. Заготовки в тылу интендантством не делались. Поэтому наступление осенью было для армии необходимо, весь вопрос сводился лишь к выбору наивыгоднейшего направления. Указанные мною причины прямо требовали избрания направления на Псковский район, но зато на стороне Петроградского направления были причины политические – занятие Петербурга, Красного Питера, было бы жесточайшим ударом для авторитета большевистской власти. К началу нашего наступления на Петроград Юденич, как говорили, потребовал от Бермондта присоединения к нам, но тот отказался, за что был объявлен изменником родины. Отказ свой Бермондт мотивировал нежеланием оказаться (подобно Юденичу) армией без тыла. Он справедливо считал Эстонию малонадежным тылом. Он ушел на Ригу. Так наши русские интересы снова столкнулись с интересами западных государств, а в выигрыше оказались большевики.

6-го утром начались занятия в батарее, необходимо было выяснить наличие людей, сделать расчет, произвести занятие при 4-ору-дийном составе. Но отдых наш продолжался недолго, и вообще это был первый и последний за все существование батареи. Около трех часов пришло приказание выступать на фронт, батарее приказано было присоединиться к 1-му батальону волынцев. Положение на фронте было неважное: застава Ревельского полка, выставленная к востоку от деревни Липы на реке Сабе, целиком с пулеметами перешла к красным, после чего последние, без всякого сопротивления, заняли деревню Липы. Одновременно они повели наступление и у Осьмино, причем заняли эту деревню и Чудиново. Один батальон ревельцев оставался в Сваткове, но его положение было весьма незавидное. Он спасся лишь благодаря неумению красных развивать свой успех. Так и на этот раз, заняв Липы, они расположились в деревне, красноармейцы разбрелись по избам, начали копать картошку и варить ее в котелках. С даниловцами, стоящими в Сабеке, связь была прервана, если не считать тропинки на Дубы, ведь дорога на Липы была единственной, по которой они могли отступить.

Вся 3-я дивизия была поднята на ноги для восстановления положения. Лихим ударом 1-й батальон красногорцев под командой гвардии капитана Джаврова (Николая Соломоновича, офицера л. – гв. Петроградского полка) занял Липы, захватив пулеметы, пленных и рассеяв весь 169-й стрелковый полк. Вятский полк, вместе с Конной батареей, занял Ставотин и Соколки. 1-й батальон волынцев с моей батареей был направлен в Липы. 2-й батальон того же полка пошел на Вяпо.

Наш участок тянулся от Сабека на юг по реке Сабе до выхода на нее дороги из Лип, командиром 1-го батальона был штабс-капитан Миронович²²¹, считавшийся самым выдающимся офицером полка. В деревне Тарасова Гора вместе с Мироновичем зашли к командиру Красногорского полка полковнику Будзиловичу²²², надо было выяснить положение. Перед занимаемым им домом стояло около 60 человек только что пойманных пленных, некоторых допрашивали, других, подозрительных или явных коммунистов, отводили в поле и пристреливали. Среди пленных было два красных офицера.

В темноту приехали в Липы и зашли к Джаврову, он нам рассказал о сегодняшнем деле: подойдя к Липам, он заметил, что красные беспечно разгуливают по деревне, не выставив впереди никакого охранения, а потому, пробравшись по кустам с южной стороны деревни почти вплотную, красногорцы бросились на ура. Захваченные врасплох красные бежали, не оказывая никакого сопротивления. Их было, по словам пленных, до 300 человек, не захваченные в плен разбежались по лесу, и часть ушла за Сабу, но многие еще до сих пор бродили около деревни, и посланные дозоры приводили небольшие партии в два-три человека. При нас привели двух человек, из которых один оказался командиром роты. Его фамилия была Доценко, и он был известен волынцам, так как под Волосовом два взвода его роты попались в плен, и на другой день его же люди вызывали его, приглашая тоже перейти к нам. На нем было найдено около 17 тысяч денег, преимущественно царских, – видимо, плод его грабежей. Немедленно деньги, по заведенному обычаю, были распределены между офицерами и солдатами захватившей Доценко роты. Доценко был поначалу определен в запасный батальон, но, заподозренный в большевизме, приговорен к расстрелу, но бежал в момент, когда уже раздетый стоял под дулами винтовок.

Мой наблюдательный пункт в Липах таковым назвать нельзя. Вся деревня почти сплошь окружена лесом, лишь на юго-восток можно наблюдать район в сторону Сваткова. Это скорее был пункт нашей связи с пехотой, с начальником участка занимаемого нашим батальоном отрезка фронта. С утра вместе с Мироновичем поехал для разведки участка по Сабе до Сабека, который был скрыт от наблюдательного пункта лесом. От Лип до Сабека идет большак, река разделяла наши позиции от красных, по берегу стояли редкие заставы волынцев. В этом месте Саба благодаря запруде у Сабека глубока, а потому опасности перехода ее со стороны красных не было, да и большевики, по-видимому, не ждали нас на этом участке и его не охраняли. Мы с Мироновичем ехали все время открыто в дрожках и ни одного выстрела не получили. Зато Сабек красные держали крепко, и высовываться из окопов без нужды не рекомендовалось. Луга в этом месте неширока, и наблюдение за нами было очень тщательное. На лесопильном заводе, стоящем на правом берегу Сабы у ее впадения в Лугу, стоял взвод волынцев, там же жил командир роты, угостивший нас чаем с ворованным из разграбленного пчельника медом.

Приехавший со мною Лион произвел пристрелку, но Сабек на дистанции 7 верст. На другое утро поехал в Сватково, где стоял батальон ревельцев под командой капитана Алексеевского²²³, там оказался наблюдательный пункт 3-й батареи 1-го дивизиона, бывшая 4-я батарея, в состав которой я когда-то входил. Штабс-капитан Берков просил меня облегчить их работу, взяв на себя наблюдение у Сваткова. Сделав пристрелку, я послал туда Андреева, сам же после обеда поехал для разведки участка к востоку от Лип. Саба здесь была проходима повсюду. Покрытый мелким лесом, болотистый и в то же время пересеченный оврагами берег реки лишь наблюдался красногорцами, которые, за неимением людей, стояли отдельными заставами, почти не имеющими между собой связи. Шел дождь, я с трудом нашел в лесу ютившегося в шалаше командира 1-й роты поручика Воронова, рядом с ним сидели, кутаясь в шинели и тщетно пытаясь развести костер, люди его заставы. Вместе с Вороновым пошли к берегу. На противоположном берегу из леса местами поднимался, обозначая заставы противника, дым. Из секрета, к которому мы подошли, хорошо виден был противоположный берег, река была узкая, немного от нее отступя, начинался высокий смешанный лес. «Никаких происшествий не было, – шепотом доложил часовой. – Иногда слышны их голоса, а там вон часовой ихний». – «Где?» – «А вон, под кустом». – «Да где же?» Шинель красного сливалась с местностью, и мы не сразу его различили. «Надо его снять», – решил Воронов и стал прицеливаться. Вооружившись биноклем, я стал разглядывать красного. Он сидел почти открыто, положив винтовку на колени, когда он взглядывал в нашу сторону, я ясно видел его лицо. Воронов долго целился – кусты и дождь мешали ему. Наконец он выстрелил, и красный, не меняя положения, подался вперед, будто осел, и больше не шевелился. В это время из леса к часовому подбежал другой красный, Воронов снова выстрелил, и немедленно из леса раздались ответные выстрелы. Мы притаились.

Когда я садился на лошадь, чтобы выбираться из леса, пришло донесение, что дозор, ходивший на соседнюю заставу для связи, наткнулся на переправившихся на нашу сторону красных. «Вот все время так, – жаловался Воронов, – связи между заставами нет, установить постоянное наблюдение нет возможности – людей нет. Вот так сидишь и каждую минуту ждешь, что обойдут лесом и захватят тепленькими».

Вернувшись в Липы, прямо пошел к Джаврову, он мне сообщил, что действительно, красные перешли на наш берег Сабы и сбили заставу 2-й роты; вчера подобная попытка была ликвидирована контратакой 3-й роты, но сейчас нет чем восстанавливать – все люди в расходе. Подошли люди 2-й роты. В роте было всего двадцать человек, но за эти два дня были потери и больные, и в роте осталось только 14 бойцов. Попытка восстановить положение не удалась, так как красные успели укрепиться на нашем берегу. К вечеру отошли 1-я и 3-я роты, для которых дальнейшее пребывание в лесу было небезопасно. Пошел в батальон волынцев, там было тоже волнение, так как красные могли перерезать дорогу Сабек – Липы, и тогда 1-му батальону оставалась единственная дорога на Дубы, по которой из-за малопроходимости пройти ни повозки, ни кухни не могли. Миронович только что вернулся из Сабека и рассказывал о печальном случае перехода целого взвода 1-й роты к красным. Этот взвод почти весь состоял из коренных волынцев, набранных из состава 85-го и 86-го красных пехотных полков, перешедших к нам еще зимой. Это были уроженцы Вятской губернии, сделавшие весь поход в полку и на которых, казалось, можно было вполне положиться. «Я в них был вполне уверен, – говорил Миронович, – и ведь как ушли, прямо из-под носа, средь бела дня. Взвод стоял на лесопильном заводе, и мы все, офицеры, сидели тут же, почти рядом в доме. Прибегает часовой, единственный оставшийся, и докладывает, что взвод весь ушел. Выбегаем. Действительно, никого нет, и ружье-пулемет с собой уволокли». – «Какая причина такого ухода, чем он объясняется?» – спросил я. «Да тем, что люди начинают сомневаться в нашем успехе». – «Да и понятно: отступили, половина солдат без сапог, погода вы сами видите какая, а многие без шинелей, жалованье не платят, табаку нет. Часовой рассказывал, что один из солдат плакал, уходя, говорил, что по дому соскучился, не надеется больше побывать в нем: «пускай хоть расстреляют, а родных повидаю».

Воцарилось молчание, мы все понимали эти тяжелые вопросы. Действительно, положение армии было тяжелое. Обещанного обмундирования, сапог, белья не выдавали. Я это знал по своей батарее, знал, что число бессапожных росло, и мне приходилось держать в обозе их, многие солдаты были одеты в платье, бывшем на них при выходе из дому, кто в пиджаках, кто в длинных штанах и городских ботинках, не говоря уже про головные уборы, – встречались фетры, шляпы ит. д. В то же время осень уже надвигалась, начинались дожди, холодные ночи. Жалованье не выдавали из-за отсутствия денег. С табаком было совсем плохо, вернее, его вовсе не было. Счастливые обладатели папиросы выкуривали ее наедине, иначе она делилась чуть ли не по затяжкам. Курили местный табак – самогон, листья ольхи, яблони, клевер, курили мох, выдергивая его из стен изб.

Питание было тоже не идеальное, кроме 2 фунтов хлеба и четверти фунта сала, другие продукты выдавались лишь изредка. Приварка вовсе не было, а потому суп имел вид горячей сальной воды. Ведение батарейного хозяйства отнимало у меня много времени, особый офицер штабс-капитан Демидович занимался исключительно лишь питанием людей. Благодаря его энергии удалось все же кое-как наладить этот вопрос путем безвозмездной реквизиции (денег ведь не было) картофеля у местного населения. Пришлось заняться хлебопечением в батарее, так как выдавали не хлеб, а муку. Мука давалась крестьянам, и они за уплату натурой (мукой) выпекали хлеб для батареи.

До вечера красные, не переставая, накапливались в лесу и обстреливали Сватково. Рота волынцев была выдвинута из Лип на дорогу к Сабеку, она немедленно вступила в соприкосновение с красными. Красные, по-видимому, хотели движением по левому берегу Сабы на север заставить наши части очистить Сабек. Ночь прошла тревожно, хотя красные и не появлялись перед Липами, но их ждали с минуты на минуту. Джавров отказался от мысли оборонять берег реки, и красногорцы окопались у кладбища и по дороге Липы – Сватково. Ожидался 3-й батальон (полк за несколько дней до того был развернут на три батальона). Приехали Ветренко, Хомяков, Будзилович и вместе с Джавровым и со мною пошли осматривать позиции. Впереди Лип позиция была идеальная, ключом ее было кладбище, но левый фланг уже тянулся по дороге на Сабек по густому лесу, так что подошедшему 3-му батальону волынцев пришлось окопаться прямо по дороге, чтобы иметь хоть какой-нибудь обстрел. Мы отошли версты две от Лип и подошли к окопам 7-й сотни волынцев, красных не было видно, но, по словам командира роты, они лежали недалеко в лесу. Командир волынцев требовал от красногорцев выдвижения на линию реки, но Джавров отказывался это делать, так как опыт доказал, что оборона берега малыми силами невозможна.

Воспользовавшись ротным телефоном, я по приказанию Ветренко начал пристрелку леса впереди новой позиции волынцев. Конечно, сплошной лес мешал мне видеть свои разрывы, но в этой лесистой местности мы, артиллеристы, этим мало смущались и делали переносы огня «на слух». Не успел я дать и двух выстрелов, как красные, верно услыхав мои команды (мы были у самых наших цепей), открыли невероятную ружейную трескотню. Она мешала передаче команд, кроме того, пулей был перебит телефонный провод. Наконец мне удалось пристреляться к их цепи, и тогда стрельба прекратилась. Но через несколько часов она возобновилась с новой силой и продолжалась день и ночь в продолжение двух дней. Цепи красных залегли местами в 50–60 шагах от наших сотен. Особенно тяжело приходилось 9-й сотне, на которую 12 числа красные вели атаки весь день. Против участка 9-й сотни, судя по окопчикам, лежало до 250 человек. Чтобы держать противника в почтительном расстоянии, приходилось не переставая стрелять, рота выпускала в день до 100 цинок. Весь день неугомонный Полянский балагурил и шутил, вместо уставных команд он кричал: «Батальон (вместо «рота», что делалось для устрашения красных) – даешь!» Слово «даешь» было из тех модных слов, которые появляются в среде людей, живущих общей жизнью. Часто неизвестно по какому поводу впервые сказанное, оно становится модным и начинает употребляться всеми кстати и некстати. Слово «даешь» родилось еще в Ямбургском уезде. Красные, атаковывая наши позиции, кричали: «Даешь Ямбург!», мы им во время наших атак орали: «Даешь Петроград!»

13 августа перестрелка продолжалась, но на другой день, совершенно неожиданно, она прекратилась и воцарилась полная тишина – красные отошли за Сабу. Это отступление объяснилось удачным набегом капитана Данилова на Сара-Гору, а кроме того, тяжелыми условиями, в которых красные находились все эти дни. Судя по брошенным банкам, они все дни питались исключительно овощными консервами.

Вместе с командирами батальонов 1-го и 2-го я обходил новые позиции волынцев (2-й батальон сменил красногорцев у Лип). Окопы были выдвинуты впереди дороги, чтобы обеспечить свободный проезд по ней, но самый берег пехота не занимала, на самый берег она выставила лишь секреты. Очистив наш берег реки, красные продолжали бдительно охранять свой берег. Пробираясь по кустам, слышны были их голоса и шум. Определив место заставы противника, Миронович и Васильев решили, выставив пулемет, обстрелять ее. Но эта затея окончилась очень плачевно. Двумя пулями был тяжело ранен Миронович и убит один пулеметчик, а Васильев легко задет пулей. С большим затруднением удалось вытащить Мироновича, который сильно страдал переломом кости и которому предстояла эвакуация по ужасным дорогам за 50 верст до ближайшей станции железной дороги – Гостицы.

Набег Данилова на Сара-Гору был очень характерен для партизанского образа действий. Деревня эта лежала в 8 верстах от реки Сабы к юго-востоку от Осьмина. Роты даниловцев вошли в нее под видом пополнения и для смены, с востока и с песнями. Обошли деревню лесом, у многих солдат на фуражках были красные звезды. Войдя в деревню, разошлись по ней и затеяли ссору у кухни, требуя себе обеда. Одновременно группу даниловцев проводили в избу, где жили комиссары, и [они] начали принимать участок, выяснять расположение пулеметов и т. д. Ссора у кухни из-за обеда и последовавший за этим условный выстрел служили сигналом для начала действий. Люди Данилова обезоружили комиссаров, захватили пулеметы, начали запрягать обозы и сгонять пленных. Пытавшиеся бежать красноармейцы напарывались на свою же проволоку, которой, по принятой красными системе, для обеспечения от неожиданных нападений была опоясана вокруг деревня. Убегающие нарывались на это заграждение и ловились даниловцами. Этим образом в этот день было захвачено 237 пленных, 4 пулемета и 2 кухни.

Почти одновременно с поиском Данилова отряд, составленный из 1-й роты Вятского пехотного полка (бывшая Врудская комендантская команда под начальством гвардии поручика Канапасевича), и 30 человек Конной батареи, под общей командой моего брата, совершал набег на деревню Сабицы. На участке Вятского полка была полная тишина, и все это время полк и батарея простояли в полном бездействии, зная о тяжелых боях на нашем участке, начальник дивизии вполне одобрил план этого набега, могущего отвлечь красных от сабского фронта. Деревня Сабицы была расположена в 30 верстах в тылу красных, проводниками отряда были братья Родионовы, крестьяне из деревни Мужич. Пройдя лесом до деревни, мой брат атаковал Сабицы с юга. Неожиданность атаки была полная, и южную часть деревни до реки удалось очистить без сопротивления, лишь на северной окраине кучка красных пыталась обороняться и выставила пулемет, но и это сопротивление было сломлено. Потери были – один убитый офицер Конной батареи, прапорщик Дмитриев, уроженец деревни Сабицы, умерший в своем же доме. Захватив 40 пленных, пулеметы, кухни и обоз, отряд благополучно вернулся обратно. Во время набега был убит ротный комиссар, кроме того, около деревни Сяберо были пойманы 3 человека местного коммунистического отряда. Эти два набега – яркие примеры того, какое огромное значение могут сыграть удачные партизанские действия. Благодаря им на нашем участке противник отказался продолжать свои наступательные попытки. Более недели на фронте царила полная тишина.

17-го Ревельский полк был сменен Красногорским и ушел на участок 1-й дивизии южнее озера Самро. Благодаря этой перегруппировке мне пришлось снова дробить батарею. 2-й взвод с Лионом и Андреевым перешел в Новоселье для обороны участка у Осьмина. Наступившее на фронте затишье было для нас не менее опасно, чем попытки наступления красных. При стоянии на месте и несении службы в окопах было еще труднее удерживать наших босоногих и раздетых солдат от побегов – в движении и боях людям было некогда особенно вдумываться в свое положение. Все больше и больше чувствовалась необходимость в удачных наступательных действиях, дабы поддержать в солдатах пошатнувшуюся веру в успех нашего дела. Наступление, по-видимому, предполагалось в районе Пскова, где наши части продолжали двигаться вперед и подходили к Порхову и Острову.

На некоторых участках, как последствие долгого стояния на месте, появились сношения с красными, выразившиеся в меновой торговле хлеба на махорку. У красногорцев однажды у моста в Осьмине произошел целый политический диспут, окончившийся победой наших. С красной стороны выступали бригадный и полковой комиссары, но ни один красноармеец не был допущен на берег, с нашей же стороны, кроме офицеров, высыпали все солдаты. На все слова комиссаров, доказывающих правоту их дела, наши солдаты отвечали, что они все были под их властью и что второй раз их на это не заманишь. В данном случае этот инцидент был вполне безобидный, но допущение такого общения, по-моему, было опасно, так как оно было первым шагом к братанию со всеми его деморализующими последствиями для армии. Опять же, это явление в гражданскую борьбу просто дико. Непременным, казалось, элементом всякой гражданской войны должна была быть непримиримая вражда сторон, здесь же этого не было. Наш доброволец не питал к красноармейцу вражды и считал естественным, что тот подчиняется и служит мобилизовавшим его коммунистам. «Коммунист другое дело, его надо вешать, а красноармеец, он что, он ведь мобилизованный!» Как будто этот «мобилизованный» не имеет собственной воли. Опять эта инертность, эта как будто жажда быть в подчинении. Исторический призыв варягов: «Придите и владейте нами…» – и в то же время, при ослаблении власти, – бунт. Как все это горько!

Во время этого затишья на батарею приезжал начальник артиллерии корпуса полковник Сулковский. В первое же свое посещение батареи он произвел на меня отрицательное впечатление. Казенный, узкий и совершенно не «полевой» офицер, он совершенно не понимал обстановки, в которой приходилось нам работать. Никакой пользы от его посещения для батареи не было. Проверив работу номеров у орудий, он посоветовал почаще заниматься парком, не подумав о том, совместимо ли это с боевой работой в данной обстановке. Когда я его повез в Сватково впереди линии наших окопов, он заявил мне, что он не сторонник безумной смелости. Из людей батареи он обласкал лишь одного курсанта, назвав его своим «однокашником» по Константиновскому училищу; через несколько дней этот «однокашник» бежал к красным, унеся с собой панораму с орудия. Далее, на мое требование об удовлетворении сапогами в первую очередь батареи, как строевой части, он мне сказал, что в тылу они тоже нужны, так, например, разгрузчики в Нарве все ходят босиком. Он очень удивился, когда я ему ответил, что требую сапоги не из-за гуманитарных соображений, а лишь потому, что отсутствие сапог на фронте может быть причиной побега солдат, в тылу же побег почти невозможен, а потому разгрузчики могут посидеть и без сапог.

В это время, совершенно неожиданно для нас, в Пскове развернулись тяжелые события. После успешного наступления наши части вдруг начали отступать и 25 числа оставили город. В то же время генерал Арсеньев, командующий корпусом, был заменен в этой должности Булак-Балаховичем, но затем последний был арестован и снова назначен Арсеньев. Как мы узнали, под Псковом произошло следующее. После занятия Пскова эстонцами и вступления в него отрядов Балаховича власть в городе перешла в его руки. При этом режим, установившийся в городе, мало чем отличался от большевистского, разве лишь тем, что все грабежи, вымогательства и казни делались как бы во имя искоренения большевистских элементов. Многие представители богатого купечества, обвиненные в большевизме, сажались в тюрьму и выпускались лишь после выплаты известного куша. Выдавая своим помощникам незаполненные реквизиционные бланки, Балахович допускал производство самочинных реквизиций и таким образом, грабя сам, давал и другим возможность обогатиться. С назначением генерала Арсеньева командиром 2-го корпуса, между его штабом, пытавшимся прекратить все эти безобразия, и Балаховичем началась борьба. Арсеньев был человеком, мало приспособленным к такого рода борьбе. Лично храбрый и способный военный, он ненавидел интриги и политику и, в отличие от Балаховича, не показывался повсюду с блестящей свитой и не плел сети интриг. В конце концов Балаховичу удалось убедить эстонское командование и некоторых русских левых деятелей, что он единственный человек, способный командовать белыми силами под Псковом. У него состоялось соглашение с эстонцами, части которых неожиданно стали отступать, уверяя, что красные надвигаются крупными силами, за ними принуждены были отступить и наши части, которые все время доносили, что на их участках все спокойно, так же как и на соседних эстонских. Перебежчики же от красных в один голос сообщали, что красным войскам был отдан приказ очистить Порхов, когда вдруг пришло известие, что белые пропали с фронта и их пришлось искать целых три дня.

Вся комедия должна была доказать неспособность генерала Арсеньева командовать корпусом и заставить высшее командование назначить его заместителем Балаховича. После этого части должны были снова перейти в наступление и на примере доказать целесообразность этой смены командования. Во время пребывания генерала Юденича в Ревеле генерал Гоф настоял на замене Арсеньева Балаховичем. Поддержанный левыми общественными деятелями, которые были по сердцу английским представителям, Балахович казался Гофу истинным демократическим начальником, единственно способным поднять весь край на борьбу с коммунистами во имя демократии. Приказ пришел во Псков во время отсутствия генерала Арсеньева, но его начальник штаба генерал-майор барон Велио (барон Владимир Иванович Велио, л. – гв. Конной артиллерии) все же был принужден передать дела полковнику Стоякину, исполняющему обязанности начальника штаба Булак-Балаховича. По возвращении Юденича в Нарву состоялось совещание командиров корпусов и некоторых начальников дивизий. На этом совещании, по требованию собравшихся генералов, Юденич решил арестовать Балаховича, но сам отдать приказ не решился, так что посланный для выполнения этого решения полковник Перемикин приехал в Псков, снабженный лишь приказанием, написанным на листке полевой книжки, за подписью генерала Родзянко, в котором полковнику Перемикину предписывалось, по приказанию Главнокомандующего, арестовать генерала Булак-Балаховича и всех его приближенных. Талабский, Семеновский и Конно-Егерский полки посланы были под видом подкреплений в Псков. Немедленно по вступлении Талабского полка в город начались аресты по указанию барона Велио. Сам Балахович и чины его штаба были арестованы без всяких затруднений, но вслед за тем Балахович ускользнул из-под надзора и бежал к эстонцам, которыми он был принят с распростертыми объятиями. Бегство Булака случилось исключительно по вине Перемикина, который, вместо того чтобы его арестовать, взял с него лишь честное слово, что он не покинет своей комнаты. Приставленному же к нему графу Шувалову (Павлику) было лишь отдано приказание присутствовать при всех разговорах Балаховича. При этом Перемикин даже обещал Балаховичу дать ему возможность проститься с полками. Этим обстоятельством Булак и воспользовался, он вышел из дома и, объехав полки, скрылся у эстонцев. Вся эта история мало отразилась у нас, но красные в связи с неожиданным нашим отходом из-под Пскова сочли эти события за первые признаки разложения нашей армии, о чем они и писали в своих газетах.

Почти одновременно началось наступление красных на нашем участке фронта. Целью своего продвижения они поставили занятие Гдова, единственного оставшегося в наших руках города.

25-го числа началось оживление на фронте к югу от Осьмина. Красные начали теснить расположение даниловцев и 26-го перешли на левый берег Сабы южнее Псоеди (не родилось ли это название из басни о том, как «самряки» собаку съели?), но благодаря стойкости даниловцев, переименованных к этому времени в Темницкий батальон, и удачной стрельбе моего 2-го взвода, дальше им продвинуться не удалось. Ожидался со дня на день наш контрудар в Лужском направлении, ждали лишь прибытия и подхода на фронт тяжелой артиллерии, прибывшей из Англии. Наступление должны были вести волынцы, почему они 27-го числа были сменены у Лип Уральским полком. Красные продолжали яростные атаки на Псоеди, и им удалось оттеснить даниловцев из этой деревни на Чудиново. Атаки эти поддерживались ураганным огнем артиллерии, сосредоточенной против Осьмина. После одного из таких обстрелов мне предложили посмотреть в старой церкви, построенной Петром Великим, чудесный случай сохранения одного из образов от красной ярости. Коммунисты весь день обстреливали церкви (их было в селе две: старая и новая), считая, что в них скрывается наш артиллерийский наблюдатель. Восточный фас церкви был весь изрешечен шрапнелью, были разрывы и внутри храма. Одна шрапнельная пуля пробила стекло, предохранявшее старую икону, вделанную в киот. Сила удара была такова, что пуля проделала лишь небольшое отверстие в стекле, но, не задев иконы, упала к ногам изображенного на ней святого.

По заведенной нами системе офицерам батареи приходилось содержать наблюдательные пункты, что обусловливалось обширностью участков, в пехотных цепях и пользоваться пехотной связью. Нормально таких наблюдательных пунктов было несколько, и приходилось перебегать от одного к другому. Лион великолепно справлялся со своей задачей, и работа его за эти дни во многом способствовала установившейся доброй репутации батареи. Особенно труден был день 28 августа, когда с 6 часов утра и до 5 вечера пришлось отразить до 4 атак красных на Чудиново и Осьмино. В этот день был легко ранен прапорщик Андреев (вторично) и разведчик Семенов. Отход взвода был крайне рискованный, так как после занятия Чудинова красными цепи красногорцев и наш наблюдательный пункт отходили под фланговым обстрелом. 2-й взвод и здесь показал себя молодцами, до последней возможности не прекращал огня и отходил под пулями наседавшего противника.

Утром 28-го, в момент, когда я садился верхом, чтобы ехать на помощь Лиону, получил приказание перейти с 1-м взводом в распоряжение капитана Данилова. Выехав вперед, я в Ожеве узнал о какой-то нашей неудаче, местные жители говорили, что наши части отступили в районе Соколки – Переволоки, – там стоял Вятский полк и Конная батарея. Весьма слабые в боевом отношении вятцы не выдержали напора красных и спешно отошли в Любитово, где я нашел и моего брата, от которого я узнал обстановку. Сбив Вятский полк и заняв Рель, красные, видимо, продолжали свое наступление на Песье, стараясь глубоким обходом южнее озера Самро перерезать наши тыловые пути. Сосредоточенный было в районе Любитова Волынский полк был спешно отправлен в Дретно, чтобы обеспечить тыл дивизии. Цепи даниловцев окопались по гребню высокого холма к востоку от деревни Залустижье, красные занимали кусты в 600 шагах впереди. Меня поразила бдительность противника и меткость его стрельбы – стоило высунуться из окопа, чтобы немедленно открывалась стрельба. Было уже несколько раненых и убитых. Положение было напряженное, с левого фланга приходили донесения о непрекращающихся атаках и замечалось накопление красных. По словам Данилова, против него был 11-й коммунистический стрелковый полк. Около 5 часов фронт даниловцев на дороге Залустижье – Чудиново был прорван, и приказано было отходить. К этому времени огонь противника усилился до предела, кроме того, 50 человек людей Данилова, выбранных им из пленных в Сара-Горе, перешли к красным и, не покидая окопов, начали стрелять по своим. Выехав уже из деревни, я вдруг вспомнил, что забыл в избе, где мы сидели, свою карту. Пришлось возвращаться, и я на своей шкуре испытал силу огня, под которым пришлось отступать Темницкому батальону. Карта в то время была весьма ценная вещь, в них чувствовался сильный недостаток, так как тогда еще не появились «самогонки», как в армии называли карты, отлитографированные при штабе армии.

К вечеру части отошли к Ожеву, вследствие этого отошли и красногорцы из Осьмина и уральцы из Лип. Согласно приказа по дивизии, линия обороны намечалась: озеро Самро – Подлисье – Пекинский погост – Тарасова Гора – Ганежи – Дубки, три последние деревни занимали уральцы. Оба взвода стали у деревни Кошелевицы, но на другой же день один из моих взводов был выделен к подошедшим эскадрону и одной роте ливенцев, которые были брошены навстречу наступающей южнее Самро обходной колонне красных.

Первый день прошел сравнительно спокойно, противник, по-видимому, ждал результатов действий своей обходной колонны. На следующий день я был послан на участок Уральского полка, который совместно с Вятским должен был занять деревню Дубы, оставленную уральцами. Этой операцией Ветренко хотел создать угрозу правому флангу наступающей группы противника и отвлечь его от главного направления. Штаб уральцев стоял в Замошье, командовал полком подполковник Рентельн (л. – гв. Конного полка). От позиций рот штаб был отделен непроходимым болотом, для обхода которого приходилось ехать сначала на Осьминские Полоски и, не доезжая версты, следовать по восточному краю болота. Поставив взвод у Сруитина, я вместе с Квятковским поехал в Ган ежи. Бесконечная связь, огибающая болото, затрудняла стрельбу, но все же нам удалось пристреляться к Дубам и подготовить атаку пехоты, которая заняла деревню, захватив пулеметы и пленных. Одновременно с нашим контрударом красные вели атаки на центр нашего участка около Передников и на Подлисье, пытаясь сбить волынцев, выйти на Поречье – Овсищи и затем перерезать наш единственный путь отступления. Два дня мы простояли сравнительно спокойно, изредка отражая слабые атаки красных, немилосердно сжигавших занятые нами деревни. Наша попытка, развивая успех у деревни Дубы, продвинуться на Липы не удалась – встреченные сильным огнем у дороги Липы – Ганежи, вятцы бежали, увлекая за собой уральцев. День 3 сентября чуть не окончился для нас катастрофой. Вятский полк, не выдержав внезапно атаки красных у Дубов, бежал. Их единственный путь отступления был на Ганежи, то есть вдоль фронта, что они и сделали.

Заражая своим бегством и паникой соседние роты и части, вятцы уже не отступали, а просто бежали. Почти одновременно с Дубами были очищены Ганежи, и красные, видя наш отход, перешли в наступление по всему фронту. Одна за другой были ими заняты Передки, Осьминские Полоски, Тарасова Гора, и лишь даниловцы, загнув свой фланг, продолжали стоять у погоста Пекинского. В штабе Уральского полка царило замешательство, боясь обхода по лесной дороге, Рентельн заблаговременно ушел в Овсищи, часть людей разбежалась, то же произошло и с Вятским полком. Свой взвод я увел в Копелевицы, там царил полный хаос, кроме красногорцев, двух батарей, отдельных людей и взводов Вятского и Уральского полков, здесь стоял, преграждая дороги, еще не успевший уйти обоз. Положение казалось не только критическим, но и безвыходным. В этот момент приехал Ветренко. Энергичными мерами он приказал собирать разбежавшихся вятцев, красногорцам было приказано атаковать Тарасову Гору, в том же направлении был двинут 3-й батальон волынцев, и совершилось чудо, тот перелом в настроении, который «решает исход сражения».

«Ну, – говорили вятцы после того, что Ветренко их покрыл отборной руганью, – генерал исповедовал нас, можно теперь опять в бой идти». Первый батальон красногорцев через час лихим ударом захватил Тарасову Гору. Правда, им помогла случайность: в деревню поначалу вошло три батальона красных, но, узнав, какая горсть ее защищала, начальство распорядилось увести два батальона обратно в Ожево. Только они ушли, как красногорцы ворвались в деревню. Важнейший пункт нашей позиции был снова в наших руках. Наутро ожидалось прибытие на наш участок батареи 4 5-линейных английских гаубиц, и получено было донесение, что Перемикин с Талабским и Семеновским полками, спешно вызванный из Пскова, подходил южнее озера Самро и вошел в соприкосновение с противником.

Согласно приказа по дивизии, мы должны были с утра продолжать наступление, и мне приказано было подготовить атаку пехоты на Осьминские Полоски. Я занял наблюдательный пункт на крыше одного из домов Тарасовой Горы. Деревня стоит на высоком холме, и обзор был великолепный. Прямо подо мной раскинулся мелкий сырой лес, по которому шла дорога в тыл красным, к югу этот лес переходил в кочковатое болото и дальше в топкие берега озера Самро. У деревни наши окопы поворачивали круто на запад и далее, следуя конфигурации местности, снова шли с юга на север.

Этот бой был один из самых трудных для батареи (из-за поломки материальной части) и в то же время один из наиболее удачных. Я начал пристрелку с дальних целей, главным образом тыловых путей красных. Когда мои снаряды летели над болотом, с него поднимались встревоженные журавли, но вскоре я сосредоточил огонь по Полоскам, подготовляя атаку нашей пехоты. Взвод вел методический огонь на ровных интервалах – я знал, насколько такой огонь действует на нервы противника, иногда же изображал из взвода четырехорудийную батарею, желая создать впечатление «мощной» артиллерии. Вскоре Квятковский мне сообщил по телефону, что одно из орудий вышло из строя, а второе, вследствие поломки пружин накатника, приходится накатывать вручную. Я распорядился сменять номеров у оставшегося орудия, но не уменьшать интенсивность огня. Надо было не давать противнику ни минуты покоя.

Но тут заговорила красная батарея. Она стала сильно обстреливать окопы пехоты, временами перенося огонь по моему наблюдательному пункту. По целому ряду признаков я догадался, что наблюдатель красной батареи расположился в Полосках: туда проскочила двуколка, протянули провод, а главное, при обстреле моего пункта наблюдения было заметно, что он корректирует огонь сбоку, и это было мое счастье, так как при правильном прицеле снаряды рвались в стороне. Наблюдательные же пункты наши были на одном уровне. Необходимо было снять наблюдателя. Я начал в бинокль изучать Полоски. Я считал, что командует батареей малоопытный человек, а потому его наблюдательный пункт должен быть выбран легкомысленно. Из деревни выдвигался дом, за трубой которого, как мне казалось, что-то двигалось. В это время снаряды красных начали ложиться по моей крыше, надо было не медля принимать поединок. Я начал обстрел дома, прося Квятковского проверять установку каждого выстрела. Один из первых снарядов угодил в трубу выбранного мною как цель дома – посыпались осколки кирпича, дранки и т. д. Огонь красной батареи прекратился. «Знай наших!» – подумал я и приказал передать батарее мою благодарность.

Около 2 часов открыли огонь подошедшие наши гаубицы. Стали они рядом с моим взводом, но офицеры их медлили занять наблюдательный пункт совместно со мной. Тогда я предложил им быть для них передовым наблюдателем, и дело быстро наладилось. Сердце радовалось, видя взрывы их гранат.

Вслед за тем красные попытались повести атаку на наши окопы, это была, по-видимому, их последняя ставка, так как удержать людей в окопах им не удавалось. От меня было видно, как комиссары загоняли красноармейцев в окопы. Встретив дружный отпор нашей пехоты и артиллерии, красные побежали в сторону Ожева. К 5 часам дня Полоски были очищены от красных. Со своими пешими разведчиками я скатился с холма и вбежал в деревню. На дороге лежало тело красного командира батареи. Взрыв моей гранаты сбросил его с крыши, и, описав в воздухе дугу, он с перебитыми руками и ногами упал на дорогу. Судя по найденным на нем документам, он оказался коммунистом Дубинским, ставшим членом партии в апреле 1917 года.

Одновременно с нашим наступлением даниловцы начали продвигаться вперед и заняли Дретно, к вечеру ворвались в Любитово и Ожево. В сумерки того же дня Вятский полк занял Передки. Свернув провод, я перевел орудия в Тарасову Гору. Зная психологию красных, я не боялся ночевать на линии пехоты.

Утром двинулись дальше через Полоски к Передкам. Предстояло занять Лесище, и эта задача была возложена на красногорцев. Не дожидаясь их подхода, мы открыли огонь по деревне Лесище, но вскоре местные жители сообщили, что эта деревня очищена красными, поэтому, собрав пеших разведчиков батареи, я отправился в Лесище, куда вошел одновременно с шедшими другой дорогой красногорцами. По словам жителей, потери красных были очень велики, причем главным образом от огня артиллерии, что красные бежали в панике, доказывала брошенная ими связь. Нам удалось захватить для батареи телефон. Крестьяне нас встречали радостно – за эти несколько дней красные успели порядочно их пограбить, дома были перевернуты вверх дном, все подводы и лошади угнаны с ранеными, которых не успевали даже перевязывать. Не задерживаясь в Лесище, двинулись дальше. 1-й батальон Красногорского полка, после короткого обстрела моим орудием, занял Новоселье, 2-й батальон – Сватково. К 5 сентября мы вновь заняли наши позиции по Сабе.

К вечеру в Лесище прибыл Ветренко, радостный и оживленный, он нас всех поздравил с успехом и собрал для обсуждения плана действий на завтрашний день. Предполагалось не ограничиться успехом последних дней, а, по выражению Ветренко, «наложить красным по…… так, чтобы отучить от таких выступлений». Ветренко мог бы

быть идеальным начальником, если бы не его скверный характер и невоздержанность на язык, которые вызывали к нему неприязнь. Но его ценили и в случае неудачи ждали его приезда: «Ветренко приедет и все поправит». Правда, большим недостатком было его отсутствие дисциплины, отчего он не раз видоизменял или не исполнял приказания штаба корпуса. В эти дни как раз у него был конфликт с Паленом из-за какой-то грубости, сказанной командиру корпуса.

На следующий день предполагалась переправа через Сабу в районе Псоеди и удар на Луговскую в обход Осьмина.

2-й батальон волынцев, 1-й батальон красногорцев и даниловцы были назначены для производства этого удара. Результат этого дня выразился в захвате 4-орудийной батареи волынцами у Луговой, захвате пленных и очистке всего пространства до Луги на участке Сабек— Хилок. Одновременно талабцы и семеновцы, успешно продвинувшиеся до деревни Мужич, должны были занять Сара-Гору, но из-за медлительности семеновцев эта деревня была занята лишь на другой день, оттуда они погнали красных до деревни Красные Горы, находящейся в 10 верстах от станции Преображенская по Варшавской железной дороге. Там 3-й роте талабцев, под командой штабс-капитана Калмыкова²²⁴, пришлось выдержать яростные, но безрезультатные атаки отряда Шатова. Наш прорыв 6 сентября не прошел без инцидента. Конному взводу, сформированному при батарее брата, было приказано переправиться вслед за пехотой у Псоеди и преследовать неприятеля в направлении на Редежи. В Осьмине к конному взводу присоединился Ветренко. На рысях взвод пошел дальше берегом Сабы. В это время из леса показалась цепь, обстреливавшая взвод. Ветренко скомандовал в атаку, и, развернувшись лавой, взвод бросился на цепь, лишь только в непосредственной близости распознали волынцев. К счастью, жертв не было, лишь пулей была легко задета лошадь Ветренко. На рысях взвод пошел на Редежи и, спешившись, занял деревню, захватив хвост отходящего красного обоза.

Орудия, захваченные в этот день, были разделены между моим братом и мной. У себя я заменил оба орудия 1-го взвода, окончательно поломавшиеся в последних боях. Люди красной батареи почти сплошь пошли на укомплектование 2-го взвода Конной батареи, таким образом, у брата стало четыре орудия. Себе же взял лишь фельдшера. Ветренко прислал мне трех отборных артиллеристов-разведчиков, будто бы при приближении наших цепей повернувших орудия против своих. Они оказались действительно знающими. Захват батареи волынцами они сводили к трем словам. «Даешь!» – кричали волынцы, подбегая к орудиям. «Берешь», – отвечали красные, а потом началось «огребаешь», так как началось раздевание пленных, смена сапог и отбирание денег. Через несколько дней этих «отборных» людей пришлось расстрелять. По докладу моих разведчиков и рассказу жителей, они оказались коммунистами.

Для полного развития достигнутого успеха было предположено, продолжая удерживать линию реки Луги, наступать в направлении города Луги. В первый же день волынцы атаковали деревню Сабицы и захватили пленных и пулеметы.

Ниже привожу (с сохранением орфографии и пунктуации) дневник, захваченный мною на одном из красноармейцев:

«С. 13. Оташли в 10 остановились на поли часа 3 од ахнули лежали на земли сильно холодно ксвету пошли далше заблудилис невтую дорогу попали вернулис взат утром пришли в дер. Сабицы, варили картошку ели с ягадами и солю.

Сразу сидели вокопах началас руж. и пулиметная стрелба противник бил вупор 4 орудий (это была Конная батарея, наступали волынцы) ним было зажена деревня вдол которой были расположаны наши окопы бой длился чуть не целай день квечеру нам пришлое отступ, сажен в ста от деревни окапалис немного погодя аташли далше и окапалис влесу ночю был мороз.

С. 14. Утром была замечена неприятельская цеп мы все притовилис кбою но раем, что цеп направилис к Сябяру и мы обождали до 2 час отправилис кдеревни Сабицам когда стали подходит кдеревни пошли вопхот кругом ведеревни ужа зашли совсем взатылак но показалас подозритялна оташли немного взат и сразу вернулис на тое же место стали выходит на опушку леса скоторой была хорошо видна деревня котору мы должны были занят Шли вплотную густой цепю противника в деревне ниоказалас. Мы толко что сели вокопы и сразу приказали вернуца взат. влесу нашли поросенка икурицу.

15. вполноч пришли в Бередникова шли дорогой грязно темно было летел дождик пришли в дер. варили суп смясам спали вызбы утром получили продукты хлеб мяса табак к вечеру отправилис

16 Нидоходя дер Сабиц по опушки леса мы расыпалис вцеп окапалис и лежали окала 6 час перет светам заняли дер Сабицы варили суп смясам днем принесли малоко сметаны грамафон и находилис падаткрытым небом вокопах».

Дневник этот довольно ясно рисует низкий уровень тактических начальников. Слова «заблудилис», «вернулис», «пошли взат», попытки обходов незанятых деревень и т. д.

В то время как мы собирались развить свой успех, красные подвезли новые силы, снятые с ближайших фронтов, среди них несколько испытанных отрядов вроде Шатовского и матросских. Одновременно с занятием нами Сабиц и продвижением дальше матросский отряд сбивает уральцев у Редежей, что вызывает отход на Липы частей Вятского и Красногорского полков на Луговскую и Осьмино. Красные без боя занимают Райково, Сватково. Уральцы разбежались, и их снова собирают у Ганежей. Снова положение становится критическим: талабцы продолжают удерживать Красные Горы, волынцы и даниловцы заняты наступлением и успешно продвигаются вперед, в то же время, если красные разовьют энергичные действия, вследствие разгрома уральцев двум полкам дивизии будет не под силу удержать линию Ганежи – Осьмино – Сара-Гора. Наспех собранная команда из запасных пулеметчиков и конвоя штаба дивизии была выслана для занятия переправы у Райкова. К счастью, у Осьмина было сосредоточено 12 орудий, огонь которых устрашал красных, и они ограничились лишь занятием Сваткова и Лип и дальше не двинулись. Все, как всегда в трудные минуты, ожидали приезда Ветренко, но он подоспел лишь к вечеру.

Раньше, чем оттягивать наступающие полки, он решил разгромить красных у Сабиц, чтобы не дать им возможность преследовать. Заняв деревню и захватив пленных, волынцы начали отходить, талабцы также. Семеновцы же были спешно двинуты на Лесище, где временно находилось 12 человек конвойной команды штаба 2-й дивизии, к ним был присоединен и мой 1-й взвод. Все эти дни единственно, что нас спасало, была полная инертность красных, которые и на другой день ограничились лишь занятием деревни Новоселье.

15-го числа было приказано перейти в наступление и занятием деревень Сватково, Липы, Сабек и Редежи восстановить положение.

Подошедший из-под Красных Гор Талабский полк должен был атаковать Сватково. Семеновцы и уральцы должны были занять Липы, после чего идти на Сабек и, заняв его, связаться с Островским полком. Но этот маневр кончился весьма плачевно для обоих полков. Должен отметить, что в этот день красные действовали отлично. В противоположность принятой ими системе, они заняли Липы лишь заставой, главные же силы окопались у кладбища. Когда же оба полка втянулись в деревню, одна красная рота обошла Липы с юга и ударила по нашим ротам с тыла. Оба полка разбежались и кучками начали отходить к Дубам. Лишь к вечеру, небольшими группами в 10–15 человек, люди начали собираться в Ганежи, Лесище. Командир Уральского полка полковник Трусов²²⁵, заменивший Рентельна, сообщил, что у него в полку не более 60 человек. Сформированные из 86-го и 89-го красных полков уральцы входили в состав Островского полка, но в июле были выделены из его состава под названием уральцев. Состав офицеров и солдат поначалу был великолепный, но во время июльских боев он понес большие потери и к описываемому мною времени был очень слаб. Во всякой войне потеря кадров – вещь редко поправимая, в гражданской, где нет правильного пополнения, она равносильна гибели полка, а потому нельзя не ценить бережливость Перемикина. В обозе у уральцев было до 450 человек, но они были все без сапог или раздеты, а потому нельзя было и думать о комплектовании полка этим элементом, так как время было уже холодное и все эти люди, ясно, немедленно перешли бы к красным.

В этот день я пережил маленький инцидент, который мог кончиться для меня драмой. Узнав о занятии Лип, я с тремя разведчиками отправился туда. Выезжая из леса (по которому только что, как оказалось, прошла обходная рота красных), я услышал оживленную перестрелку в Липах. Я рысью поспешил туда и увидел бегущих людей Семеновского полка и, в частности, Зайцева, отстреливающегося от наседающих на него красноармейцев. Если бы я подъехал несколькими минутами раньше, я бы или попал в лапы обходной роты, или влип в кашу, происходящую в Липах. Возвращаясь по только что пройденной дороге, чуть не попал под обстрел заставы конвойной роты, принявшей меня за красных.

К четырем часам дня Перемикин решил атаковать Сватково. Его цепи расположились в кустах западнее деревни. После лично произведенной разведки он лично повел своих людей в атаку. С моего наблюдательного пункта, расположенного в пехотной заставе на берегу Сабы, я мог следить за всеми действиями талабцев. Их цепи одновременно вырвались из кустов и с криком «Ура!» побежали к Сваткову. Красные открыли огонь из пулеметов, мой взвод поддерживал атакующих огнем по деревне. Но вот цепи добежали до окраины деревни и ворвались в нее. Я перенес огонь по убегающим, но вскоре его прекратил, боясь попадать по своим, так как заметил, что наши, пройдя деревню, ловили пленных уже на берегу Сабы. Перемикин захватил около 80 пленных, многие красноармейцы тонули в реке, пытаясь вплавь перейти Сабу, и даже те, что выбрались на берег, попадали под огонь пулеметов рассыпавшихся по опушке занятой деревни талабцев. Перемикин потерял в этом бою лишь 2 или 3 раненых, ему помогла случайность: пулеметы красных были пристреляны по буграм, с которых началась атака, между буграми и деревней была долинка, по которой и бежали талабцы во время атаки, так что пули красных летели выше голов атакующих.

К вечеру были заняты и Липы, а на заре следующего дня талабчане неожиданным ударом заняли Сабек, где еще сонными перекололи человек 60 матросов, взятые пленные были расстреляны: «краса и гордость русской революции» была не в фаворе у нас. Положение на нашем участке было восстановлено. Части из Луговой и Редежей были оттянуты на левый берег Сабы, на правом берегу, в виде тэт-де-пона, мы занимали лишь Осьмино. На участке воцарилась сравнительная тишина.

Завершу этот очерк описанием столкновения, происшедшего у меня с полковником Сулковским²²⁶, так как оно очень характерно для нравов нашей армии. Как я упоминал, мною были заменены двумя взятыми у красных орудиями мои две пушки 1-го взвода, пришедшие в полную негодность. Кроме того, я сменил двух окончательно замученных лошадей, панораму и кое-что из амуниции. Через несколько дней я получил от инспектора артиллерии 1-го корпуса следующее предписание: «Командиру батареи 2-го легкого дивизиона. Немедленно выдайте лошадей, подмененных Вами, а также панораму и шесть седел с оголовьями. Полковник Сулковский».

Привез это предписание какой-то подпоручик, верно, из «однокашников» Сулковского. Ему было поручено сделать выводку моей батареи для определения подмененных лошадей и определить взятую амуницию. Выслушав доклад подпоручика, я вскипел: «Что? Я должен делать перед вами выводку моей батареи? Я не скрываю подмены лошадей и т. д., нужных мне в батарее. Я не собираюсь умалять мой авторитет в батарее, допуская проверку моих действий младшим меня в чине. Передайте полковнику Сулковскому, что я отказываюсь исполнить его предписание». Подпоручик удалился.

Немедленно доложил об этом Ветренко. «Да пошлите его к……….», – лаконически ответил генерал. Я поехал к капитану Бушену²²⁷, командиру 2-го дивизиона, с тем чтобы подать по команде рапорт, излагающий мою точку зрения и содержащий мой отказ от командования батареей в случае повторения Сулковским его требований. Бушей меня стал уговаривать: «Бросьте, не волнуйтесь, Александр Сергеевич, я все это улажу». И действительно, я больше ничего по этому поводу не слышал и сохранил и лошадей, и панораму, и седла. Правда, Бушей знал, что я все это делал для поддержания боевого уровня батареи.

* * *

Во время последних боев нам постоянно попадались в руки красные газеты. Из военных обзоров Троцкого видно было, что наша армия ему казалась не опасной. Неожиданное падение Пскова, арест Балаховича объяснялись красными как первые признаки разложения армии Юденича. В то время все внимание Троцкого было обращено на Южный фронт, где успешное продвижение генерала Деникина создавало угрозу Москве. Красные газеты хотя официально и отрицали значение рейдов конных масс Мамонтова²²⁸, но, по-видимому, главный успех Деникина приписывался именно этим отрядам. Наряду со статьями, в которых умалялось значение набегов белой конницы, в газетах появлялись призывы Троцкого записываться в красные конные полки. Все уроженцы Кавказа должны были являться для регистрации и записи в «Красную Дикую дивизию». Наш фронт считался мало боеспособным, хотя всякое наше продвижение должно было встречаться сильным сопротивлением ввиду важности направления и близости к «Красному Питеру». Единственным интересующим большевиков пунктом на занятой нами территории был Гдов, завладение которым давало им козырь для политической пропаганды. Поэтому красные не отказывались от попыток овладеть им. Неудачно ткнувшись на нашем участке, они неминуемо должны были попытаться достигнуть успеха на другом направлении, и действительно, скоро начали приходить сведения об атаках на фронте 1-й дивизии.

Мнение красных о слабости и начавшемся развале нашей армии было неверным. В нашей дивизии настроение солдат очень улучшилось после удачных боев и прибытия на фронт новых орудий из Англии. Правда, эти пушки были в большинстве случаев брак из остатков от прошлой войны, а потому очень быстро портились. Так, например, из четырех орудий, приданных к нашей дивизии, только первые дни были исправны все четыре. После первых же боев две [пушки] испортились и к началу наступления на Петроград остались лишь две, да и те были исправны, пока из них не стреляли. После первых же выстрелов под Гатчиной орудия эти поочередно выбывали из строя. Кроме того, снаряды часто давали недолеты, что объяснялось нашими артиллеристами неполным сгоранием пороха. Одновременно с тяжелой артиллерией в армию пришли и танки. Сообщали об удачных действиях их под Гдовом.

Существование Северо-Западного правительства мало чем отражалось на жизни фронта. Ближайшая к фронту местность подчинялась военным комендантам, и представителей правительства у нас в тылах не было видно. Изредка с усмешкой передавали слух о том, что на фронт приезжал представитель министерства почты и телеграфа для «урегулирования доставки газеты «Свобода России» в войска» или какой-либо другой со столь же значительным поручением. Общение армии с правительством не существовало, и оно солдат не интересовало. Передавали, что один из министров пытался говорить с солдатами бронепоезда, но в результате его длинной и проникнутой социалистическим духом речи один из солдат заявил ему, что он вполне с ним согласен, что давно пора всех социалистов истребить.

Посылаемые правительством прокламации, выдержанные в чисто демократическом духе, обыкновенно не доходили до фронта, а уничтожались в штабах. Дело пропаганды в армии было поставлено весьма слабо, тогда как у большевиков на это дело было обращено много внимания. При приходе на места, только что очищенные от красных, почти в каждой избе можно было найти номер красной газеты или экземпляр прокламации. Прокламации эти были все на один лад – клевета и ругань по адресу представителей буржуйства, защитниками интересов которых являлись белые армии. Листки эти часто были просто бессмысленны, но написаны простым понятным каждому языком, а тема – близкая всем пролетариям: бей буржуев! В противовес этой энергичной, пропитанной злобой и целеустремленной пропаганде наше правительство выпускало слащавые, неинтересные листки, где объяснялось преимущество общественного образа правления или указывались ошибки, делаемые белыми (например: «Кто виноват в падении Пскова?»). В то же время прокламации, направленные против большевиков, и в особенности те, в которых упоминалась причастность евреев к советскому строю, имели безусловный успех у солдат. За время революции русский народ был приучен к чтению всевозможной пропагандной литературы, часто пленные, попадая к нам, просили дать им почитать «листок». Эта черта использовалась у нас лишь левыми, которые, опираясь на союзников, вели свою пропаганду через газету «Свобода России». Истинное лицо этой газеты открылось лишь позже, когда на ее столбцах появились нападки на офицерство, на знаки отличия в виде погон и т. д.

Генерала Юденича в строевых частях не знали, и ни один солдат его никогда не видел. Он не был «вождем» наших добровольцев, а лишь загадочным лицом, где-то в дальнем тылу владеющим судьбами армии. Как-то один из его генералов приехал на мою батарею, я был на наблюдательном пункте и не мог его оставить, а потому с ним лично не говорил. Мой офицер мне передавал: генерал поздоровался с солдатами, и они ему ответили: «Здравия желаем вашему превосходительству». Генерал был в восторге: «Даже «превосходительство» говорят!» И это вожди. Ветренко со своей площадной руганью был солдатам несравненно ближе этого генерала. Положение генерала Юденича было нелегкое, ему все время приходилось хитрить с союзниками и выворачиваться с членами своего правительства. Среди нас не было ни одного офицера, который относился бы дружелюбно к нашему правительству, утешались тем, что эти министры, собранные по настоянию англичан, будут немедленно разогнаны, как только мы дойдем до Петрограда, то есть как только мы станем настолько самостоятельными, что не будем нуждаться в помощи бывших союзников. Конечно, это было лишь легкомысленное мечтание.

Снабжение из Англии было часто неудовлетворительное, это объяснялось тем, что в Великобритании было сильное движение, которое требовало прекращения снабжения оружием белой России. С одной стороны, иногда орудия приходили без замков, а с другой – случалось, что в транспорте продовольствия вдруг оказывались винтовки, не указанные в накладных. Как будто боролось два течения. Из-за этого в армии усилилось настроение против Антанты и начали раздаваться голоса за дружбу с Германией. Но прискорбная история с Бермондтом лишила нас ожидаемой помощи в виде его отрядов, испортила наши отношения с Эстонией и Латвией и исключила возможность нашего сближения с Германией. К этому же времени относится первая попытка Эстонии заключить перемирие с Советами. Правда, она ничем не кончилась, и правительство Эстонии объяснило свой поступок лишь желанием доказать своему народу, что оно не прочь прекратить войну, но, дескать, требования большевиков совершенно неприемлемы. Такой шаг все же доказывал, насколько наш тыл был малонадежен.

Между тем красные продолжали свой нажим на 1-ю дивизию. Два их батальона, опрокинув сторожевое охранение нашего запасного батальона у деревни Аксентьево, заняли эту деревню, а также деревню Спас. Деревню Усте еще задерживали колыванцы, составляя левый фланг 1-й дивизии, закрепившейся на линии Пустынки— Гнездилова Гора и далее на юг. Кроме того, красные разведчики были обнаружены у Новых Кракол, к югу от деревни Жог.

Для ликвидации этой группы были сняты с фронта красногорцы, замененные у Осьмина талабцами, и даниловцы, смененные Вятским полком. Весь отряд при 2 гаубицах и 2 орудиях моего второго взвода был к 26 сентября сосредоточен в деревне Жог под командой подполковника Бельдюгина, принявшего Красногорский полк после ухода Будзиловича, который сдал полк после неприятного разговора с Ветренко, назвавшим его сумасшедшим.

Согласно диспозиции, красногорцы должны были занять деревню Новые Краколы, даниловцы же, обойдя озеро Каторское с востока, ударить в тыл красным, занимающим деревни Аксентьево и Спас. Поставив свои орудия на дороге Жог – Извоз, я вместе со своими разведчиками приехал в Извоз. Там все было спокойно. Лишенные всякого боевого пыла люди запасного батальона сидели по домам и не беспокоили красных. Накануне, при отступлении из Спаса, они угнали все лодки с того берега, а потому опасности переправы не было. Большинство людей было без сапог, шинелей было три-четыре, их надевали лишь часовые, становясь на пост.

Наблюдательный пункт я установил на берегу озера, тянувшегося неширокой полосой с востока на запад. Местность в этой части уезда была опять совершенно другая: много тихих озер, сжатых лесистыми буграми, уютные полянки, прямо-таки билибинские пейзажи.

За озером можно было наблюдать, как красные безмятежно бродили по деревне. Мои разведчики не были приучены к таким идиллиям, немедленно завязалась перестрелка, поводом к которой послужил красный всадник, ехавший по берегу озера. Преследуемый нашими выстрелами, он с рыси перешел на галоп, а потом на карьере укрылся за домами.

В это время подошла конвойная рота, и число наших винтовок увеличилось. Рассеивая появившиеся на дороге кухни красных, мы завязали настоящую перестрелку, на наш огонь красные отвечали пулеметами, но ненадолго, готовая к бою батарея быстро заставила умолкнуть красных. Так как наступал час, назначенный даниловцам для атаки Аксентьева, мы перенесли огонь на окопы около этой деревни. Вскоре мы заметили движение в красных окопах, а затем их вообще не стало видно. Когда даниловцы начали подбегать к деревне, поджигая по дороге снопы соломы (это был опознавательный знак), красных уже в деревне не оказалось. Вот выдержка из дневника красноармейца с описанием этих боев:

«С. 24 варили суп во копах днем получили получку рыбу жарили поели полден было приказано наступат на деревн. Аксентево нашему батальону надо было зайти втыл прот. слева вафланга, шли и заблудилис вернулис взат снова отправ. шли лесом болотам тропинкой вышли к дер. Аксентево куда нужно было нидошли 4 вер. сбилис с дороги.

25 Стретилис со 2 батальоном пошли вобхот на деревню Аксентево обошли противн. ни оказался пошли далше дер. Спас окинули цепю противн. стал отстреливаца мы спешно расположилис вдол ручья и открыли огон всем батальоном. Заработала 3 пулемета я стал перебираца через ручей влетел посаму ж… потом бросил ватаку прот. был выбит причем захватили 5 пленых. Днем потшибли курицу варили суп и картошку солю.

26 Ноч прводили спокойна. Днем толки успели сварит суп противн. стал опстреливат из батареи мы схватили горшок и расположилис пд сараем обедат. Снаряды так и рвали рядом нам приказали отступать на деревню Горки контора была занята противником нам надаю была прерывает цеп дорога по которой шли наступат на деревне Спас передана была у него. Мы взяли провожатую и пошли мимо Горок дорога мочен плоха была даже ранге никто наездил были таки болота что приходило распрягать лошадей и тащит на себе отошли 15 в. ночевали на утори спали соломы».

Следующий день провели в Извозе и только к вечеру получили приказ о дальнейшем движении. Одновременно пришло известие о занятии волынцами (9-й роты) хутора Лошево, где было захвачено 60 пленных. Приказ Бельдюгина начинался так: «Противник в составе 163-го и 165-го п.п. бежал; 163-й из деревни Аксентьево в южном направлении, 165-й в направлении Лошево – Сябер – Подледье.

Вверенному мне отряду приказываю продолжать движение через Лошево и занять деревни Большие и Малые Житковицы, после чего выделить отряд для занятия деревень Высокая и Дворец» и т. д.

Во исполнение чего 2-я рота волынцев (одна рота должна была остаться в Лошеве) вместе с 5-й ротой Темницкого полка с двумя орудиями 1-й батареи и 4-й ротой красногорцев должны были атаковать деревни Малые и Большие Житковицы, расположенные в 15 верстах в тылу красных. Оттуда Темницкий батальон (даниловцы) должен был идти на деревни Высокая, Дворец, находящиеся в тылу атакующих Гнездиловую Гору (позиция 1-й дивизии) красных частей, отрезав таким движением пути их отступления на восток.

Назначенное на рассвете выступление началось лишь около 8 часов, так что до Лошева мы добрались лишь к полудню. Там был сосредоточен весь отряд. Меня дружески встретили офицеры 3-го батальона волынцев: «Пришла наша артиллерия, теперь можно двигаться!» Новый командир батальона капитан Павловский²²⁹, весь искалеченный еще в последнюю войну, просидел около полугода в псковской тюрьме. Он просит меня поддержать его в бою, меня трогает и дружеская встреча, и доверие пехоты. Мой старый знакомый по Мокрой Ледине Успенский повел меня показать вчерашних пленных – все мальчишки 17–18 лет, низкорослые, с тупоумным видом, свойственным новобранцам, жевали выданный им белый хлеб, рядом валялись шкуры сушеной воблы, составляющей основное питание красноармейца. «Вы посмотрите, – говорил Успенский, – совсем дети, когда мы вчера бросились в атаку, все с головой забились в окоп. Мои молодцы за ноги их оттуда тащили, а они плачут и просят: «Дяденька, не бей!» – прямо потеха».

Привели проводников, местных крестьян, тут же подошли братья Родионовы из Мужича, и началось совещание. Дорога на Житковицы из Лосева действительно существовала, но переправа через речку Черную у Козьего брода оказалась совершенно непроходимой: «Да там никто и не ездит, только бабы за ягодами ходят, для того жердочка положена, а вы туда с повозками и пушками собрались!» Пришлось выбирать другую дорогу, а именно вдоль озера Горнешного, которая выходила на дорогу Завердужье – Горнешное – Пажино – Житковицы в полуторах верстах от Жилого Горнешного, которое было не в 15 верстах, а в 30 в тылу у красных. Выбора не было, а потому пришлось идти этой дорогой. Я осветил моим офицерам положение и указал им держаться ближе к орудиям, так как я сам буду следовать за пехотной разведкой. Начиналась местность, покрытая малопроходимым лесом и болотами, могли встретиться всякие неожиданности, дорога, по которой нам придется идти, единственная, а потому надо по ней пробиваться во что бы то ни стало.

Лишь около двух часов выступили дальше. Сначала сносная дорога вскоре испортилась и пошла горелым лесом, то поднимаясь, то спускаясь с крутых песчаных бугров. Не успели мы пройти и 7 верст, как авангард остановился. Волынцы обнаружили сильную заставу красных, расположенную так близко от поворота дороги на Пажино, что пройти отряду мимо нее и не быть ею замеченным было невозможно.

Приходилось ее сбить. Со свойственной волынцам медлительностью повели разведку, ища удобного места, чтобы обойти противника, атака в лоб окопавшейся заставы могла обойтись дорого. Но окопы красных упирались флангами в озера, обход их был немыслим, оставалась лишь атака в лоб. Бельдюгин, не желая обнаруживать в своем отряде присутствие артиллерии, запретил мне стрелять.

На бугре у дороги, поперек которой лежали наши цепи, завязавшие перестрелку с заставой, был большой камень-валун, под прикрытием которого собрались Павловский, Успенский и я. Несмотря на огонь наших пулеметов, красные держались крепко и, казалось, не собирались легко уступить свою позицию. В то же время осеннее солнце уже клонилось к закату, а ночевка в лесу в непосредственной близости противника мало кому улыбалась, а мне с моими пушками и подавно. «Хоть бы вы постарались их сбить, а то так мы еще долго пропутаемся», – говорил мне Успенский. «Так при вас же полковник запретил мне стрелять», – возражал я. «Но не ночевать же так!» – «Знаете что, – сказал я, – несмотря на запрет, все же думаю стрельнуть, авось собьем красных, а если удастся – победителей не судят». Со всех ног Званцов, который неизменно находился при мне, побежал передать мое приказание, и скоро у камня появился мой телефонист с аппаратом и катушкой провода. Чтобы перекидывать снаряды через деревья на такой близкой дистанции, пушки пришлось вкатить на бугор. Гулко, отдаваясь эхом по лесу, прозвучал первый выстрел. Вторая, уже взводная, очередь легла над окопами. Я скомандовал беглый огонь, и гранаты, поднимая фонтаны песка, с треском взрывали окопы красных. «Браво, здорово! – кричал Успенский. – Ура, вперед, ура-а-а!» Он и за ним вся рота бросились в атаку. Оставив телефон за камнем, я с разведчиками и телефонистами побежал за ними. Огонь сначала усилился, но затем разом затих, и, когда я, путаясь в валежнике и траве, добежал до окопа красных, там уже хозяйничали люди 9-й сотни. Было захвачено 14 пленных, которые под конвоем моих разведчиков были отправлены к начальнику отряда. К этому времени уже окончательно стемнело, а потому Бельдюгин решил тут же и ночевать.

Разложив костры, отряд как шел, так и лег по сторонам дороги. В 3 часа пошел дождь, основательно нас промочивший. Начиналась осень.

В 6 часов утра мы уже двинулись дальше. По узкой лесной дороге, еле намеченной колеями, наша колонна медленно углублялась в лес. Со Званцовым и двумя своими разведчиками я присоединился к авангарду нашего отряда. Пройдя верст 5, мы начали приближаться к дороге Горнешное – Пажино – Житковицы, когда разведчики пехоты остановились и шепотом сообщили о замеченном ими обозе красных. Мы притаились в кустах. Вскоре наши разведчики появились, ведя две крестьянские повозки, нагруженные, как оказалось, скарбом канцелярии 163-го пехотного красного полка. Привели и двух пленных. Один из них, уже пожилой мужчина, с виду из мещан, весь трясясь, клялся, что единственным его побуждением для поступления в Красную армию был голод, другой, мальчишка лет 16, был сыном латыша, командующего одной из рот 163-й полка. Они сообщили, что в 100 саженях в сторону Горнешного находится застава красных, чтобы сбить ее цепь, 9-я сотня волынцев двинулась по густым еловым зарослям. Вскоре крики «Ура!» показали, что застава сбита. Вышли на дорогу, вдоль которой шел телефонный провод, мы немедленно в него включились. Слышался разговор красных комиссаров. Отдавались распоряжения. Из разговора выяснилось, что один батальон 163-го полка на заре был выслан в Пажино. Один из комиссаров жаловался другому: «Никогда не угадаешь, откуда может появиться эта сволочь, – вчера их разведка появилась у Сяберо – Подледье». – «У вас [есть] связь с Горнешным?» – справлялся комиссар из штаба. «Телефон проведен, – отвечали из Пажина, – но сейчас опять не работает». Наш телефонист покатывался со смеху, давая нам послушать этот разговор. «Господин капитан, – упрашивал Павловского наш телефонист, – разрешите вызвать их телефониста из Пажина. Скажу ему, чтобы шел линию проверять с аппаратом, а то у нас всего одна станция». Получив разрешение, он вызывает красных: «Пажино, Пажино, 1-й батальон, что вы, спите, что ли? Мы здесь с ног сбиваемся, а вы там с бабами возитесь. Пошлите проверку с аппаратом по линии!» Красные обещают выслать. Действительно, вскоре разведчики предупреждают, что появился человек на дороге, оказался красным телефонистом, его хватают и заставляют, назвав себя, требовать высылки еще одного телефона и провода.

Двигаемся дальше, выставив заслон в сторону Горнешного. Теперь и спереди, и сзади у нас красные. Находиться с пушками в таком положении невесело, так как боковых дорог до самого Пажина нет и удрать в случае чего некуда. Но не успели пройти и версту, как навстречу нам появились три повозки с ранеными. «Куда едете?» – спрашиваем. «В Лугу». – «Врешь, – смеются солдаты, – в Гдов!» Повозки заворачивают оглобли и едут с нами. Двинулись дальше, но вскоре снова остановка – проваливаясь в грязь, медленно шла местная крестьянская двуколка и трое солдат, – это вызванные по телефону телефонисты с аппаратами и проводом. «Стой, бросай винтовки!» – кричит им разведчик головного дозора. «Брось дурачиться», – отвечает красный. «Да я же белый». – «Убирайся, полно дурака валять!» – «А это видел?» – из кармана разведчика появляется кокарда. Бледный и трясущийся красный бросает винтовку. «Чисто сработано», – говорит он. В повозке два аппарата и катушки с проводом. Дальше захватываем артельщика, который сообщает, что ротам только что выданы продукты и люди заняты приготовлением обеда, ничего не подозревая. Под самой деревней ловят конного разведчика, высланного батальонным командиром для немедленного восстановления связи с Горнешным. Настроение солдат, несмотря на непрекращающийся дождь, который уже насквозь пропитал шинели, бодрое и веселое.

Подходим к Пажину. 9-я сотня волынцев атакует справа от деревни, 7-я – слева. Я со Званцовым и моими разведчиками становлюсь левее 7-й сотни. Окопы, окружающие деревню, кажутся пустыми. Притаившись, наблюдаем: вот из соломенного шалаша выходит красноармеец, осматривается и, по-видимому, теряя надежду на прекращение дождя, снова залезает в убежище. Мы со Званцовым намечаем себе целью эти окопы, предполагая, что часовой охраняет пулемет. Но вот справа из 9-й сотни кто-то крикнул «Ура!» – и, подхватывая этот крик, люди бегут, изредка останавливаясь, и, приложившись, стреляют. По размокшему полю с криком: «Даешь! даешь! ура!!» – сотни подбегают к деревне, из которой в панике, бросая винтовки и пулеметы, оставив в наших руках обоз, бегут красные. Галопом проносится табун крестьянских лошадей. Деревня пуста, все жители попрятались в подполье. Выбежав на противоположную окраину деревни, видно, как по болотистому выгону, пытаясь укрыться в лес, бегут красные. Вспомнив, что в корпусе я имел знак «За отличную стрельбу», пытаюсь подстрелить бегущих. Одного как будто ранил. Наши преследуют красных, наши пули, ударяясь в болоте, дают мокрые всплески. Подбегая к окопу, вижу торчащие из него ноги, подхожу с криком: «Вылезай!» Весь выпачканный глиной, поднимается местный крестьянин: «Ваше высокоблагородие, я ведь только веял. Ей-богу, я не красный!»

В деревне оставлен обоз, захвачено 4 пулемета. Мне удалось взять целую повозку с разным добром: 40 пар белья, сапоги, шинели, сахар и табак. Все это отправляю на взвод. Тут же я нашел дневник красноармейца, выдержки из которого я уже приводил. Захваченные документы, приказы и газеты очень интересны. В газетах чувствуется сильная тревога относительно положения на Южном фронте, в приказах заметна новая нотка, касающаяся роли командного состава, власть которого расширяется, предписывается дисциплина огня, пленные рассказывают, что коммунисты подбирают всякий брошенный патрон, по-видимому, в случае продолжения войны коммунисты боятся остаться без патронов. В связи с докладом Троцкого, будто бы заявившего, что к весне боевые запасы Совдепии истощатся, интересно было отметить малейший намек, подтверждающий такое заявление. Новые прокламации были тоже небезынтересны – впервые они были обращены к белому офицерству с призывом служить Советам. Это вместо воззваний, обращенных исключительно к солдатам, предлагавших выдавать своих офицеров по расценке 5000 рублей за каждого, 10 000 – за генерала, 50 000 – за Родзянко и Юденича. Офицеру в случае перехода предлагалась полная амнистия и обеспечивалось место в рядах Красной армии. Этот момент можно считать началом той великой провокации, которой большевики, будто бы отступая от своей прежней системы террора, пытались заманить к себе необходимую им интеллигенцию. Но наряду с этим «Красная газета», как всегда, была насыщена потоками брани против «буржуев». От этого они, конечно, не могли отказаться, это была основа их системы – классовой злобой поддерживать революционный пыл демократии и, непрестанно указывая им разные объекты для ненависти, держать ее в постоянном напряжении, зная, что перерыв может дать возможность опомниться. В отделе «Красной Каланчи» приводилось стихотворение Демьяна Бедного, где выводилась родословная Юденича от Иуды Предателя. «И от этого Иуды Иуденичи пошли», – заканчивалось это произведение «гениального» советского стихоплета.

Население деревни встретило нас исключительно радушно – Пажино выставило добровольческий отряд в 40 человек под командой бывшего фельдфебеля Павлова.

Отдохнув недолго, мы спешили продолжать наш поход. До сих пор красные нас не ждали, но теперь можно было ожидать появления их отрядов и с тыла, и из Житковиц, находящихся в 7 верстах от Нажина в направлении нашего движения к фронту 1-й дивизии, до которой было еще добрых 20 верст.

В авангарде шли даниловцы под командой штабс-капитана Андреева²³⁰. Было вероятие, что красные, находившиеся в Житковицах, уже предупреждены о нашем появлении, и действительно, включаясь по дороге в телефонный провод, мы могли убедиться, что красные настороже: дежурные телефонисты из Житковиц непрестанно звонили с целью проверить линию, а высланные на линию говорили, что провод цел, но что они боятся отходить далеко от деревни.

Не предупрежденный о выступлении даниловцев, я нагнал отряд лишь под самыми Житковицами. Не дожидаясь прокладки своего телефона, я побежал дальше с телефонистами даниловцев вперед и вышел из леса в момент, когда уже завязалась перестрелка, заработали и пулеметы, и пули с характерным звуком впивались в стволы деревьев и сбивали листья с веток. Только я успел сделать первые выстрелы, как даниловцы бросились в атаку, я перенес огонь далее, но его скоро прекратил, 2-я рота под командой прапорщика Гауса (ныне покойного) скорым шагом подходила к деревне, не обращая внимание на огонь красных. Цепь ворвалась в окопы красных и погнала их, захвативши пулеметы. Мой перенос огня, как оказалось, принес пользу, наведя панику на уходящий в сторону Дворца обоз красных. На другой день нашли по всему пути брошенные повозки и двуколки, среди доставшихся нам вещей был найден даже корсет жены комиссара.

К вечеру весь отряд, кроме двух рот, оставленных в Нажине, был сосредоточен в Житковицах. К этому времени было получено известие, что наши заставы у Жилого Горнешнего и на Сяберской дороге были сбиты красными. Ожидаемые нами со стороны Пустынки и Лукова части 1-й дивизии, долженствующие наступать нам навстречу, не были обнаружены нашей разведкой. Таким образом, мы оказались совершенно отрезанными от своих. Ко всему, командир 2-го батальона Красногорского полка неожиданно и самочинно тоже появился в Житковицах, очистив без всякого напора со стороны красных деревню Пажино. Все это заставило осторожного Бельдюгина отказаться от плана немедленно двигаться на Дворец – Великую, а раньше восстановить связь с 1-й дивизией. Кроме того, ужасающее состояние дорог, болота и непроходимые леса сильно затрудняли движение. От бескормицы и трудной дороги лошади в орудиях и обозах становились, местами нам приходилось прибегать к помощи пехоты, чтобы вытягивать орудия из трясины. Люди были без хлеба, так как в ротах запасов продовольствия не было. На следующий день даниловцы с моим взводом перешли на эстонские хутора на полдороге между Житковицами и Луговым. Такие хутора были вкраплены в лесах почти повсеместно, владельцы их были эстонские переселенцы, купившие себе эти участки казенного леса, они были зажиточные крестьяне. В этот день части Колыванского полка заняли оставленную красными деревню Луково, и мы установили связь с 1-й дивизией. На хуторе были большие запасы немолотого овса, который с жадностью пожирали мои лошади, не получавшие довольствие два дня. Все последующие дни до 4 октября мы простояли, отдыхая перед ожидаемым наступлением. Деревня Пажино была снова занята нашими частями. Части 1-й дивизии перешли в наступление и вышли на нашу линию.

Сводки штаба дивизии приносили радостные вести о крупных успехах на Юге России, а также об удачных действиях частей 2-го корпуса, которые, разбив 19-ю красную дивизию, вышли на Варшавскую железную дорогу и заняли станцию Струги Белые. Как следствие этих сведений, настроение в частях улучшалось, кроме того, получена была телефонограмма, извещавшая о прибытии обмундирования в количестве 20 000 комплектов, которые должны были быть распределены сначала строевым частям, а затем тылам. К сожалению, этот приказ был лишь частично выполнен. Во всяком случае, многие солдаты получили английское обмундирование и сапоги, так называемые «танки». Раздача обмундирования породила шутку над псковичами. Как известно, псковичи цекают, то есть вместо буквы «ч» говорят «ц». Так вот, их дразнили: «Псковицане цто англицане, только нарецие инаце». Та же телеграмма сообщала о том, что эстонские таможенники чинят нам всякое препятствие, затрудняя пропуск продовольствия и имущества за проволочное заграждение в Нарве.

4 октября нашему отряду в старом составе приказано было перейти в наступление и, заняв деревни Горнешное и Затрубичье, закрепиться на линии деревень Сяберо – Подледье – Завердужье. Сосредоточившись к 10 часам в Пажине, отряд (в авангарде шли даниловцы) двинулся вперед. Сбив заставу у мельницы, начали наступать на Горнешное, откуда мы были встречены пулеметным огнем. Думая, что будет сопротивление, начал налаживать связь с батареей, но в это время справа раздалось «Ура!» – 4-я рота пошла в атаку. Побежали вперед, до деревни было не более полуверсты, по дороге в лесу удалось словить еще нескольких пленных, разбежавшихся после сбития заставы. В деревне стоял кавардак, как это часто бывает непосредственно после атаки: со всех концов сводили и выстраивали пленных, часть роты продолжала преследование, другие люди рыскали по деревне, собирая и растаскивая добычу, которая оказалась богатой: обозные повозки с ящиками советских папирос – накануне происходила раздача табака. Пленных собралось до 70 человек. Все рослые и бодрые на вид ребята, большинство из зеленых, насильно и жестокими мерами согнанные на мобилизацию, многие посидевшие в тюрьмах за дезертирство. Среди них двое офицеров. Один из них, подтянутый и веселый, сдал весь свой взвод целиком, – когда мы подходили, он приказал людям стрелять вправо или влево, но отнюдь не в белых, и действительно, при нашем появлении взвод сложил оружие и выстроился для перехода к нам. Зато другой на вопрос, хочет ли он у нас служить, отвечал, что просит отправить его в тыл, так как чувствует себя нездоровым, на что штабс-капитан

Андреев отозвался: «А разве служба в строю у красных легче нашей строевой службы?»

Собрав людей, двинулись дальше. Деревня Затрубичье была занята без боя, в ней был захвачен каким-то образом отставший от части только что окончивший советские курсы красный офицер. Одновременно с движением даниловцев на Затрубичье 2-й батальон красногорцев двинулся на Сяберо – Подледье и, перерезав дороги, начал вылавливать остатки 163-го полка. После непродолжительной перестрелки красные очистили и деревню Завердужье, сильно укрепленную и обтянутую проволокой, причем фланги этой позиции были обеспечены озером и болотом. По словам немногочисленных пленных, красные отошли только вследствие панического настроения солдат, которые несколько раз порывались очистить окопы, но каждый раз загонялись в них угрозой поставленных у выхода из ходов сообщения пулеметов. Весь путь отступления красных был усеян брошенными подсумками, винтовками, патронами и прочими предметами снаряжения. В результате дня было захвачено около 200 пленных.

Последующие дни провели спокойно, выжидая приказания о дальнейшем наступлении, причем, оторванные от прочих частей, мы и не подозревали, что предположенное наступление имело целью Петроград. 8-го вечером к 10 часам приехал только что произведенный в подполковники Данилов, к этому времени весь отряд был сосредоточен в деревнях Сяберо – Подледье. Около 12 часов Данилов вызвал меня к себе, у него в избе были собраны командир Красногорского полка, а также командиры батальонов Красногорского и Темницкого полков (Темницкий батальон был только что пополнен 2 ротами и переименован в полк). По сосредоточенным лицам присутствующих понял, что приказ, привезенный Даниловым, немаловажен. «Завтра, 9 октября, в 4 часа утра нам приказано перейти в наступление, одновременно с нами двинется и весь наш фронт. Цель нашего движения – занятие Петрограда», – сказал он мне. Ближайшей задачей нашего отряда была очистка от красных деревень Сабицы, Элемно, Витчины. Одновременно полки нашей дивизии должны были наступать с фронта, очищая весь район до Красных Гор, где мы должны с ними соединиться. Для вселения паники в тылу красных войск три роты даниловцев, избегая пункты, занятые красными, лесными тропами должны были идти и занять деревню Поля, где был расположен штаб красной бригады. Этим движением, кроме того, этот отряд перерезал главный путь отступления красных на нашем фронте. Далее все тот же отряд, по выполнении этой задачи, должен был занять деревню Накол – переправу через реку Лугу.

1-я дивизия брала направление на город Лугу, а части 2-й и Ливенской дивизий, форсируя переправы у Сабека и Муравейно, шли на линию Балтийской железной дороги.

По словам Данилова, английский флот обещал свою помощь с моря во время нашей операции, и это утверждение не казалось фантастическим, так как незадолго до этого флот предпринимал операцию против Кронштадта и сильно повредил «Петропавловск» и «Андрея Первозванного». Кроме того, наличие танков обеспечивало, казалось, наш успех при прорыве укрепленной линии перед Гатчиной, после прорыва которой падение Петрограда было неминуемо.

Произведенный за отличие в офицерский чин и награжденный Георгием за взятие батареи еще в Германскую войну, Данилов происходил из зажиточных крестьян Псковской губернии Островского уезда. Недостаток образования у него восполнялся природным умом и выдающейся военной сметкой. Эти качества, при изумительном хладнокровии, смелости и находчивости, делали из него выдающегося военного. Занятие более крупных должностей, связанных в то время с неизбежной политикой, было ему, пожалуй, не под силу, зато он был идеальным строевым начальником. Потерпев насилие со стороны коммунистической власти, которая в его уезде была возглавлена евреем, он ненавидел эту нацию, и пленные евреи неминуемо отправлялись в «отряд Урицкого». Его отряд, вернее, кадр отряда сильно отличался от других частей. Собранный из добровольцев, связанных между собой не только общей борьбой с большевизмом, но и происхождением из одной местности, отряд отличался своими специфическими особенностями. Все ценности, например, отбитые у красных, собирались в общую казну, которую по окончании похода предполагалось разделить между участниками. Богатый полковой обоз 2-го разряда представлял собой настоящий склад всякого добра – тут были и кожи, и железо, и прочие материалы, до запаса гвоздей включительно. Складом заведовал один из пяти братьев Данилова непризывного возраста. Другой брат находился при штабе полка, он с виду ничем не отличался от простого крестьянина, но ходил в мягкой шляпе и с зонтиком, своего младшего брата, но командира полка, он называл не иначе как «господин полковник». В обозе, кроме того, жили поправившиеся от ран, но потерявшие возможность служить в строю чины отряда. Так как их родина была занята красными, их единственным домом был полк. Все последующее наступление сделал с Даниловым, с которым благодаря его трогательному отношению к батарее и ко мне лично у меня сложились чудные отношения. После каждого удачного дела он непременно часть добычи уделял батарее.

Около 4 часов утра, под дождем и в полной темноте, роты начали выстраиваться на дороге. Две роты красногорцев и такое же количество Темницкого полка только что прибыли из запасного полка и еще ни разу не участвовали с нами в боях. Стоя на куче щебня, Данилов их напутствовал в первый бой. В авангарде шел бывший батальон Джаврова (красногорцы), под командой капитана Васильева. Колонна двинулась по узкой песчаной дороге на Сабицу, весь путь был свободен, и лишь в версте от деревни нам пришлось остановиться, так как разведка обнаружила красную заставу. Местность была малоблагоприятная для нас – по обеим сторонам дороги тянулись болота, труднопроходимые и не дающие прикрытия движущейся цепи. Пришлось накопляться поодиночке, но, как только наша цепь закричала «Ура!», красные сложили оружие, сдалось 14 человек. На плечах отступающих красных красногорцы ворвались в деревню и заняли ее без потерь.

После двухчасового отдыха пошли на деревню Элемно. Шедший в авангарде 2-й батальон красногорцев снимал по дороге заставы красных в чухонских хуторах, разбросанных по всей дороге. Я догнал 2-й батальон под самой деревней Элемно у моста через речку того же названия. Здесь, вследствие вырубок, образовалась довольно просторная поляна, на которой я собирался поставить батарею. Позиция была мало удачная, слишком близкая от противника, она простреливалась ружейным огнем, и высокие деревья мешали стрельбе на близкие дистанции, но выхода не было. Действия 2-го батальона развивались медленно. Посланная в обход рота не нашла дороги, могущей вывести ее в тыл красных, болота и лес ограничивали действия узким дефиле по бокам дороги. В ожидании результатов действий вновь посланной роты, подошедший отряд сосредоточился у моста. В это время раздалось «Ура!», и, думая, что это начало атаки, мы бросились вперед, но оказалось, что 2-й батальон атакует лишь последнюю заставу перед деревней. Под сильным огнем противника наши залегли, а люди молодых рот Красногорского полка уткнулись носами в землю и, вероятно закрыв глаза, распластались на земле. Старые солдаты смеялись: «Совсем еще красноармейцы». – «Ничего, – заметил Данилов, – один-другой удачный бой – орлами станут».

С телефонистами начал прокладывать связь и, добравшись до наших цепей, залег у пулемета. Из цепи выносили тело смертельно раненного поручика Хрусталева. Никогда не унывающий, веселый и остроумный, он всегда вносил комический элемент во все переживания походной жизни. После короткой агонии он скончался. Деревня Элемно была обнесена проволокой, и засел в ней какой-то коммунистический отряд, несмотря на обстрел артиллерией и пулеметами, он стойко оборонялся. С батареи мне сообщили грустную весть о ранении младшего фейерверкера Антонова, недавно прибывшего в батарею с сыном. Это был старый солдат, подтянутый и умевший и себя, и других держать в порядке. Я его назначил начальником обоза 1-го разряда, где у меня возились снаряды. Подвозя снаряды на батарею, он был ранен в грудь. Атака деревни в лоб нам была не под силу, оставалось действовать обходом, но для этого местность была весьма неблагоприятная. Но Данилов, боясь за судьбу посланных им на Поля рот, торопил красногорцев, а потому одна рота снова была послана попытаться обойти деревню. В этот момент огонь красных достиг невероятной силы, а затем мгновенно прекратился. По моим наблюдениям казалось, что красные оставили деревню, и действительно, посланная по моему настоянию разведка в деревне противника не обнаружила.

Уже начало смеркаться, когда отряд собрался в деревню. Отдохнув с полчаса, двинулись дальше по дороге, еле намеченной на карте пунктиром, но, по словам жителей, исправленной и расширенной красными. По девственному болотистому лесу эта дорога тянулась до самых Витчин, причем, кроме трех-четырех хуторов, на всем протяжении не было никаких населенных пунктов. В особенно топких местах был сделан настил из стволов, который был чуть шире колеи орудий. Опять на долю батареи выпал тяжелый переход по болотистой дороге. В полной темноте колонна наша вследствие тяжелой дороги и усталости лошадей страшно растянулась; повозки ломались, лошади падали, загромождая дорогу. Остановка одной повозки задерживала всю колонну, так как объехать ее не было возможности – рядом с дорогой начиналась трясина, по которой еле пробирались пешие, лошади же падали, вязли и вследствие утомления не могли больше подняться. Роты шли отдельными кучками, оставляя за собой пулеметные повозки. Так мы миновали два хутора, но останавливаться нельзя было, требовалась немедленная помощь ротам в Полях, с которыми не было никакой связи. Не доходя третьего хутора, разведчики остановились, впереди в лесу был замечен костер и сгрудившиеся вокруг него повозки и люди. Это была ночевка части красного обоза, отставшего от своих. Наконец, насквозь промокшие, мы дотащились до хутора и там остановились, люди падали от усталости. В единственной комнате хутора вповалку заснули, как только засыпают беспредельно утомленные люди. Примостившись с Джавровым под столярным станком, я забылся сном часа на два и проснулся оттого, что нога спавшего на станке Данилова уж очень бесцеремонно задела меня по голове. Данилов проснулся одновременно со мной и поднял людей, чтобы идти дальше. За ночь отряд чуть-чуть подтянулся, но некоторые роты, батарея и обоз заночевали по дороге. Не выспавшись, дрожа мелкой дрожью, как это бывает, когда усталый выходишь на утренний туман, пошел дальше. Наконец добрались до хуторов в полутора верстах от деревни Витчины; находящийся там и бежавший при нашем появлении пост поднял тревогу, и наша разведка была встречена из деревни сильным огнем. Витчина была сильно укреплена несколькими рядами проволоки, и позиция обеспечена с флангов болотами и озером. Пока делали разведку и готовили атаку, прошло несколько часов. По распоряжению Данилова, получившего от штабс-капитана Андреева донесение о занятии Полей, батарея была отправлена туда, так как оттуда дорога на Красные Горы была несравненно лучше. Андреев доносил, что при занятии деревни Поля он захватил комиссара бригады, почти целиком команду связи и 17 телефонов (пять из них Данилов подарил батарее), перевязочный пункт. Командир бригады каким-то образом улизнул. Набег этот произвел на красных огромное впечатление, кроме сопротивления у Элемно и у Волынцев, они спешно отходили по всему фронту дивизии. Измученные ночным трудным переходом красногорцы действовали очень вяло, к счастью, красные очистили деревню без боя, потерявшие между собой связь части их бежали в панике.

Выехав вперед, я вдруг неожиданно встретил генерала Родзянко. На своей свежей породистой лошади он объезжал части и подгонял их. Я ему доложил о наших затруднениях, и мы одно время ехали вместе, и он мне рассказал последние новости. Затем, перепрыгнув через какое-то срубленное дерево (я на своей кляче, конечно, не последовал его примеру), он рысью поехал подгонять другие колонны.

Переночевав в очищенной от красных деревне, мы наутро двинулись дальше. Около деревни Сабы встретил Конную батарею, которая устанавливалась на позицию, готовя атаку Вятского полка на Красные Горы. Эта деревня, так же как и Заозерье на восточном берегу озера, была тоже сильно укреплена, и они составляли последние опорные пункты красных для защиты линии Варшавской железной дороги. После сильнейшего артиллерийского обстрела и одновременной атаки красногорцев на Заозерье и Вятского полка на Красные Горы большевики дрогнули и побежали.

С нашей колонной отсюда уже неотлучно шел и генерал Родзянко, крича и требуя движения вперед. Тут же мой брат сообщил мне, что, по всей вероятности, ему придется, вместе с Темницким полком, согласно плану наступления и после достижения нашими войсками линии Сиверская – Волосово, двигаться на Николаевскую железную дорогу, перехватить ее и мешать подвозу подкреплений красных из Москвы. Но затем это, по-видимому, предположение не было исполнено, и движение дивизии происходило по обеим сторонам Варшавской дороги прямо на Гатчину. Со всех сторон обвиняют Ветренко, что он, желая участвовать во взятии Гатчины, не исполнил это приказание. Многие указывают на этот факт как на одну из причин неудачи нашего наступления на Петербург. Я уже указывал на недисциплинированность как на одну из черт характера Ветренко, но эта черта была свойственна и не ему одному, а была общим для всей армии пороком. Большая доля вины лежит на нашем командовании, которое, перестраивая армию на регулярный порядок, слишком мало обращало внимание на вопрос дисциплины (история с присоединением к моей батарее второго взвода – разительный пример). Кроме того, забывают, что при дивизии неотлучно находился помощник Главнокомандующего генерал Родзянко, на которого вина в неисполнении плана наступления ложится сугубо.

После занятия Красных Гор вятцы были двинуты на Бежаны, но эта важная переправа через Лугу была занята лишь на другой день и не без помощи даниловцев, двинувшихся от Полей на Накол и переправившихся через реку.

12-го числа части дивизии пошли дальше по двум направлениям: даниловцы, вятцы и первый взвод моей батареи, переправившись у Бежан, должны были двигаться на станцию Мшинская, после занятия которой Вятский полк должен был дойти до деревни Лизеры, ведя разведку по линии железной дороги. Волынцы же двинуты были на станцию Преображенка, после занятия которой красногорцы поворачивали на юг с целью занять город Лугу, в случае же нахождения там 1-й дивизии – войти с ней в связь.

Весь день 12-го числа мы провозились на переправе. Из-за небольшого размера парома переправа шла очень медленно – в один раз на нем помещалось не более 4–5 лошадей. Кроме того, даниловцы ждали хлеб, который люди не видели уже три дня. Вообще, подготовка к наступлению была ниже всякой критики. При подготовке к наступлению естественно было бы отдать приказ о заготовке частями запаса продовольствия хотя бы дня на три-четыре. Однако это сделано не было, и полки двинулись в наступление, имея при себе лишь носильный на людях запас, который быстро истощился, подвоз же по непроходимым дорогам и [при] нашем быстром продвижении был совершенно немыслим. А доказательством того, что этот запас можно было сделать, служила батарея, люди которой ни одного дня не сидели без хлеба. Все части, до занятия Гатчины, кормились по большей части от населения, лишь изредка и не полностью получая довольствие из тыла. При стоянии на месте такие временные займы возвращались, но сейчас, вследствие быстрого продвижения, это делать было невозможно.

Уже стемнело, когда мы двинулись. Легкий морозец поверхностно затянул грязь, так что, пока мы шли берегом, дорога была отличная, но зато дальше наше мучение возобновилось, особенно трудны были переправы через речки, как Кемка и другие.

Около часа ночи остановились – надо было дать передохнуть людям и лошадям. Развели костры, и люди легли прямо на землю, я лег тоже. Пошел снег, и, когда встали, все было бело, кроме мест, где лежали люди. Начало чуть-чуть брезжить, когда мы двинулись дальше, оказалось, что пройденная нами дорога была отлична по сравнению с той частью, которую нам предстояло пройти. Широкая просека, по которой мы шли, представляла собой сплошную кашу разбитой и разъезженной грязи. Лошади вязли по колено, повозки останавливались, в орудия приходилось местами впрягать по десять лошадей и с помощью роты солдат протаскивать через особо трудные места. Вскоре увидали брошенную телегу, принадлежащую двум ротам даниловцев, ушедших вперед с задачею перерезать Мшинскую ветку и Варшавскую дорогу. К довершению всех бед, из расспросов проводника выяснили, что наша дорога нас не выведет на станцию Мшинская, а к охотничьему дому в четырех верстах южнее станции.

С только что вернувшимся из госпиталя Жадимеровским, у которого рука хотя и зажила, но оставалась почти парализованной, мы шли во главе батальона с его командиром штабс-капитаном Рождественским. Не дойдя три четверти версты до железной дороги, наши разведчики неожиданно наткнулись на пост красных, которые быстро отступили, но, засев в окопах у охотничьего дома и поддерживаемые огнем бронепоезда, открыли огонь. Красноармейцы упорно оборонялись, для их сбития потребовалась высылка в цепь всех рот. Одновременно с сильным пулеметным огнем бронепоезд открыл огонь из трехдюймового орудия, снаряды которого ложились около вылезающей из грязи батареи. Положение моих пушек было не из приятных – об отходе нечего было и думать, даже остановиться не было возможности, так как орудие могло затянуть в трясину. Мы переглянулись с Даниловым и поняли друг друга. Я приказал взводу продолжать движение вперед, но действовать пушки не могли, так как нас окружал высокий строевой лес. Выслушав доклад Рождественского об отправке в обход 4-й роты, Данилов приказал остальным ротам усилить огонь и готовиться к атаке.

Минуты тянулись для меня часами, где-то на юге слышна была артиллерийская стрельба, я понимал, что мое единственное спасение было присутствие здесь Данилова.

Не успела пешая связь передать приказание Данилова, как слева раскатилось по лесу до обходной роты. «Выдвигайте ваши орудия, – сказал Данилов, – придется обороняться против броневика». Передав приказание батарее, я побежал к железной дороге. Наши цепи подходили к ней. Кто-то крикнул: «Броневик», и все залегли, но тревога оказалась ложной. Я кричал: «Передавайте по цепи: артиллерия, вперед» – и вот из леса шагом показалось орудие, тщетно ездовые нахлестывали измученных лошадей, стараясь перевести их на рысь, кони, качаясь, еле-еле передвигали ноги. Вместе с цепями орудие выехало на полотно и снялось с передка на переезде. Я влез на крышу сторожки: «Прямой наводкой по дыму броневика» – и номера быстро начали наводить орудие. После нескольких моих выстрелов дым зашевелился. «Сюда идет!» – крикнул кто-то испуганно, но дым не приближался, а удалялся. «Уходит! – уже радостно кричали солдаты. – Даешь Петроград!» Пехота помогала нам, подносили снаряды, и одна за другой наши гранаты летели к красным. Как мне рассказывал начальник станции Мшинская, красные были уверены, что у нас появился бронепоезд, так как, зная состояние дороги, никак не могли поверить, чтобы артиллерия подошла со стороны Бежан.

Выслав связь навстречу идущим от Преображенской волынцам, мы прямо по полотну двинулись к Мшинской. К несчастью, высланные в глубокий обход роты даниловцев не попали вовремя, не взорвали полотна, и красный броневик успел удрать. Включившись в сеть телефона, начали подслушивать разговоры красных: выяснили, что приказано спешно эвакуировать все станции; комиссары жаловались на отсутствие связи и неустойчивость красноармейских частей. Единственными надежными были коммунистические части и отряд еврея Кроля, который был против нас и которого чуть не захватили при его отходе от Мшинской. Почти все взятые нами в этот день пленные были расстреляны, правда, большинство были евреи или рабочие, мало внушающие к себе доверие. Расстрелы у Данилова происходили быстро и безболезненно для жертвы. Обыкновенно приговоренному и не говорили, с каким намерением его отводят в сторону, а выражение «отправить в штаб Урицкого» было им неизвестно. Отойдя несколько шагов, он получал 3 пули в спину и неожиданно для себя отправлялся на тот свет. Обыкновенно части предпочитали производить расстрелы тут же на месте. Выясненный опросом свидетелей коммунист расстреливался немедленно. В этом сказывалось чувство озлобления, которое все больше росло и с усилением террора большевиков укреплялось во всех антикоммунистических элементах. Расстрел коммуниста – была месть за тех, кто был зверски замучен и казнен его единомышленниками. Как мог иначе рассуждать и поступать крестьянин, разоренный красными и семья которого часто целиком перебита или рассеяна. Припоминаю разговор, слышанный при вступлении наших войск в только что занятую деревню. «Где отец?» – спрашивает солдат-белогвардеец у остававшихся при красных стариков. «Расстрелян». – «А брат?» – «Тоже». – «Жена где?» – «Вместе с матерью в Лугу увезена, говорили, тоже расстреляны». Молчание. «Ну а дом?» – «Сам увидишь». Дом был сожжен. Что делать такому человеку, как не мстить. В батарее брата был солдат по фамилии Гран, брат которого, большевик, выдал отца и родного брата коммунистам. У этого Грана было одно желание, как можно больше уничтожить красных, и действительно, он не пропускал ни одного расстрела и постепенно зверел. Раз, осенью, порученного ему для отвода в штаб коммуниста он за шею петлей привязал к седлу и три версты волочил по пахоте своего врага. Интеллигентные люди поначалу сдерживались, но вскоре, под влиянием обстановки, взгляд на ценность чужой жизни менялся, и убеждение, что «одним коммунистом меньше – свободнее на свете жить» заставляло разрешать вопрос в сторону расстрела. Да, по правде сказать, как может относиться человек к людям, единомышленники которых расстреляли всю семью. Кроме того, еще одно обстоятельство заставляло расстреливать в частях – это была известная нам мягкость тыловых учреждений, которые, в погоне за высшей справедливостью, миловали заведомых преступников. Примером может служить дело пособников Балаховича, дело которых рассматривалось без конца, пока они все [не] удрали в Эстонию. В результате все сроки, когда их казнь могла произвести впечатление, были упущены, и, кроме Стоякина, убитого «при попытке бежать», никто из них не пострадал. Эта бюрократическая формалистика и влияние на эти дела властелинов тыла, «общественных деятелей», заставляла прибегать к симуляции попытки бежать или расстрелу тут же на месте. Наравне с коммунистами, нерасположением солдат пользовались евреи. Хотя в армии и были случаи службы евреев добровольцами, но случаи эти были крайне редки, я лично знаю лишь один. За кровавые дела своих соплеменников Троцкого, Зиновьева и комиссаров при карательных отрядах платились изредка попадавшиеся среди пленных евреи. Особенно их не любил Данилов. Под Мшинской против нас действовал еврейский отряд Кроля, и среди пленных были евреи. «Русский?» – спрашивает Данилов. «Русский». – «Какой губернии?» – «Гомельской» (?) – «А ну-ка, перекрестись». Молчание. «Уж я сознаюсь вам, вашеблагородие, я жид». – «Ну, ступай. К Урицкому», – тихо прибавляет он, обращаясь к конвойному.

Одновременно с занятием Мшинской, волынцы заняли Преображенскую, после чего красногорцы дошли до города Луги, который заняли почти без боя и передали его частям 1-й дивизии. Этим заканчивался период боев, выведших нас из глухих лесов Гдовского уезда на подступы к С.-Петербургу. Началась последняя фаза боев нашей армии с захватившими нашу родину коммунистами.

* * *

Наконец мы выбрались из болот, лесов и трясин, наконец прекратились мучения наших лошадей и люди смогут больше не месить грязь по колено, наконец наше наступление будет разворачиваться по шоссе. Хотя в каждом мускуле чувствовалась усталость, дух был бодр, и порыв наш не ослабевал. Еще предстоял прорыв укрепленной полосы перед Гатчиной, построение которой было начато еще во время войны с Германией и которая руками согнанного большевиками населения заканчивалась в 1918 году, когда ожидалось наступление германской армии на Петроград. Уверенность в занятии бывшей столицы Российской империи росла с каждым нашим успехом. Мои офицеры спрашивали меня, будут ли даваться отпуска после вступления в город, у каждого были или родные, или друзья, которых надо было посетить. Я предложил им жребием установить очередь. У меня лично не было полной уверенности в конечном нашем успехе, но я об этом, конечно, молчал. Необеспеченность нашего правого фланга и тыла частей, наступающих на город в северо-восточном направлении, была очевидна. Наше наступление было больше похоже на набег, чем на продуманное наступление. Но все же я верил, что Господь Бог даст мне и моей жене радость найти нашу семью и освободить ее из-под власти коммунистов.

Приказ по дивизии от 13 октября начинался так: «Противник в беспорядке отходит по всему фронту при малейшем нашем натиске. Лужская группа красных отходит на Новгород. Части 2-й красной дивизии отходят на Гатчину…» Волосово уже было занято нашей 2-й дивизией. Чтобы в полной мере развить наш успех, приказывалось: 12-му Темницкому полку, 1-й сотне ударной танковой сотни (личная пешая сотня генерала Родзянко, под командой ротмистра Арчаулова), 1-й легкой батарее (2 орудия) выступить в 5 часов утра и к вечеру 14 октября дойти до линии Рождественно – Сиверская. Главным силам: 11-му Вятскому, 53-му Волынскому, Конной батарее, Тяжелой батарее, взводу Легкой батареи и 1-му батальону Красногорского полка к вечеру того же дня дойти до линии Порушино – Торезево – Остров. Арьергард – красногорцы. Как видно, никакого намека на движение в направлении Николаевской железной дороги, вся колонна была повернута на север, передав город Лугу 1-й дивизии.

Но вследствие крайней усталости, мы опоздали с выступлением. Все же люди полков слегка подкормились запасами, захваченными на Мшинской. Прибыв в Сирочкино в штаб Вятского полка, застал там обычную для него картину: помощник командира полка подполковник Худков²³¹ играл в карты с одним из чинов штаба, в шутливо-насмешливой форме беседуя с командиром полка полковником Бушманом²³². На все мои расспросы об обстановке ничего не добился, Бушман мог мне лишь указать, что противник занимает деревню Ящеру, а роты вятцев «пытаются» наступать на деревню. «Попытки» эти начались с утра, но Бушман, привыкший к крайне «осторожным» действиям полка, не удивлялся тому, что эти попытки не давали еще никаких результатов. Не добившись ничего путного от Бушмана, выехал вперед, поставив батарею на позицию. Вправо и влево от шоссе тянулись болота, поэтому орудия были поставлены на обочине дороги. Скоро отыскал цепь Вятского полка и обнаружил заставу красных, которую батарее удалось сбить, но вятцы – не волынцы и вперед не двигались. Наконец я увидал на шоссе двигающуюся с тыла кучку людей, это были разведчики Волынского полка, которые, понукаемые Родзянко, подходили к цепям вятцев, за ними с песнями шел весь полк. Объяснив обстановку, я попросил офицера-разведчика своим продвижением подбодрить вятцев. С полверсты шли без сопротивления, прошли лес, из которого я выбил заставу, но, подходя к деревне, мы были встречены сильным огнем, но вскоре он прекратился, когда атакованные со стороны стеклянного завода красные бежали. В деревне началась полная неразбериха, вместо того чтобы преследовать противника, часть пулеметов начала обстреливать воображаемого противника, солдаты без руководства бродили по деревне, случайные офицеры не распоряжались, а почему-то обращались ко мне за приказаниями. Начали появляться пленные, которыми и занялись солдаты. Чтобы прекратить грабеж, пришлось пустить в ход нагайку – орудие, приобретающее свое старое значение в обстановке боя. Вдруг кто-то крикнул, что в северной окраине деревни задержалось 300 красноармейцев, немедленно все поджали хвосты. Но в это время колонна главных сил, снова построившись, начала втягиваться в деревню. Вперед вышла рота волынцев и бегом двинулась вперед, изредка останавливаясь и поливая огнем скрывающихся в опушке леса красных. Миновав почтовый двор, волынцы развернулись и цепью повели наступление на деревню Покровку, которая оказалась не занятой. Огонь красных все же не прекращался, так как часть их засела в господском доме вправо от дороги, так что, когда мой взвод вышел из деревни Ящеры, по нем был оттуда открыт пулеметный огонь. Благодаря распорядительности Квятковского, который, невзирая на огонь, снялся с передков и открыл огонь, красные были принуждены отойти.

Вскоре в Покровку подъехал генерал Родзянко и штаб дивизии. Приказано было немедленно продолжать движение вперед: даниловцы, с личной сотней и моим взводом, по шоссе, волынцы с Конной батареей вдоль железной дороги. Тронулись дальше. Генерал Родзянко с находящимся при нем полковником Рыльским шел с нами. В длиннополой кавалерийской шинели, в сапогах «танках» (солдаты так называли тяжеловесные английские сапоги), Родзянко, не обращая внимание на стрельбу, пер вперед, пока не натыкался на нашу разведку, и тогда начинал ругаться, что медленно идут. Весьма общительный и очень мало дисциплинированный вольноопределяющийся моей батареи Никифораки (я о нем упоминал в первом моем очерке) неоднократно обращался непосредственно к помощнику Главнокомандующего для разъяснения своих политических сомнений. «Ваше превосходительство, – вдруг подлетал Никифораки к генералу Родзянко, – ведь вы не пустите в Петроград всю эту сволочь!» – «Какую сволочь?» – недоумевал генерал. «Да наше правительство». Чуждый тонкой политике Родзянко искренне высказывал свой взгляд на дело. «Конечно, не пущу», – успокаивал он Никифораки.

В это время уверенность в падении Петрограда была общая. Лишь один Данилов продолжал твердить, что взятие этого города никакой пользы нам не принесет, считая, что годного пополнения мы там не получим, а навяжем себе на шею голодное и извращенное городское население. Его заветной мечтой был поход на Псковскую и Новгородскую губернии, население которых нам, безусловно, сочувствует. Такой поход сильно бы пополнил ряды нашей армии, которую он считал недостаточно многочисленной для взятой на себя задачи. Но пока что наше движение совершалось настолько легко, что даже создавалось опасение, что солдаты, привыкнув к легким победам, не окажутся достаточно стойкими в ожидаемых боях у Гатчины. По расчету движения, мы не позже как 16-го должны были подойти к оборонительной линии у Суйды, в 8 верстах от Гатчины.

Уже совсем стемнело, когда мы заняли деревню Андреевку, где и заночевали. В 6 часов утра 15-го выступили дальше, и деревни Кузнецово, Порушино и село Рождественское занимались нами после коротких перестрелок. Захватывали пленных, голодные, они набрасывались на хлеб, проклиная коммунистов. Растерянность у противника чувствовалась и проявлялась с каждым днем все больше – все чаще попадались в наши руки отсталые части обозов и т. д. Главной причиной их паники была быстрота нашего продвижения – Родзянко был прав, когда подгонял нас. Ночлег был назначен в деревне Сиворицы, до которой от Преображенского оставалось 12 верст. Характер населения сильно изменился, все больше чувствовалась близость Петербурга. Дачники из буржуев со слезами на глазах встречали наши отряды, и женщины крестили и благословляли нас. На ходу мы давали детям белого хлеба. Весь вид их говорил о страшных голодовках, которые им пришлось пережить.

С известием о занятии Волосова я начал разрешать отпуска уроженцам Петергофского уезда. Большинство из них уже получали сведения о преследовании их семей, арестах, отбирании скота, а потому, уходя домой, они захватывали с собой винтовки, чтобы на месте расправиться со своими врагами. Я поощрял такие настроения, думая хоть озлоблением пробудить в этом инертном народе волю к борьбе.

От Рождественского пошел с авангардом личной сотни генерала Родзянко. Непривычные к таким переходам люди сотни еле шли, но благодаря присутствию Родзянко, который неутомимо шел с авангардом, мы двигались безостановочно вперед.

Минуя Выру, Кривое Колено, мы вскоре подошли версты на три к Сиворицам. Тут нам удалось изловить местного деревенского милиционера, с красной звездой на фуражке и на груди, он, по-видимому, совершенно не ожидал нашего появления. По его словам, деревня и рядом с ней сумасшедший дом, помещающийся в усадьбе того же названия, были сильно заняты красными, были там и курсанты. Уже в полную темноту подошли к деревне, в ней было тихо, вправо ярко блистал электрическими огнями 3-этажный дом умалишенных, судя по огням, число построек было значительное. Устроили небольшое совещание с командиром сотни ротмистром Арчауловым. Вследствие болезни своего младшего офицера, он оставался в сотне один, наличие же охраны в усадьбе заставляло произвести атаку на деревню и усадьбу одновременно. Решили, что я возьму 12 человек сотни и пойду на господский двор, а Арчаулов с 30 стрелками будет атаковать деревню. Хозяин ближайшего хутора был у меня проводником. По дороге, не останавливаясь, разъяснил людям нашу задачу. Желая использовать неожиданность нашего нападения, я им приказал не увлекаться бесцельной стрельбой, а, дав два выдержанных залпа, бросаться на ура. Но люди меня не знали, не знал и я их, а потому я волновался.

Пройдя около 2 верст по непролазной грязи, начали подходить к усадьбе. «Здесь, – говорил проводник, указывая на постройки, – живут рабочие, там начинаются павильоны для больных и персонала». – «Сколько их?» – «Около десяти. А там вон главное здание, трехэтажное, вправо электрическая станция, потом контора, канцелярия, конюшни и сараи около скотного двора. Сегодня было приказано начать эвакуацию зерна. Подводы согнали во двор». «С чего начать?» – думал я, пока подтягивались люди. Я решил, что единственно, где может быть охрана, это на электрической станции и в главных зданиях, вряд ли красные стали бы оборонять умалишенных. Кроме того, ввиду малочисленности людей, решил держать их всех вместе, не выставляя постов. Подошел к электрической станции, когда я вошел, рабочие на мой окрик подняли руки, тут охраны не оказалось. Взяв одного рабочего как проводника и заложника, пошли дальше. Рабочий мне сообщил, что комиссар уехал сегодня утром, узнав о нашем приближении, охрана же есть только у телефона в здании конторы. Туда мы и направились. Перед домом, бывшим господским (имение будто бы раньше принадлежало Львовым), расстилался большой круг, на котором были видны следы клумб. Несколько ступеней подъезда были ярко освещены. Ничего не подозревавшие красноармейцы охраны не сразу сообразили, в чем дело, когда я вошел в просторную переднюю, из которой в этаж поднималась широкая лестница. Выставив на крыльце пост, которому было приказано останавливать и временно задерживать всех проходящих, начал осмотр дома. Кроме доктора и персонала, состоящего главным образом из евреек, никого подозрительного здесь не было. По сытым лицам кудрявых «сестричек» было видно, что персонал мало страдал от голода. Комиссар действительно уехал в тот день утром. Продолжая обход помещений, дошли до усадебных построек, в темноте можно было различить крестьянские повозки, собранные здесь для эвакуации запасов зерна и фуража совхоза. Захватив для батареи 7 лошадей из местной конюшни, двинулся в обратный путь. Идти на деревню я не решился, боясь столкнуться с людьми Арчаулова, а пошел обратно на шоссе. Там встретил Родзянко, которому доложил о результатах моей экспедиции, и быстро поехал дальше, чтобы занять бивак для батареи.

За это время Арчаулов, сняв сторожевое охранение красных, без выстрела ворвался в деревню и очистил ее от противника. Так он доложил Родзянко, но очистка была относительная, красные частью разбежались, но частью еще оставались в деревне. Несмотря на это, наши части, усталые и голодные, спешно располагались на квартиры. При этом происходили забавные сценки. Жадимеровский, идя от взвода в офицерский дом, встретил пять человек с винтовками: «Какого полка?» – «Первого запасного», – отвечают они. «Какого первого запасного?» – «А красного, из Петергофа пришли». – «Что вы тут делаете?» – «Сдаваться идем». – «Идите туда, в том доме штаб». Других просто гнали прочь: «Да идите вы к черту, куда вас девать, идите в штаб!» Красные шли покорно сдаваться в белый штаб.

16-го утром было предположено атаковать укрепленную позицию, которая в этом месте проходила в полутора верстах от Сивориц. Когда накануне вечером я вошел в отведенный офицерам дом, еще не все спали, и Лион мне указал на кушетку, покрытую простыней и приготовленную хозяйкой для меня. Я заснул как убитый, и только проснувшись на другое утро, заметил, что ложе мое пахнет какой-то кислятиной. Во время утреннего чая разговорился с хозяйкой, и она мне со слезами рассказала, что на этой кушетке недавно умер ее единственный сын от тифа. Через несколько дней это на мне и сказалось.

Ожидая выступления пехоты, мы выбрали позицию для всей батареи, так как накануне ко мне присоединился, вернувшись из Луги, мой 2-й взвод. Я стоял на шоссе и изучал расположенные по гребню окопы и считал ряды проволоки, позиция была, по-видимому, серьезно подготовлена. В это время мы увидали спускавшиеся с бугра крестьянские повозки, они возвращались домой из Гатчины, мужики сообщили нам, что окопы не заняты красными. Оказалось, что еще ночью волынцы заняли село Воскресенское на шоссе Сиверская – Гатчина. Таким образом, великолепно укрепленная позиция у Гатчины была сдана без боя, и двери к Петрограду были открыты для нас.

Все же мы двинулись дальше с большим опозданием, люди были сильно утомлены. Через три версты мы наконец увидели Гатчину и одновременно заметили дымки поездов, уходящих в сторону Петрограда и Тосно со станции Гатчино-Варшавская. Прибавили ходу, и батарея, запряженная свежими лошадьми, покатила на рысях по шоссе. Орудия поочередно перекатами снимались с передков и обстреливали уходящие поезда, другие же, перегоняя друг друга, опережали стреляющее. Таким образом, подошли к городу на две версты, дальше надо было быть осторожными, так как появился красный броневик. Все же благодаря панике и частичному разрушению полотна красные оставили на станции пять паровозов и порядочное количество вагонов. Даниловцы заняли деревню Колпаны и приостановились. Город был занят немногочисленными курсантами и 1-м запасным красным полком. В это время слева к нам подошли разведчики Семеновского полка во главе с Навроцким, который через несколько дней был убит под Царским Селом. Левее нас на Гатчину шел Семеновский полк.

Почти одновременно на автомобиле подъехал Родзянко и приказал двигаться вперед. «Что вы ждете, – кричал он, – опять будете в темноту занимать город, надо идти вперед!» Выслали разведку и двинулись дальше. Короткие осенние сумерки уже наступали, когда мы подошли к полотну железной дороги. Подбадриваемые Родзянко, части шли одна за другой и начали втягиваться в город. Шли с песнями. Красивый тенор в личной сотне Арчаулова затянул: «Взвейтесь, соколы, орлами…», даниловцы запели: «Во ку-, во кузнице…», а мой неугомонный Никифораки выводил: «То не тучки, тучки понависли, на поле пал туман, скажи, о чем задумался, скажи нам, Гершельман…» Меся большими шагами грязь, под дождем с головной ротой шел Родзянко. Неожиданно из канавы, из-под самых ног его раздался выстрел, несколько человек бросились туда и извлекли дрожащего от страха красноармейца, который сообщил, что в доме сидят двое курсантов. «За мной!» – крикнул Арчаулов и ринулся в дом, вскоре оттуда с криком и бранью извлекли еще двоих людей.

В этот момент из темноты вынырнул командир 4-й роты, бывшей в разведке. «Тише, ради бога, тише, – шепотом молил он, – наткнулся на курсантов, сейчас их атакую. Не дай бог, огонь откроют – всю колонну перекосят». А ничего не подозревающие полки продолжали с песнями втягиваться в Гатчину. Впереди пылал пожар, говорили, что это горело собрание Кирасирского Ея Величества полка, где помещался совет собачьих депутатов. На пролетке подъехал Данилов. Ко всей этой неразберихе – тьма осенней ночи и мелкий нудный дождь. Поставив трех разведчиков в ближайший двор и видя, что очищение города от противника может затянуться, я приказал батарее отойти немного назад и встать на ночлег в деревне Копаны. Ночевать с пушками в незнакомом и еще не вполне занятом городе мне не улыбалось.

Зашел в дом, где временно поместились Родзянко, Рыльский и Данилов. Скоро раздалось «Ура!» 4-й роты, которая штыками рассеяла курсантов, не успевших приготовиться к обороне. Хозяйка дома тщетно хотела нас соблазнить испеченными ею из картофельной шелухи лепешками и чаем, настоенным на тут же на стене сушившейся траве; пара бледных детей сидела на скамье и с испугом прислушивалась к ружейным выстрелам. Рядом в избе Никифораки попал в объятия какой-то старухи, которая при виде его погон непременно хотела его поцеловать.

Одно за другим приходили донесения о постепенном очищении города. Входит доброволец и докладывает: «Почти уже доехал до вашего дома, как встретил человек сорок, кричу «Кто идет?» – но и офицеры. В бедных окрестностях Петербурга было мало что грабить, но когда мы покидали Гатчину, упорно ходили слухи про одного штабного офицера, который будто бы увез ценности из местного дворца. У себя в батарее я всячески боролся с грабежом и должен сказать, что мои люди в этом отношении держали себя прилично.

На другой день с утра 2-й взвод выступил с Вятским полком. Согласно вечерней сводке, противник начал оказывать сопротивление, и огонь его броневиков наносил сильный урон не только пехоте, но и нашим батареям. 18-го выступили из Гатчины в направлении на Павловск даниловцы, волынцы и Конная батарея. Красногорцы с моим 1-м взводом двинулись по Тоснинской ветке с целью захватить Тосно и Вырицу и прикрыть наш правый фланг. 4-я рота красногорцев дошла до Вырицы, где захватила два воинских эшелона (около 300 человек), при этом один из них был вызван с соседней станции по телефону. Там же был пленен и пассажирский состав. Благодаря помощи местного населения, красногорцы успешно удерживали свой район. Партизанскими набегами они уничтожали отдельные отряды красных, не давая им сосредоточиться. В то же время 1-й батальон красногорцев продолжал свое продвижение, но дошли они лишь до станции Владимирская, так как у Лисина уже сосредотачивались московские курсанты. Все же благодаря болотистой местности им удалось там удержаться, успешно отражая все атаки красных. За время стояния у Вырицы 2-й батальон сильно разросся, благодаря постоянному притоку добровольцев, кроме того, на лесных и торфяных разработках скрывалось несколько офицеров. В отличие от этой лесистой и болотистой местности окрестности около Петербурга не давали никаких преимуществ.

При наступлении волынцев, даниловцев и вятцев на Павловск, они особенно упорное сопротивление встретили у Царской Славянки. Прибывшие из Петрограда свежие коммунистические и курсантские части не только оборонялись, но и пытались переходить в наступление и яростные атаки. Находившийся на северной оконечности деревни Царская Славянка дворец несколько раз переходил из рук в руки. Верхами, комиссары револьверами и нагайками подгоняли цепи и как звери лезли на наши части. Но все же они успеха не имели благодаря отсутствию у них артиллерии и кипучей энергии Ветренко, который вместе с Даниловым лично водил цепи в атаку. Для поднятия духа нашей пехоты пришлось орудия 2-го взвода выкатывать прямо в цепи и тащить их непосредственно за продвигающейся пехотой. После первых же боев сказался недостаток снарядов, так, например, у Царской Славянки мой 2-й взвод выезжал на открытую позицию, имея всего-навсего 8 снарядов. Счастье, что красные не выдержали меткого огня взвода и отошли. Вспоминая этот бой, Ветренко говорил Лиону: «Помните, как я ваши пушки вместо пулеметов за цепью тащил!»

Командиры моих взводов слали мне отчаянные донесения с просьбой выслать им поскорее снаряды, но на все мои требования из склада отвечали, что снарядов нет. Говорили, что на днях будет готов мост в Ямбурге, и тогда все будет. Но в отсутствии снарядов был виноват не только мост, который наши инженеры, за отсутствием материала, достроили лишь к моменту начала отступления нашей армии. Вина в недостатке снарядов лежала целиком на нашем гнилом и неустроенном тыле. Мне передавали, что наш тыл начал готовиться к наступлению лишь тогда, когда наши части, сломив сопротивление красных, перешли Лугу и подходили к Гатчине. Когда части требовали боевое снаряжение и продукты, оказалось, что ничего не было подготовлено, что все надо было еще собирать, а тут еще этот мост, который никак не могли починить. Все же, еще не истощенные наши части продолжали сламливать теперь уже серьезное сопротивление красных и шаг за шагом продвигались вперед. 21-го было занято Царское Село Талабским полком, и одновременно наша дивизия заняла Павловск.

Температура у меня подкатывалась к 40 градусам, но никто не догадывался, что у меня тиф, а потому меня пичкали жаропонижающими, которые, конечно, не могли сбить жар. Совершенно неожиданно в Гатчину со своим санитарным отрядом приехала жена. Я не мог встать, а в то же время, после занятия Царского, являлась возможность снестись с нашей семьей. В свое время мы имели через Финляндию сообщение, что старшая сестра жены вместе с нашей дочерью Иринкой из Киева перебрались в Петроград и жили в Царском. Туда на извозчике был послан Званцов. Он вернулся с грустным известием, что сестра жены с нашей дочерью за три дня до занятия нашими войсками Царского Села вернулась к матери в Петроград.

Продвижение наших войск становилось все затруднительнее, и не столько из-за растущего сопротивления красных, сколько из-за отсутствия снарядов на батареях и патронов в ротах. Так, после занятия Павловска и закрепления севернее его, батальон волынцев был двинут на Колпино, занятие которого давало нам в руки Николаевскую железную дорогу. Одновременно взрыв моста на Ижоре лишал бы красных возможности подвозить подкрепления из Москвы. Но, под ой-дя почти вплотную к Колпину, волынцы были принуждены отойти, так как расстреляли все свои патроны, а подвоза не было. Оставалось им лишь издали любоваться, как один за другим красные эшелоны подходили из Москвы, все более и более увеличивая перевес красных сил на нашем фронте.

Одновременно с перебросками из Москвы, красные подвозили части с Карельского перешейка и с Северного фронта. Конечно, наступление незначительного отряда ингерманландцев под командой полковника Эльвенгрена на Токсово не могло создать серьезной угрозы Петрограду с севера, а поэтому для ликвидации нашей группы красные не побоялись обнажить все фронты на севере. До сих пор остается загадкой, почему генерал Юденич поскупился уступкой Карелии добиться активного участия Финляндии в нашем наступлении на Петроград. Из достоверных источников знаю, что при более удачном ведении переговоров это было бы возможно. В таких случаях надо идти на все, лишь бы главная цель была достигнута.

Итак, красные сосредотачивали все большее и большее количество войск против нас, число их дошло до 53 тысяч. Вместе с тем, за неимением достаточного количества технических средств для борьбы с их броневиками, без снарядов и патронов, наши части были принуждены остановиться, а одновременно с нашей остановкой инициатива действий перешла в руки противника. Поэтому весь последующий период боев под Петроградом свелся для нас к отражению наступательных действий красных. И повторилось то, что было уже раз во время нашего весеннего наступления: не имея резервов, нам для ликвидации наступательных успехов красных приходилось снимать части с фронта. Но как снять уже введенные в бой части, чем их заменить при больших потерях последних дней?

Первый удар красных был направлен на наш левый фланг, который, собственно говоря, из-за наличия Красной Горки висел в воздухе. Наши броневики в этом направлении доходили до Лигово и захватили даже трамвай городской железной дороги, но фактически левый фланг наш опирался на Ропшу. К счастью, эстонские части, не принимавшие до этого времени участия в нашем наступлении, наконец двинулись. Энергичной атакой они опрокинули обходную колонну красных, опиравшуюся на Петергоф – Красную Горку и двигающуюся на Гостилицы – Кипень. Большевики временно отказались от своего плана, а эстонцы, продолжая свое наступление, окружили полукольцом форт Красной Горки.

Наши атаки под Царским продолжались, и к вечеру 23-го 2-я дивизия начала угрожать Пулкову, но в это время Вятский полк, не вы держав атаки красных на линию Павловского парка, бежал в направлении на Царское Село, создавая панику в тылу наступающих частей 2-й дивизии. Как следствие этого прорыва, Павловск и Царское были нами очищены, и, несмотря на поддержку прибывших танков, наши части не смогли восстановить положение.

Контратаки красных усиливаются благодаря вновь прибывшим к ним частям. Нами оставляется Красное Село, и мы были принуждены отойти ближе к Гатчине, сначала к Онтолово, а затем на линию Петелево – Верево – Н. Бугор – станция Владимирская. К этому времени для укрепления нашего фронта и для создания маневренной группы из-под Луги была вызвана 1-я дивизия. Для ликвидации же нового обходного движения нашего левого фланга красными с фронта снимаются Талабский и Семеновский полки, которые вместе с конноегерями и Конным полком Булак-Балаховича²³³ (Юзика) успешно ликвидируют обходное движение и в результате нескольких дней боев заставляют красных отойти почти к самому Красному Селу. Одновременно с обходным движением нашего левого фланга, красные продолжают упорные атаки по всему фронту. Позиции по несколько раз в день переходят из рук в руки. Несмотря на подход 1-й дивизии, отсутствие резервов продолжает чувствоваться, поэтому штаб решается вызвать одну бригаду 4-й дивизии, заменившей около Луги места 1-й. Таким образом, укрепляя одно место фронта, мы ослабляем другое. При перевесе сил противника это не могло не сыграть роковую роль в исходе нашей операции. Действительно, с приходом подкреплений (к 30 октября) мы утвердились, но зато наш правый фланг, имеющий особое значение, принимая во внимание, что вся наша операция носила характер флангового марша, сделался крайне слабым. Достаточно сказать, что на всем протяжении от Чудского озера до правого фланга нашей группы у Вырицы стояло всего-навсего: Отдельная бригада, Запасный полк 2-го корпуса и одна бригада 4-й дивизии. При таком положении всякое движение красных от Пскова, или от Струг Белых, или из района Луги выходило в тыл группы, стоящей на подступах к Петрограду.

К 23 октября я настолько оправился, что смог встать, но сильная слабость мешала мне сразу вернуться на батарею. Пошел в штаб 1-го корпуса, который помещался в здании гимназии. Все работающие там офицеры не спали несколько ночей, бледный и измученный Неведомский, к которому я зашел, сильно осунулся за это время и на мой вопрос: «Как дела?» – отвечал: «Не выгребаем!» – и перечислил все трудности работы: неналаженность тыла, который не смог вовремя поправить мост через Лугу, из-за этого отсутствие подвоза боевого снаряжения войскам, не говоря уже о населении Гатчины, которое ничего не получало уже несколько дней. В только что начавшей издаваться в Гатчине приехавшим с юга бывшим атаманом Войска Донского Красновым газете «Приневский Край» Куприн советовал жителям затянуть еще на одну дырочку свои кушаки и вооружиться терпением. Но жители уже давно только этим и занимались, что постепенно все больше и больше затягивали свой кушачок. Для многих долгожданные белые войска не принесли с собой ожидаемого хлеба, уверенности же в своей безопасности тоже не было. Всякое колебание фронта немедленно становилось известным в городе, часто сея панику среди населения. Особенно печальна была картина, когда через город бесконечной вереницей потянулись обозы беженцев из оставляемых нами Царского и Павловска. Лишь под самый конец нашего пребывания в Гатчине американским Красным Крестом было налажено питание детей. «А где же английский обещанный флот?» – допрашивал я Неведомского, он лишь махнул рукой. Англичане снова, и не в первый раз, оказались изменниками, вполне сознательно посылая на истребление своих недавних союзников. Неудача нашего «набега» на Петроград становилась ясной, главной причиной того, что мы не «выгребали», было отсутствие резервов, которые мы могли бы противопоставить напирающим лавинам красных. А откуда было взять эти резервы?

В местном соборе шла служба, после которой священник сказал «нейтральную» проповедь, чувствовалось, что люди, не могущие с нами уйти, боялись открыто выражать свои чувства. В церковной ограде виднелись две свежие могилы, украшенные белыми цветами. На одном из крестов значилось имя убитого под Царским Навроцкого. Рядом с ним безымянная могила графа Павла Шувалова, убитого в рядах Талабского полка там же. Я его помнил студентом в Петербурге, в первое время эмиграции он сразу начал работу по созданию антибольшевистского фронта. Сознание, что эти жертвы напрасны, что эти люди погибли зря, меня грустно настроило. По улицам заметно было оживление, присущее всякому месту, где сосредоточивался тыл армии. Кроме возникшего управления генерал-губернатора (генерал Глазенап), местного комендантского управления, в Гатчине оказалась неизвестно для чего созданная «комиссия по сбору трофеев» (генерал князь Оболенский²³⁴) и другие организации, роль которых мне была вовсе неясна. Такие учреждения были прямо вредны, давая возможность нежелающим сражаться – отсиживаться в тылу. Количество лиц, прибывших «на фронт» со специальной целью участвовать в нашем победоносном шествии на Петроград, было настолько велико, что конвойная рота штаба была вся в разгоне по всевозможным почетным караулам и постам. Все это дало возможность эстонским и красным газетам издевательски объяснять наши неудачи присутствием 53 генералов в армии, насчитывающей 20 тысяч штыков.

25 октября выехал на 2-й взвод батареи, расположенный у деревни Малое Руссолово, наши части тогда только что отошли от Царской Славянки и стали на позиции перед Гатчиной. Пренеприятное ощущение въезжать в сферу огня без определенного дела и когда не знаешь обстановки. Большинство наших батарей поддерживало редкий огонь, противник отвечал тем же. Свернув от Романовки с Царскосельского шоссе на Павловское, въехал в деревню Горки, где встретил Данилова, наблюдающего за постройкой моста через Ижору у Большого Руссолова. «Для ваших пушек мост строю», – сказал он мне. «Благодарю, господин полковник, мост здесь совершенно необходим. Если противник займет Новые Бугры, и мои пушки, и пехота будут отрезаны и могут быть загнаны в воду». Расспросив его о положении на фронте и состоянии полков, узнал мало утешительного. Хотя новая позиция очень удачна, но зато количество штыков сильно поубавилось, особенно большие потери у волынцев из-за отсутствия снарядов и патронов, полки сильно потерпели от броневиков. «Хотел, забрав одну из своих рот, идти в Гатчину наводить порядок в тылу, – продолжал Данилов, – и заодно повесить Сулковского за нераспорядительность, из-за которой мы потеряли столько людей». В кратких словах он мне рассказывал о боях под Царским, о геройских и неравных схватках на подступах к Петрограду, стоивших столько лучших жизней. Он мне говорил, что на одном из совещаний кто-то ругал артиллерию за слабую борьбу с броневиками, но представители 3-й дивизии заявили, что своими батареями они вполне довольны. Данилов еще раз мне пересказал о действиях Лиона под Царской Славянкой, о сбитии Жадимеровским прямой наводкой пулеметов красных и о лихом поединке орудия Конной батареи с красным броневиком «Черномор». Губительным огнем бронепоезда наши части были сбиты со своих позиций и, кроме одной роты даниловцев, бежали. В это же время наши две батареи, за отсутствием снарядов, молча наблюдали, как в упор расстреливались наши роты. Все побежало. Но в это время из Гатчины на грузовике прибыла незначительная партия снарядов. На галопе выдвинутое орудие Конной батареи открывает огонь прямой наводкой, броневик отходит и положение восстанавливается. Больно и стыдно было слушать повествование о том ужасном положении, в котором очутилась армия вследствие недостатка подвоза, а поэтому неудивительно, что строевое офицерство, на глазах которого гибли лучшие люди и сотоварищи, кричало об измене. Действительно, то, что творилось в тылу, и бездействие начальства для искоренения этого зла было близко к измене.

Во взводе меня встретил Лион. Раненый несколько дней тому назад Андреев был эвакуирован в тыл. Жадимеровского я отправил в тыл отдохнуть, так как нестерпимая боль раненой руки не давала ему покоя ни днем, ни ночью. На взвод был прислан новый офицер, поручик Степанов, вскоре откомандированный по моей просьбе в другую батарею, как малопригодный офицер. Он принадлежал к партии офицеров, высланных на фронт после чистки тылов, произведенной особо назначенной комиссией. Кроме множества укрывшихся сухопутных офицеров, в тылу было сосредоточено порядочное количество морских офицеров в так называемом морском управлении, флот же весь состоял из одного «Китобоя». Лучшие элементы, конечно, нашли себе применение, служа на бронепоездах, а также в полевых штабах и пехотных частях, но большинство пребывало в тылу. На участке перед взводом часть позиции занимал недавно сформированный в Гдове Печерский полк, в его ряды были влиты и некоторые моряки. Формирование полка было еще, собственно говоря, не закончено, командный состав, мало подготовленный и незнакомый с подчиненными, был не на высоте. Кроме входившего в него так называемого «французского легиона», эта часть никуда не годилась. Наличие таких полков надо учитывать при желании доискаться причин наших неудач под Петроградом. Непонятно было также, отчего люди легиона, прибывшие, правда, из Франции, продолжали именовать себя «легионом» и носить французское обозначение чинов и званий.

Взвод стоял у Малого Руссолова, наблюдательный пункт был в Пеггелеве. С утра вместе с Лионом пошел в Пеггелево, чтобы сменить Степанова и ознакомиться с расположением наших частей на фронте. При нашем подходе к деревне противник открыл огонь, но мы все же благополучно дошли до наблюдательного пункта, где нашли Степанова.

Наши части, как я уже указывал, лишь накануне вечером заняли новые позиции, а потому лишь сегодня можно было ожидать более или менее серьезных действий на нашем фронте. Действительно, уже с утра начался обстрел позиций волынцев на нашем правом фланге, в достаточной мере досталось и нам – снарядами был пробит дом и поврежден двор нашего наблюдательного пункта, все же нам удалось работать весь день и удачным огнем умерить пыл красных батарей. Позиции наши, в сущности, были великолепные, и, не будь нашей малочисленности, они могли быть нами превосходно обороняемы. Первый день прошел вполне благополучно, но утром следующего дня вятцы были сбиты со своего лесного участка правее деревни Новые Бугры на левом фланге нашей дивизии. Отдельные группы людей быстрым шагом, стараясь избежать своих и чужих офицеров, уже шмыгали мимо батареи. Многие, по-видимому пытавшиеся переправиться вброд через Плюссу, были мокрые по пояс и измазаны речным илом. Выставив конный пост в сторону леса, на рысях поехал в Горки к Данилову, это было около 7 часов утра. Там Данилов уже принимал свои меры; его конные разведчики, рыская по полю, ловили беглецов, кого-то уже успели расстрелять, несколько человек уже выпороли, а главное, стоящая в резерве рота была послана для восстановления положения, и действительно, положение было восстановлено и захвачено несколько пленных. Попытки красных наступать на других участках успеха не имели, но главный удар их, по-видимому, предполагался на позицию волынцев у шоссе.

29-го числа, прорвавшись на правом фланге расположения волынцев, красные обошли 2-й батальон и ударили по 1-му, стоявшему в резерве, батальону. Стоявшая неподалеку Конная батарея еле унесла ноги. В это время мы с Даниловым обходили расположение полка, перестрелка у волынцев нас мало беспокоила, мы не учитывали их потери и забывали, что это были не старые волынцы. Взволнованный телефонист прибежал сообщить, что волынцы отступают и красные атакуют правый фланг расположения даниловцев. Отдав распоряжение об усилении этого фланга, Данилов через Малое Руссолово, мимо взвода, выехал на шоссе, я поехал с ним. При мне, кроме Званцова, было еще трое конных разведчиков. По шоссе, в полном беспорядке, кто рысью, кто шагом, крича и обгоняя друг друга, драпали повозки обоза волынцев. Бежали пешие люди, многие уже без винтовок. При помощи моих разведчиков я стал заворачивать пулеметные повозки и отдельных людей, таким образом медленно подвигаясь к линии цепей. Впереди батареи лежала жидкая цепь 1-го батальона. Командир 3-го батальона Павловский тщетно старался собрать своих людей. 2-й батальон сильно пострадал, в 6-й роте осталось человек 10–15. Красные заняли деревню Луково и, засев в крайних домах, обстреливали нас. По шоссейной канаве вместе с капитаном Васильевым вылезли вперед. Отдельных людей у красных видно не было, но по выстрелам можно было обнаружить, где они засели. Кое-как наладив связь со взводом, открыл огонь. «К вам на помощь идем», – с улыбкой сказал мне солдат, согнувшись, тащивший пулемет. На скорую руку установив его, пулеметчики начали обстрел. Одновременно 1-й батальон даниловцев начал свое наступление из-за правого фланга своего расположения. Местами красные подались назад, но восстановить положение не удалось. Ночь была тревожная. Мост у Большого Руссолова оказался сломанным, всю ночь его чинили, и только с зарей нам удалось перевезти орудия на другой берег, так как старая позиция вследствие описанной неудачи была небезопасна.

30-го был предположен контрудар на Луково. С утра обе батареи гвоздили деревню, но только днем, с приходом броневой машины, нашим цепям удалось занять деревню, захватив несколько пленных курсантов и 8 башкирских лошадей. Но не успели наши части закрепиться, как были выбиты контратакой красных. Снова занять деревню не удалось, так как броневик уже ушел и вернуться не смог. К сожалению, у нас в армии было очень мало бронемашин (всего две), между тем они могли бы быть большой помощью при наступлении. Насколько танки, из-за своей малой подвижности, были мало пригодны для нашего «киргизского» (как выразился один англичанин) ведения войны, настолько броневые машины могли сыграть огромную роль при нашем продвижении ввиду наличия хороших дорог в окрестностях Петербурга. Присланные из Англии танки, не говоря уже о скверном их качестве, мало были пригодны вследствие своей неспособности проходить большие дистанции. За все время большие танки участвовали лишь раз в бою – при втором наступлении на Царское Село. После стоверстного похода всю машину пришлось разбирать. Сделав наступление на Царское и обратно, танки были увезены в тыл и больше в боях не участвовали. Великолепное оружие при позиционной войне, танк мало применим в войне полевой, и в особенности при наших полукустарных действиях, когда подвижность является важнейшим требованием боя.

Одновременно у Нового Бугра, дома которого были видны от Руссолова, происходила подготовка атаки 4-й дивизии на незадолго перед этим занятые красными окопы. Собравшись в штабе Волынского полка, Ветренко, Хомяков, Данилов, мой брат (26-го легко раненный в руку, пока выносил раненых прапорщика Унковского и телефониста) и я обсуждали новую линию, занятую дивизией в результате последних боев. Хомяков умолял уменьшить его участок, ссылаясь на то, что некоторые его роты совершенно уничтожены. Офицеров нет, убыль огромная. Он просил дать ему в виде пополнения мобилизованных в Гатчине, сводимых в то время в Гатчинский полк. Присутствующие указывали, что, хотя красные продолжают свои атаки, но напор их как будто ослабел, это объяснялось, по-видимому, теми колоссальными потерями, которые они понесли. Так, один из московских курсантских полков, пришедший в составе 1500 человек, к сегодняшнему числу, по словам пленных, насчитывает лишь 106 бойцов. Потери красных доказывались еще и тем, что отдельные части у них сводились в одну, например, 40 взятых в Лукове пленных принадлежали к восьми различным частям.

Вошедший начальник команды связи доложил, что на шоссе творится что-то странное, мы вышли посмотреть. У Нового Бугра перестрелка усиливалась, и наши части, казалось, отходили, одновременно по шоссе к нам шла какая-то толпа, над которой развевались белые знамена. Мы недоумевали, и лишь полученная из соседнего штаба телефонограмма разъяснила наше недоумение, в ней читалось: «Части Вознесенского полка атаковали Новые Бугры, но, отбитые огнем противника, отошли в исходное положение. Во время отхода к ним присоединилось 400 человек Петроградского рабочего полка».

Положение нашей оборонительной линии было подобно туго натянутой нитке, которая непрестанно рвалась в различных местах. Пока что удавалось вновь соединить концы и связать их в узелок, но каждый такой узел – восстановление положения – стоил нам жизней лучших и быстро убывающих офицеров. Посланная на поддержку соседней дивизии рота даниловцев чуть не попалась вся в лапы красных, командир роты поручик Крылов²³⁵ вырвался уже из рук ведущих его красноармейцев. Две вновь сформированные роты даниловцев бежали на другой день со своего участка, не выдержав атаки красных, и бросили два пулемета. Вследствие отсутствия теплой одежды, солдаты не выдерживали бессменного сидения в окопах и, оставляя в них часовых, старались согреться в ближайших домах. Под личным руководством Данилова положение было дважды восстановлено, но эти операции стоили 5 офицеров убитыми и несколько десятков солдат. Наши силы таяли, а пополнить их было нечем.

К вечеру того же дня в Руссолово прибыл капитан Свежевский со взводом вновь сформированной и впервые появившейся на фронте 1-й батареи 3-го дивизиона. Командовал батареей капитан Иоммерт²³⁶. Свежевский был назначен помощником командира дивизиона – неизвестно для чего, вероятно вследствие «избытка офицеров», созданная должность. Командиром дивизиона был подполковник Винокуров²³⁷. Бушэн, исполняющий должность командира несуществующего (вследствие поломки пушек) гаубичного дивизиона, очень метил на должность Винокурова и подводил под него мину. На другое утро эта батарея должна была сменить мои два орудия у Большого Руссолова, которые уходили на соединение с 1-м взводом у деревни Сабры, [в] расположение Красногорского полка.

Шли мы через Гатчину, с тем чтобы ночевать в деревне Загвоздке и наутро по Тосненской ветке идти на Сабры. В Гатчине зашел к Неведомскому, на мой вопрос о положении дел он лишь махнул рукой. По карте он мне показал наше расположение и рассказал об успехе группы Перемикина, который на нашем левом фланге у Кипени при помощи бэби-танков парализовал действия обходной красной колонны и подходил к Красному Селу. Дальше перешли к общим вопросам, а именно к трудности работы при существующей розни между отдельными начальниками. Вражда между Ветренко и Перемикиным заставляла штаб избегать ставить их на соседние участки. Неудовольствие некоторых начальником штаба корпуса ротмистром Ведякиным еще углубилось действиями штаба генерала Юденича, который для привлечения Перемикина и Ведякина на свою сторону произвел их через чин, первого в генерал-майоры, второго в полковники, чем многих восстановил против них.

В этот момент вошел начальник 4-й дивизии генерал князь Долгорукий (Александр Николаевич, бывший командир Кавалергардского полка; в полку его прозвище было Губошлеп) и сообщил о только что полученном им донесении от командира его бригады, оставленной на Лужском направлении: под напором красных бригада очистила город Лугу и отошла к северу, в данный момент она удерживается по течению реки Луги, но командир бригады не ручается за стойкость своих полков. Таким образом, наш Тришкин кафтан все же продрался, обозначившуюся угрозу обхода нашего правого фланга нечем было залепить. Под этим впечатлением я уехал из штаба и, переночевав в Малой Загвоздке, наутро выступил в Сабры на участок Красногорского полка.

К красногорцам я пришел как к старым друзьям, и встреча у них была исключительно милая и радушная. Отличительной чертой этой компании для меня и некоторых моих офицеров были удивительные приятельские и дружественные отношения, которые у нас установились с пехотными частями. Не говоря уже об офицерах, но и солдаты очень отличали и ценили некоторые батареи. Благодаря подобранному мною хорошему составу офицеров и нашей дружной работе, всегда на виду и в постоянной связи с пехотой, пехота наглядно видела результаты огня батареи, значение же артиллерийского огня в этой борьбе было огромно, особенно принимая во внимание малую устойчивость бойцов. Всех нас пехота знала, некоторые из нас ходили даже под кличкой. Меня, например, солдаты за глаза называли «рыжий капитан» благодаря масти отросшей за поход у меня бороды. На этот раз я не видался с красногорцами давно. При обходе позиции заходил почти во все роты, повсюду приходилось останавливаться, пить чай, принимать подношения для батареи в виде сахара, табака и т. д.

Вечером сидел у Джаврова и слушал его рассказы о боях под Тосно и Вырицей. В это время из штаба дивизии был звонок и сообщение о том, что мою батарею предположено снять с участка красногорцев. «Не пустим, – смеясь говорил Бельдюгин, – мы к ней привыкли и сработались, оставьте ее у нас». Началась торговля, во время которой я был куплен красногорцами за мешок сахара. Все это было, конечно, шуткой, но за ней крылось искреннее ко мне отношение.

В Сабрах мы пробыли недолго, в 4 часа вечера я был вызван в штаб полка, помещавшийся на полустанке Сабры, в международном вагоне, захваченном на станции Вырица поручиком Усачевым²³⁸ вместе с составом курьерского поезда. Подполковник Бельдюгин²³⁹ прочел мне приказ об отходе наших войск и об оставлении Гатчины. Красногорский полк должен занять позицию от деревни Сиверской до деревни Мельницы и связаться вправо с 4-й дивизией, влево с волынцами, которые займут позицию от деревни Мельницы до деревни Сиворицы, дальше стояли вятцы до Шпаньково включительно, оттуда начинался фланг соседней дивизии. Даниловцы были в резерве и должны были вести разведку на юг для определения местоположения 4-й дивизии. Отход начался в половине седьмого. По мере отхода взрывали мелкие мосты и снимали железнодорожные стрелки, лишь под утро пришли в Прибыт-ково, где и расположились. Батарея стала на позицию, я поехал на рекогносцировку, но уже к вечеру получил приказание перейти в расположение Вятского полка у деревни Шпаньково. В Прибыткове нас сменила батарея Иоммерта. Опять шли всю ночь, маршрут был вдоль фронта, за неимением другой дороги, по линии застав. Прошли благополучно и дошли до штаба Вятского полка. По дороге заезжал в имение моего покойного двоюродного брата Димитрия Федоровича Гершельмана – мызу Шпаньково. Как стол ровные и без единого камня поля стояли необработанными, дом заколочен, инвентарь реквизирован или разграблен. Ключи от дома у старосты. Как мне сказали, крестьяне упорно не хотели или боялись обрабатывать помещичью землю.

В Вятском полку узнал обстановку, крайне меня удивившую. Согласно приказа, исходящего из штаба (к этому времени руководство нашими действиями, вплоть до указания участков полков, исходило уже непосредственно из Нарвы), соседний Чудской полк уже с утра отошел на предположенную линию обороны на высоте станции Волосово. В то же время наша дивизия никакого еще приказания не получала, у Шпанькова фланг наш кончался, фронт же Чудского полка начинался в 8 верстах в тылу.

Возвратясь на батарею, сел с офицерами закусить, как вдруг вбегает Званцов с докладом, что, по сообщению жителей, станция Елисаветино занята красной кавалерией. Елисаветино было верстах в трех к северу от нас. Выведя батарею на дорогу и сняв одно орудие с передка, отправил 5 человек конных разведчиков на станцию. Через полчаса мои люди вернулись и доложили, что на станцию будто бы приходил конный разъезд красных курсантов и, захватив там случайно болтавшегося чина нашей армии, ушел в направлении на Гатчину. Выставить пост на станцию Вятский полк был не в состоянии – как всегда, все роты были в разгоне. День прошел спокойно, лишь в 11 часов ночи пришел приказ об отходе на новую оборонительную линию, которая проходила приблизительно как наш фронт в конце июля, а именно: правый фланг у Заполье, далее на Лисино – Торосово – Каськово и т. д. Подавшись на юг, чтобы избежать обозные колонны, идущие вдоль железной дороги, через Пятую Гору, Калитино, Лисино пришли в деревню Захонье, где остановились. Правый участок Загорье – Заполье и хутора на полдороге к Лисину занимали красногорцы. У Лисина стояли волынцы с Конной батареей, пересекая железную дорогу до лифляндских хуторов, дальше вятцы с 1-й батареей нашего дивизиона. Ввиду ожидаемого нападения со стороны Гатчины броневиков, участок у железной дороги был поручен английской батарее, так как незадолго до этого был получен циркуляр, требующий экономии русских снарядов – они были на исходе.

День 5 ноября прошел почти незаметно, под вечер пришедшие даниловцы начали располагаться в Захонье, а потому мы были принуждены перейти на хутора, где предполагалось поставить батарею на позицию. Наутро вместе с Орловым отправился в Заполье, куда телефонисты уже тянули линию, там стоял 2-й батальон красногорцев, впереди в Лемовже находилась застава. Все время через деревню кучками проходили отставшие беженцы, главный поток которых из-под Царского, Гатчины, Павловска и других мест уже успел пройти. Это количество беженцев являлось показателем того, на чьей стороне были симпатии населения.

Был легкий морозец, и все солдаты поголовно грелись по избам. На мой вопрос, что он сделал для обороны своего участка от нападения броневиков, командир роты мне ответил, что люди его слишком устали, чтобы посылать их на работу по порче железнодорожного пути – ветки на Мшинскую. Но какое-то предчувствие меня продолжало мучить, и, установив наблюдательный пункт на одном из домов деревни, я пошел в деревню Загорье к командиру батальона капитану Гинсбергу и обратился к нему с тем же вопросом, указывая, что порча полотна в этом месте не затруднительна, так как недалеко есть деревянный мост, который легко можно разобрать или сжечь. Со своей стороны, я не могу пристреляться к этому мосту, так как впереди находится наша застава. Гинсберг мне ответил то же самое, что и командир роты: «Люди устали, а кроме того, застава в Лемовже нас предупредит об опасности». Ничего не добившись, я ушел. Не успел я пробыть и десяти минут в доме наблюдательного пункта, ругаясь на беспечность пехоты, как телефонист Федоров доложил: «С заставы сообщают, что замечен дым паровоза!» Приказав немедленно уводить лошадей, я вышел из дома. В дверях столкнулся с взволнованным разведчиком. «Бронепоезд красных подошел!» – кричал он. Выбежал на дорогу и глазам своим не верю – вплотную к деревне стоял бронепоезд, на переднем пулеметном вагоне в черном штатском пальто стоял, по-видимому, комиссар и смотрел на меня в бинокль. Я тоже навел на него свой бинокль. Передавая команду на батарею, заметил полное отсутствие наших цепей, а потому крикнул разведчику, чтобы предупредил пехоту. «Господин капитан! Смотрите, цепь вправо!» Действительно, по полю по направлению к церкви бежала цепь, одновременно из-за полотна железной дороги, в шагах 100 от меня, выскочила цепь и, увидав нас, остановилась. Желая окончательно убедиться, что все это не недоразумение, я им крикнул: «Какой части?» – «А ты какой?» – ответило несколько человек, и цепь взяла на изготовку. Сомнения не могло быть. Оглянувшись, увидел, что ничего не подозревавшая пехота продолжает сидеть по домам. Махнул Орлову и телефонисту Федорову, чтобы бежали вправо через забор, сам бросился бежать по дороге. В тот же момент ошалевший разведчик Викторов бросился мне под ноги, я упал, и одновременно град пуль просвистал у меня над головой. Вскочил и побежал дальше. «Держи! Лови! Держи золотопогонную сволочь!» – раздавалось за мной. Все это происходило в мгновение ока, описывать это только надо время. В тяжелых английских «танках» было тяжело бежать, но я был молод. Мои люди скользнули между домов в поле, надо было поднять пехоту, а потому я продолжал идти по шоссе. В этот момент нагнал шагом едущего моего разведчика с заводной лошадью Викторова и вскочил на нее. Только я сел, как почувствовал сильный удар по левому колену. Рейтузы были распороты во всю ширину, через секунду показалась кровь. На фронте завязалась перестрелка, залпы по мне всполошили пехоту. Что делать? Надо было немедленно передать батарее приказ открыть огонь, с этим распоряжением отправил разведчика Суворова. Сам же поехал спешно поднять на ноги стоявший в резерве Темницкий полк. Командир батальона не хотел мне верить. «Вот доказательство», – показал я свое окровавленное колено. Приехал на батарею; Квятковский уже двигался вперед, чтобы установить новый наблюдательный пункт. Позвали фельдшера, у меня оказалась сквозная рана в колене, но каким-то чудом сустав не был задет. Пришлось ехать в обоз, стоящий в Роговицах, оттуда в извозчичьей пролетке двинулся в тыл. Был небольшой мороз, и наступила ночь. Лошадь мелкой рысцой трусила по шоссе. Я думал ехать в штаб корпуса, при котором был перевязочный пункт, в котором была Вера Алексеевна Неведомская, но, доехав до станции Вруда, решил эвакуироваться стоящим там поездом для раненых. Меня охватило чувство невероятной усталости – ранение, сидящая во мне болезнь, а главное, эти долгие месяцы непрестанного напряжения и бессонных ночей, связанных с ответственностью за свои пушки, вдруг вылились в апатию и нежелание продолжать ночное путешествие в трясучей пролетке.

Меня погрузили в вагон, и лишь к вечеру другого дня наш поезд добрался до Ямбурга. Наш состав поставили на какие-то запасные пути; мост через Лугу был починен лишь 6 ноября, то есть в день моего ранения. Я лежал на досках и думал, что мне делать и как выбраться из грязного вагона, полного раненых. В этот момент услышал голос жены, спрашивающей, не здесь ли лежит капитан Гершельман. Я откликнулся, и скоро меня на грузовике доставили в расположенный в Ямбурге госпиталь. Эту ночь я спал как убитый, уход был нормальный, кроме жены, меня навестил мой старый командир генерал барон Велио, незадолго до того сдавший должность начальника штаба корпуса на псковском фронте. Через день меня перевезли в Нарву, в госпитале я встретил Андреева и Унковского. Там же меня навестил отец жены, Александр Александрович Мосолов²⁴⁰, только что приехавший в Ревель из Парижа. Он предполагал поселиться в Гельсингфорсе и оттуда постараться выписать из Петербурга жену, сына, двух дочерей и нашу девочку. Он меня поздравил с великолепным отзывом, который ему дали в штабе армии о моих действиях на фронте: «одна из лучших батарей». Я вспомнил, как несколько месяцев тому назад я на станции Кикерино принимал две пушки, в которые веревочными постромками были впряжены крестьянские лошади, безногого ездового, отсутствие телефонов… Когда меня ранили, орудия были запряжены сильными лошадьми, было 11 телефонов, 20 верст провода, великолепный состав офицеров и солдат. Недаром, как говорится в песне, «он не спал, не дремал – батарею обучал…». Благодаря хлопотам моей жены я избежал все трудности эвакуации, которая была весьма слабо налажена. Поезда с ранеными шли от Гатчины до Ямбурга 3–4 дня, в дороге раненых почти не кормили, в теплушках, спешно приспособленных для перевозки раненых, не было ни воды, ни чая, ухода никакого, так как при поездах персонал отсутствовал. Через гатчинский подвижной госпиталь ежедневно проходило не менее 500 человек, и так все время боев с 18-го по 28 октября, и их еле поспевали вывозить.

В Нарве мне вскрыли рану. Вскоре старшая сестра госпиталя баронесса Розен зашла ко мне и посоветовала мне просить об эвакуации в Юрьев, так как были опасения, что линия фронта может продвинуться к городу. Я с радостью согласился на ее предложение и просил записать на этот транспорт Унковского и Андреева.

Состояние моего здоровья было удовлетворительно, единственно, что внушало недоумение, был небольшой жар. Когда мы прибыли в 1-й Юрьевский эстонский госпиталь, меня, по заведенному порядку, опустили в ванну, но горячей воды не было, а потому ванна была холодная. К вечеру у меня поднялся жар, и я заболел вторым припадком возвратного тифа. Через неделю температура снова поднялась и достигла 41 градуса с дробью. Это был кризис, к ночи началось потение, и к заре температура упала на 35 и 3. Я был настолько слаб, что меня пришлось поддерживать два дня впрыскиваниями камфары, в первый день спас Унковской, позвав вовремя сестру. Это было уже в начале декабря.

Состав нашей палаты подобрался из воспитанных офицеров, кроме Андреева и Унковского, лежал талабчанин Калмыков и еще один офицер. Благодаря нашему тихому и скромному поведению персонал всячески шел нам навстречу и старался исполнять наши просьбы. Через объявление в газете мы связались с внешним миром, начали получать газеты и письма. В госпиталь мне прислали выписку из приказа по Северо-Западной армии за № 315 от 9 ноября 1919 года о производстве меня за боевые отличия в подполковники. Болезнь задерживала заживление раны, лишь после третьего припадка она загноилась и начала затягиваться. Немного окрепнув, я выписался из госпиталя и перебрался в Ревель, где вскоре мы с женой получили визу на въезд в Финляндию, где нас ждал ее отец.

В Ревеле собралось много наших гвардейских конно-артиллеристов: барон Велио, Колзаков²⁴¹, мой брат, я, Щербачев²⁴², Унковской, Зубов, Киселевский²⁴³. Был устроен дружеский ужин. Мы часто собирались в гостинице «Золотой Лев», где жили Неведомские. Я ходил на костылях и как-то вышел на улицу подышать свежим воздухом. Вид у меня был достаточно обтрепанный и жалкий, чем я возбудил жалость старушки немки-балтийки. Она подошла ко мне и сунула мне милостыню, не желая ее огорчить, я низко поклонился и поблагодарил. Эта мелочь долго у меня хранилась как память.

К счастью для меня, я не пережил всей тяжести унижения нашей армии, происшедшего не столько от причин, зависящих от нас, сколько от ряда мер, предпринятых эстонским правительством. Наши союзники англичане («Антантины сыны», как их стали называть в армии) молча смотрели на это организованное истребление русских белых полков и пальцем не пошевелили, чтобы как-нибудь помочь нам. Люди как мухи гибли от болезней – достаточно сказать, что количество больных достигало 16 000 человек, когда в армии числилось немногим больше 20–25 тысяч. Эстония считала, что роль Русской Белой армии уже окончена. После того, что наши Белые полки помогли изгнать большевиков из пределов Эстонии зимой 1919 года, после того, что мы в продолжение 9 месяцев прикрывали ее границы, Эстония решает уничтожить эту армию, как лишнюю помеху для заключения своего позорного мира с ворами и убийцами – большевиками.

Со своей стороны англичане, потеряв надежду на использование Белых армий для своих корыстных целей – получения концессий на севере России, хладнокровно присутствовали при медленной смерти тысяч людей, поверивших им. Белая армия больше не выгодна Англии, значит, она должна быть уничтожена. Какими же путями это сделать, все равно, – это лишь подробности. Таким образом погибла наша Белая армия.

Считаю своим долгом отметить, что случаи эксцессов солдат по отношению к своим офицерам, в отличие от развала Российской армии в прошлую кампанию, были очень редки. Достославные сотрудники «Свободы России», общественные деятели, друзья и ставленники англичан делали все от них зависящее, чтобы эти эксцессы вызвать: в целом ряде статей порицалось поведение офицеров, солдаты призывались к насилию над своими начальниками в смысле снятия погон. Снова наше многострадальное офицерство из спасителей превращалось в кровопийцев. Когда же, наконец, кончится это издевательство?!

* * *

Я снова оказался в эмиграции. Часто друзья и знакомые в Гельсингфорсе задавали мне вопрос: «Отчего кончился неудачей ваш поход на Петроград?» Отвечу лишь на этот вопрос, так как анализ всех причин нашей неудачи завел бы меня слишком далеко. Тут было и отсутствие «вождя» во главе нашей армии, и недостаток снабжения, и разнобой между фронтом и тылом, и предательство союзников, и т. д. Почему-то все вопрошающие были убеждены, что задачей нашей армии было исключительно занятие Петрограда, ее непосредственным назначением. Со взятием бывшей столицы связывали обязательный конец Гражданской войны и как будто даже роспуск нашей армии. По-видимому, и наше командование было проникнуто этим крайне поверхностным взглядом, иначе было непонятно, как могло оно предпринять столь трудную операцию, как взятие Петербурга, при тогдашнем состоянии нашей армии. Вся операция ведь носила характер набега. Поэтому на вопрос, могли ли мы взять Петроград, отвечаю: да, могли, если бы успели подойти к городу до прибытия красных подкреплений из Москвы; если бы генерал Ветренко раньше перехватил Николаевскую железную дорогу и смог бы задержать подвоз курсантских частей, и т. д., и т. д., то есть ставлю занятие Петрограда в зависимость от причин чисто случайных. Но тут же оговариваюсь, что совершенно не представляю себе, что бы было с нашей армией после занятия города, в котором мы получили бы 800 тысяч голодного населения в тылу и очень мало солдат на фронте. И дальше указываю, что от Невы и до Чудского озера у нас стояла бы редкая цепь, которая не смогла бы сдержать наступление даже незначительных красных отрядов. В то же время до перенесения нашей армейской базы в Петроград вся питающая армию железная дорога Нарва – Петроград оставалась бы под угрозой ударов Красной армии. Ведь мы начали наше наступление движением на восток, а затем повернули на северо-восток и подставили свои тылы ударам и из Луги, и из Струг Белых, и из Пскова. Как только обозначились эти удары, нам пришлось отступить.

Взгляд, что со взятием Петрограда настанет перелом у большевиков, по-видимому, твердо сидел в головах наших начальников, кроме того, многие недооценивали как самих коммунистов, так и их Красную армию. Большевики были гораздо сильней, чем большинство думало, и потеря «Красного Питера» хотя и была бы большим для них ударом, но далеко не окончательным, оставалась еще Москва в их руках. То время, когда по Петрограду равнялась вся Россия, прошло безвозвратно, и «Белый Петроград» не сделал бы всю Россию белой. Красная армия, очень слабая в тактическом отношении, обладала все же стройной системой, организованной бывшими офицерами русского Генерального штаба. Не то Троцкий, не то Аралов будто бы говорили: «Для меня, как неспециалиста, дважды два может быть 5 или 6, иногда 4, а для «спеца», при всем его желании саботировать, всегда дважды два равняется четырем».

Наше командование имело право предпринять такой труднейший маневр, каким являлся фланговый марш на Петроград, лишь в случае наличия достаточного количества резервов для отбития удара, направленного на нашу коммуникационную линию. Такими резервами нельзя считать слабые части 4-й дивизии и Запасный полк 2-го корпуса.

Вина в нашей неудаче безусловно в большой степени лежит на наших так называемых союзниках. Их снабжение было скверное и пришло слишком поздно: армия была неодета, некоторые артиллерийские части получили оружие и прибыли на фронт уже к началу нашего поражения (батарея Иоммерта в 3-й артиллерийский дивизион). Но главная их вина в том, что они толкали нашу армию в наступление на Петроград, обещая для этого помощь на море своим флотом и эстонскими частями с суши, и еще в том, что наш и без того слабый тыл они еще ослабляли, внося рознь своими интригами и давлением в смысле образования «демократического» Северо-Западного правительства.

Но союзники себя особенно подло показали в самое тяжелое для армии время, в декабре 1919 года, когда армия умирала от болезней и голода, стиснутая между большевиками и враждебно к нам настроенными эстонцами.

Конечно, наше командование сделало большую ошибку, что не смогло сговориться с Финляндией. Последняя требовала от нас признания своей самостоятельности, генерал же Юденич на это не шел. Генерал А.А. Мосолов мне лично передавал содержание своего разговора с маршалом Маннергеймом, который взял на себя роль посредника между финнами и нами. Единственным условием финнов было признание их самостоятельности. И тогда они бы добровольцами ударили на Петроград…