Ну что ж, по крайней мере, здесь можно дышать – пусть и небольшое, но утешение! Хотя даже звезд не видно. Наслаждаясь свободой от тирании фильтрующей маски, хотя и испытывая легкий дискомфорт от жжения, которое он чувствовал в подъязычной впадине (это ощущение сопровождало его все время с того момента, как он ступил на американскую землю), Майкл Адвоусон пошел вверх по склону холма, прочь от зданий гидропонной фермы. Как же здорово шагать по траве, пусть и сухой, продираться сквозь кустарник, пусть и с жухлой листвой! Главное, что он – сам по себе и ни от кого не зависит. И от этого было свободно и радостно на душе.

Господи! Чего бы он ни отдал за то, чтобы прямо сейчас оказаться дома!

Главное, что беспокоило, даже ранило Майкла, отчего он чувствовал себя так, как чувствует себя больной ребенок, страдающий от недомогания и одновременно неспособный объяснить его суть и причины, состояло в том, что, несмотря на данные им ясные и однозначные свидетельства, несмотря на то что видели их глаза и слышали уши, а иногда ощущала и сама плоть, несмотря на ссадины, колотые ранения, удушающий кашель, гнойные кровоточащие раны, от которых они немилосердно страдали, эти люди были искренне уверены, что стиль жизни, которому они следуют – лучший в мире, и готовы были экспортировать этот стиль в другие страны, даже применяя оружие в качестве средства убеждения.

Куда? Да, например, в Гондурас. Силы небесные! Кромвель делал что-то подобное в Ирландии. Но это было много веков назад, в другой, варварский век!

Большую часть времени Майкл Адвоусон теперь носил форму. Форма означала то, что он – не просто иностранец; он имеет определенный статус во властной иерархии, а эти люди боготворили власть. Понимая его положение, они вели себя по отношению к нему с холодной вежливостью. Или, во всяком случае, подчеркнуто корректно.

Но это было не то, на что он надеялся. У него здесь, кроме всего прочего, были дальние родственники, потомки брата его прадеда, который приехал в Америку, спасаясь от британского гнета. И Майкл надеялся, что встретят его как родственника, как брата, а не просто как соотечественника, разделяющего какие-то там их политические взгляды, пусть и самые здравые.

Одиночество, которое он испытывал в Нью-Йорке, все более сближало его с той девицей, что, будучи в изрядном подпитии, подцепила его тогда на дипломатической вечеринке. Звали ее Сильвия Янг. За фасадом интеллектуальной изощренности, которым она прикрывалась, Майкл сумел разглядеть нечто хрупкое и печальное, словно она находилась в постоянном поиске мечты, от которой у нее осталось лишь смутное воспоминание – настроение, не до конца оформившееся.

Последний раз они встретились позапрошлым вечером. Сильвии, как она сказала, удалось полностью излечиться, а потому она позвала Майкла в постель. Но его подсознание было так растревожено, что у него ничего не получилось, и она, страшно разочарованная, набросилась на него, не выбирая выражений, а он начал отбиваться и заявил, что никогда не имел дела с девушками, страдавшими от такой болезни, на что она горько рассмеялась и сказала, что не знала никого, кто бы не страдал от того, от чего страдала она, после чего ее смех сменился слезами и она зарылась лицом в его плечо, прижалась к нему, как испуганный ребенок, и из всхлипов и стонов выросла ее невыразимая мечта – жить где-нибудь в абсолютной чистоте и вырастить стопроцентно здорового сына.

– У всех детей, которых я здесь знаю, что-нибудь да не так! Все здешние дети чем-то больны, от чего-то страдают!

Как врач, Майкл знал, что это не так – случаев врожденной патологии, даже в Штатах, было три-четыре на сто человек. Но никто не хотел с этим соглашаться, а потому любое отклонение от нормы, любой детский недуг воспринимал как симптом конца света.

– Что-то нужно делать! Нужно! Нужно что-то делать!

Ну что ж, подумал он, я мог бы предложить тебе… Конечно, эту жизнь нельзя назвать абсолютно чистой, потому что, когда ты выходишь из дома, чтобы насладиться свежим утренним воздухом, ветер иногда дует от индустриального района, окружающего аэропорт Шэннон, и ты начинаешь кашлять. Но все-таки… И к тому же они собираются что-то с этим сделать.

Правда, животные там иногда рождаются с физиологической патологией. Но животных можно убивать – с более или менее чистой совестью.

И я бы мог сказать тебе: позволь показать тебе озера, не изуродованные отходами человеческой цивилизации. Позволь мне собрать для тебя урожай хлеба, выращенного на естественном навозе и политого чистыми дождями. Позволь накормить тебя плодами с деревьев, которые не знали купороса. Позволь отрезать тебе ломоть свежего хлеба, чья теплота несет воспоминания о жаркой деревенской печи. Позволь подарить тебе детей, которым нечего бояться, кроме весеннего грома, детей со стройными ногами, ясноглазых, с ясной, правильной речью! И пусть в их речи звучат отголоски языка, на котором люди говорили тысячу лет назад.

Но он ничего не сказал Сильвии – только подумал. И, вероятно, никогда не скажет. После того как завтра под его присмотром будут уничтожены запасы «нутрипона», он собирался из Чикаго лететь прямо домой на лайнере компании «Аэр Лингвус».

На гребне холма Майкл остановился и, повернувшись назад, посмотрел на ферму, которая, подобно гигантской гусенице, сползала в долину со склона холма. Он смог различить не прикрытые шторами светящиеся окна дома, где жил главный менеджер фермы, в высшей степени приятный человек, Стейниц. Гораздо более приятный, чем его хозяин, Джейкоб Бамберли… Что-то неправильное было в том, что владелец фермы жил в переделанном из ранчо старинном особняке, который купил еще прадед нынешнего хозяина, – несмотря на то, что он был окружен ботаническими садами, впрочем, весьма унылыми и неухоженными…

Скоро он туда вернется. Его задача – убедиться, что все готово, и в этом деле с ним сотрудничают три американских офицера – полковник Сэдлер, капитан Ааронс и лейтенант Вассерман – и еще один наблюдатель из ООН, капитан Роблес из Венесуэлы. Ни один из этих людей не пришелся Майклу по душе, потому после встречи с ними он и решил развеяться. Так он оказался на вершине холма в самую полночь. Звезд на небе, правда, не было. Вероятно, за это лето они не разу не появлялись на небосклоне.

* * *

За обедом мистер Бамберли сказал:

– Плохой нынче год.

А что, следующий будет лучше?

Несмотря на теплый ветерок, было прохладно. Майкл зябко поежился, и уже в следующий момент жизнь его оказалась под угрозой.

– Эй! Что за сукин сын тут шуршит?

Майкл резко обернулся, и только тогда в десяти шагах от себя увидел темную фигуру – чернокожий в черной одежде, очень высокий и худой. В правой руке – нечто светлое, почти светящееся. Нож, причем выставленный вперед опытной рукой – не на уровне плеча, что глупо, а внизу – так, чтобы легче было исполосовать мягкие мышцы брюшины.

– Какого черта? Кто вы? – спросил Майкл.

Минута молчания, в течение которой словно из земли выросли и материализовались другие формы.

– Ты не американец, – произнес голос.

Мужчина? Нет, скорее юноша.

– Ирландец, и что?

Луч фонарика пронзил его, словно булавка бабочку. Бессмысленный образ. В этой стране он не видел ни одной бабочки.

Новый голос раздался из темноты. На этот раз он принадлежал девушке.

– Смотрите! Военная форма.

– Спокойно, – сказал еще один мужской голос. – Он ирландец. И что же ты делаешь здесь, рыжий?

Рыжий? Обычная кличка всех ирландцев. Майкл почувствовал, как капельки пота выступили на его коже.

– Я наблюдатель от ООН.

– За нами наблюдаешь? – послышался ироничный вопрос.

– Я не знал, что здесь кто-то есть, – ответил Майкл. – Просто вышел прогуляться.

– Да, приятель. Ты точно иностранец.

Темнокожий спрятал нож и шугнул вперед.

– Я сначала подумал, ты шакал. Из тех, что стали лагерем на дороге. Но они охотятся стаями.

– Но он же военный! – сказала недоверчиво девушка, и в ее словах Майкл почувствовал угрозу.

– Ну и что? Пушки же у него нет! – ответил ей тот, что был с ножом.

– О черт, верно! Слушай, рыжий, а в какой это армии солдаты ходят без пушек?

– Я военврач, – ответил Майкл, чувствуя, как в горле рождается спазм. – Хотите посмотреть документ?

Высокий подошел еще ближе и оглядел Майкла с головы до пят.

– Пожалуй, – сказал он.

Майкл достал из кармана свою карточку и протянул ему. Тот изучающе посмотрел на нее в свете фонарика.

– Понятно. Значит, ты майор. Ну что ж, Майкл! Добро пожаловать на кучу дерьма, в которой мы живем. И как тебе у нас нравится?

– Чего бы я не отдал, чтобы смотаться отсюда! – ответил Майкл. – Только черта с два они мне позволят.

– Они, – произнес чернокожий, сделав особое ударение на этом слове, – не позволят тебе ничего!

Он протянул Майклу его карточку и сделал шаг в сторону, давая ему дорогу.

– Я – Фриц, – добавил он. – А это – Диана, Хэл, Курт, Берни. Ну что, посидим?

Альтернативы не было. Майкл двинулся вперед. Он понял: группа стояла здесь лагерем – в кустах были спрятаны спальные мешки, а в сложенном из плоских камней очаге тлели угли.

– Покурим? – спросил Фриц. – Или почавкаем?

– Фриц! – одернула его Диана.

Фриц усмехнулся.

– Майклу совершенно до лампочки, как мы себя заводим, верно, Майкл?

Словечко «чавкать» неожиданно прояснило для Майкла причину того, почему в голосе Фрица доминировала пронзительно-дребезжащая тональность – он был под кайфом, он жевал кат, который был так популярен у афроамериканцев, потому что родом был именно с Африканского континента; эти стимулирующие листья, которые можно было либо курить, либо жевать, экспортировались из Кении в огромных количествах народами меру, которые называли их мерунги.

– Нет, спасибо! – сказал Майкл после непродолжительной паузы.

– Приятель, ты даже не знаешь, от чего отказываешься.

Это сказал… Берни? Да, Берни. Берни хихикнул.

– Это же лучшее народное лекарство. Брюхом маялся?

– Конечно, как и все.

– Никаких «как все»! Говорили, что этим поносом отболело тридцать пять миллионов. Но только не мы. Ну-ка, где тут наша жвачка?

– Держи!

Курт, сидевший следующим, вынул изо рта мокрый шарик и протянул Берни. Майкл содрогнулся. Хотя это действительно было интересно. Кат помогал избежать диареи – вероятно, благодаря крепящему эффекту.

– И что вас привело сюда? – спросил Майкл.

– Да туристы мы! – сказал Фриц и иронически ухмыльнулся. – Просто туристы. А ты?

– Завтра здесь будут жечь маниоку. А я должен присматривать, чтобы все было исполнено как надо.

Наступила мертвая тишина. И вдруг тот, кого звали Хэл, воскликнул:

– Ты этого не сделаешь, мать твою!

Диана бросила на Хэла угрожающий взгляд и сказала:

– Хэл! Следи за языком!

Она была светловолосая, хорошенькая, хотя и несколько полновата.

– Черта с два! – продолжал возмущаться Хэл. – Сжигать! Не выйдет, и никто нас не остановит!

Медленно выговаривая слова, Майкл недоверчиво спросил:

– Вы что, пришли сюда, чтобы набрать этой еды?

Его собеседники поколебались, после чего кивнули. Твердо и уверенно.

Но их же здесь сотни! Сотни молодых людей, которых он видел на дороге, ведущей из Денвера. А Стейниц на ферме говорит, они все идут и идут – целыми днями!

– А почему бы и не забрать?

Это был Курт.

– Да, почему? – вновь заговорил Хэл. – Первый раз за все время правительство хоть что-то делает для своих граждан.

Слово «граждан» в его устах прозвучало как нецензурное.

Диана облизала губы. Губы у нее были широкие и полные, а язык – длинный и подвижный.

– Вы что, сошли с ума? – невольно произнес Майкл и тотчас замолчал.

– В этом долбаном мире быть сумасшедшим – единственно разумный способ поведения, – изрек Фриц.

– Но в этих запасах еды нет наркотика! – проговорил Майкл. – Я же видел анализы!

– А что еще они скажут? – возразил Фриц, пожимая плечами. – То же самое они говорили и про Африку, а теперь – про Гондурас. Это ж вонючие лжецы!

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – покачал головой Майкл. – Я был в Ношри и все видел.

И вдруг воспоминания нахлынули на него – звуки, запахи, хлюпанье грязи под подошвами, чувство отчаяния. И он начал говорить – о детях, забитых до смерти родителями, о солдатах, которые с криками, все в слезах, убегали в заросли кустарника, о женщинах, которые при виде такого простого элемента кухонной утвари, как нож, теперь всегда будут улепетывать в ужасе. Он рассказывал о вони, слабости и голоде. Он выложил все, словно в нем рухнула дамба и доселе сдерживаемая масса воды шумно хлынула в долину и затопила ее. И только тогда, когда его пересохшее горло уже не могло произносить слова, он понял, что повторяет монотонно, словно в трансе:

– Это все американская еда, американская еда…

Люси Рэмидж и ее уругвайский приятель были бы удовлетворены. Но они умерли.

Он замолчал и увидел устремленные на него глаза. Его слушатели задумчиво улыбались.

– Да, приятель, – выдохнула наконец Диана. – Вот это кайф!

– Да уж, – подхватил Курт. – И так долго длится! Практически бесконечно!

– Пусть они сначала сожгут меня, а потом уже жгут это дерьмо, – сказал Хэл. – Но я наберу его столько, сколько мне нужно.

– Вы что, хотите реально сойти с ума? – воскликнул Майкл.

Он никак не мог подобрать нужные слова.

– Вы ищете кайфа, который будет длиться до конца ваших дней? – не унимался он. – Но это же невозможно!

– Почему? – спросил Фриц голосом серьезным и холодным. – Слушай, Майкл! Это ты не понимаешь, но я, так и быть, объясню. Разве можно не сойти с ума в этой стране, где тебя убивает каждый глоток воздуха, каждый стакан воды, каждый кусок мяса, который ты ешь? И ты знаешь почему, и ты знаешь, кто это делает, и ничего не способен сделать с этими сукиными детьми.

Фриц встал и теперь, подобно башне, возвышался над Майклом и своими спутниками. В нем было больше шести футов росту, и выглядел он как ангел смерти – безжалостный, суровый, голодный.

– Я не хочу умирать, приятель! – сказал он. – Но я ненавижу жизнь, которая нам досталась. И я хотел бы разорвать этих вонючих ублюдков на куски, выдавить им глаза, набить им глотки их собственным дерьмом, вытащить их кишки через их же задницы и забить им их в пасть, чтобы они задохнулись. Да, я хочу сойти с ума, потому что, когда я начинаю думать о том, чего заслужили эти подонки… Ну, теперь ты, я думаю, понимаешь.

– Да, именно так, – задумчиво произнесла Диана и плюнула пережеванным катом на уголья в очаге. Угли зашипели.

– Беги, Майкл, – сказал Фриц неожиданно усталым голосом. – Как можно дальше. Беги домой. А мы уж сами разберемся с этими уродами. Может быть, когда-нибудь ты вернешься и найдешь это место пригодным для жизни людей. Любых – белых, черных…

– Или зеленых, – разразилась Диана истерическим смехом. – Он же ирландец!

Майкл долго всматривался в глаза Фрица, и то, что он там увидел, заставило его встать, развернуться и торопливо уйти – прочь от этих людей, от их костра и их спальных мешков.

Хотя большинство неквалифицированных и малоквалифицированных рабочих с фермы было уволено и теперь они пополнили толпу безработных в Денвере, Бамберли оставил, чтобы были на подхвате, небольшое количество персонала, и с его помощью Майкл и Роблес внимательно изучали межцеховые накладные, заботясь о том, чтобы все упаковки «нутрипона» были удалены с фермы. Солдаты на автопогрузчиках подхватывали упаковки и перевозили их на пустую бетонную парковку, где вскоре уже возвышалась чудовищных размеров куча, на которую были наставлены жерла лазеров – лазеры и превратят «нутрипон» в пепел.

Накладные были составлены аккуратно, и работа шла споро. Солдаты (а Майкл обязан был прислушиваться к тому, что говорят солдаты) спрашивали друг друга: какого черта затеяли здесь эти вшивые иностранцы? На кой хрен нам все это? Сержант по имени Татум – тощий, долговязый и кудрявый – похоже, поощрял своих людей почаще произносить подобные слова, особенно когда поблизости был Майкл и отвечал на них в том же духе. Впрочем, скоро они здесь закончат и отправятся домой.

Время от времени он смотрел на склоны холмов позади парковки, ожидая увидеть там человеческие фигуры – Фрица и его спутников, а еще сотен других подростков, юношей и девушек. Но хотя ему и казалось, что он видит в кустах некое движение, лиц он разглядеть не мог. А может быть, вчерашнее приключение ему просто привиделось во сне?

Неужели они хотят сойти с ума? Они же почти еще дети!

Наконец помещение склада было очищено, равно как и производственные цеха, где сияли металлом новенькие воздухоочистители, выходящие на крышу, а под их решетчатыми воздухозаборниками висели в рамочках сертификаты от фирмы-производителя, и Майкл, посоветовавшись с Роблесом, решил, что пора идти и сказать полковнику Сэдлеру, что последние упаковки «нутрипона» вывезены на парковку. Роблесу не терпелось сделать это, но Майкл получал своеобразное удовольствие, все оттягивая и оттягивая момент принятия окончательного решения.

С учетом того, что говорил накануне Фриц, Майкл понял, что одной из причин, по которой Роблес не вызывал у него особой симпатии, было то, что венесуэлец не расставался со своим автоматом.

– Да, вы не торопились, – недовольно произнес Сэдлер. – Я думал, мы закончим еще до ланча.

Прошлым вечером он говорил, что надеется на перевод в Гондурас.

Вдали, серой массой под серым небом, столпились репортеры с камерами, готовые запечатлеть уничтожение маниоки как доказательство добрых намерений американцев в отношении всего остального мира.

– Но, может, тогда сперва пойдем пожуем? – нервно предложил полковник. – Сержант!

Явился Татум, детина, всегда державшийся холодно по отношению к Майклу.

– Сержант, объявляю перерыв на ланч; и предупредите людей с пожарными шлангами, чтобы они были готовы без десяти… Какого черта?

Они одновременно повернулись и увидели то, о чем все утро думал и чего ожидал Майкл. Молодые люди, явившиеся за «нутрипоном», вероятно, наблюдали за происходящим на ферме с искусством и терпением опытных партизан. Теперь же, поняв, что интересующий их продукт полностью вынесен за пределы склада, они поднялись и двинулись в сторону сетчатого забора, окружавшего ферму со стороны холмов. Похожи они были на средневековую армию. Сколько их было? Две сотни? Три? На многих были мотоциклетные шлемы и горные ботинки. В руках же они несли щиты, на которых, словно рыцарские гербы, красовались трейнитские символы – черепа и кости.

– Убрать оттуда этих идиотов! – прорычал полковник. – Принести мне мегафон! Сержант! Ланч отменяется! Скажите этим идиотам, что, если они не уберутся в течение пяти минут…

– Полковник! – вмешался Майкл. – Вы не имеете права!

– Не имею права на что? – резко повернулся к нему Сэдлер. – Вы что, майор, собираетесь отдавать мне приказы?

Майкл сглотнул.

– Вы не можете жечь «нутрипон», пока здесь эта молодежь! Это рискованно!

– Я ничем не рискую! – сказал Сэдлер. – Не такая уж и потеря для страны. Половина из них – мошенники, а остальные наверняка скрываются от призыва. Но это – их проблема. Спасибо, сержант!

Взяв из рук Татума мегафон, он прокричал в него:

– Эй вы, там! Даю вам пять минут…

И пошел ближе к стене.

Поодаль, увидев, что все пошло не по сценарию, репортеры вскочили, торопливо расчехляя камеры и микрофоны. Впереди всех спускалась с холма высокая черная фигура, сопровождаемая светловолосой девушкой. В руках у фигуры что-то поблескивало. Нож? Нет, кусачки для проволоки.

Сэдлер закончил вещать и повернулся, глядя на часы.

– Сначала окатим их из шлангов, сержант! – сказал он. – Чтобы этот вонючий ирландец…

И тут он осознал, что Майк, не отходивший от него ни на шаг, стоит рядом. Полковник вспыхнул и громко спросил, глядя на Майка:

– Полагаю, вы одобряете мой план! В любом случае большинству из наших гостей душ не помешает.

– Может быть, там, где они живут, душ принимать небезопасно! – сказал Майкл. После вчерашней встречи с Фрицем и его друзьями он плохо спал и у него кружилась голова.

– Что вы этим хотите сказать, черт побери?

Уголком глаза Майкл видел странную армию, спускающуюся по склону холма. По всему забору сержанты расставляли солдат для охраны фермы и раскатывали пожарные шланги, припасенные на тот случай, если при уничтожении «нутрипона» лазеры подожгут траву и кусты. На ферме, для нормального функционирования которой требовались большие объемы воды, было выкопано пять или шесть колодцев, и теперь около них, рядом с насосами, стояли и ждали приказа техники. Откуда-то из-за здания фермы с унылым стрекотом поднялся вертолет, из открытой двери которого свешивался человек с кинокамерой. На борту вертолета виднелись буквы «Эй-би-эс».

– Позвольте мне поговорить с этими людьми, полковник! – сказал Майкл. – Вчера вечером я случайно встретился с ними. Мне кажется, я смогу уладить эту…

Первая волна молодежи достигла забора. Крики сержантов их не остановили. И тут один из солдат, нервно наблюдавших за происходящим, крикнул:

– У этого ублюдка пушка!

– Примкнуть штыки! – приказал полковник через мегафон. – Не подпускать их к забору.

По всему периметру забора раздались металлические щелчки, и забор ощетинился шипами штыков, нацеленных в живот тем, кто стоял по ту сторону проволоки.

– Полковник! – почти крикнул Майкл, хватая того за рукав. – У меня есть идея!

И тут же раздался крик со стороны сгрудившихся репортеров. Это кричал капитан Вассерман:

– Полковник! Полковник Сэдлер! Сюда!

– Идите к черту! – бросил Сэдлер Майклу и пошел на зов.

Ну что ж, хорошо! Майкл глубоко вздохнул и пошел к забору, обходя кучу упаковок «нутрипона». В центре она была футов двадцать в высоту на тридцать в ширину, но по краям некоторые коробки разорвались, и их содержимое вывалилось на бетон.

– Эй, майор! – крикнул солдат, который заметил у одного из нападающих пистолет. – Не подходите ближе, а то вас убьют.

– Заткнись!

Это прокричал Татум – его отделение охраняло забор в том месте, к которому как раз подходил Фриц с друзьями.

– Пусть майор поступает так, как считает нужным, – сказал сержант. – В конце концов, это его похороны, а не твои!

Майкл прошел между солдатами и встал перед Фрицем, остановившимся в ярде от проволочной сетки забора. Губы у того скривились в улыбке, а пальцы правой руки поигрывали кусачками.

– Так вот как ты выглядишь при дневном свете, майор! – сказал Фриц. Диана, стоящая рядом, ухмыльнулась.

– Хочешь попробовать эту еду? – спросил Майкл.

– Хочу. И что?

– Которую упаковку?

– Что?

– Я спросил – которую упаковку.

Все вокруг устремили свои взоры на Майкла и Фрица. Майкл намеренно возвысил голос. Жаль, что у него не было мегафона.

– Вчера вечером я сказал, что эту еду подвергли исследованию и не нашли наркотика. Ты мне не поверил. Никто из ваших не поверил. Поэтому выбери упаковку и попробуй сам. Если с тобой ничего не произойдет, вы уйдете.

Наступила мертвая тишина. Наконец Фриц кивнул.

– Ладно, пойдет. Ты говоришь, я могу взять любую упаковку?

– Любую.

– Согласен.

– Отлично! Рядовой! Дайте мне ваш нож, – попросил Майкл, повернувшись к стоящему справа солдату.

– Но, майор! – это вновь был Татум. – Вы не имеете права!

– Почему? Они явились за наркотиком, который, как они считают, содержится в этой еде. Когда они поймут, что там ничего нет, они уйдут. Так, Фриц?

Поколебавшись мгновение, тот кивнут:

– Точно!

– К тому же вы все равно собирались на ланч и только потом – жечь «нутрипон». Рядовой! Дайте нож!

– Не давать! – рявкнул сержант.

– Вот нож! – крикнул Фриц, доставая его из кармана. – Я возьму упаковку, в которую он воткнется.

Он бросил нож через забор и тот, описав дугу, воткнулся в одну из ближайших коробок.

– Отлично! – сказал Майкл и, взяв нож, взрезал картон, усиленный полиэтиленом. К этому времени десятки молодых людей уже скопились у забора, и новость о том, что здесь происходит, распространилась, словно пожар в сухой степи. Некоторые из пришедших смеялись, отпускали шуточки, а многие из тех, кто был вооружен ножами и пистолетами, убрали оружие за пояс или положили на землю. Татум, вне себя от злости, наблюдал это в течение нескольких минут, после чего принялся звать полковника Сэдлера, который в этот момент был по другую сторону кучи упаковок.

Неся охапку пакетов с «нутрипоном», Майкл вернулся к забору. Увидев его, Фриц, ловко орудуя кусачками, проделал в сетке дыру диаметром в фут, через которую вытащил продукт наружу. Похоже на кормление зверей в зоопарке, несколько отстраненно подумал Майкл, глядя, как «нутрипон» исчезает в желудках пришедших за наркотиком.

– Еще! – потребовал кто-то, кому не досталось.

– Нужно подождать и посмотреть, будет ли эффект, – сказал Майкл. – Эффекта не будет, но никто не верит словам, а потому…

– Еще! – прокричал кто-то угрожающим тоном. Да, точь-в-точь кормление зверей. Опасных, диких животных…

Он пожал плечами, повернулся и тут же столкнулся с полковником, пунцовым от ярости.

– Майор! Какого черта? Что вы устроили? – крикнул он.

– Эта молодежь верит, что еда отравлена наркотиком, – сказал Майкл. – И они не позволят вам сжечь ее, пока вы не докажете обратное.

– Да я…

– А вы верите, что она отравлена? – повысил голос Майкл. – Верите, что именно она свела с ума тысячи невинных людей в Африке и Гондурасе?

Сзади раздался удивленно-одобрительный возглас:

– Отлично, Майкл! Врежь ему как надо! Классная работа, приятель!

Это был Фриц.

Мгновение полковник не шевелился, после чего расстегнул кобуру и достал пистолет.

– Вы арестованы, – сказал он. – Сержант! Отведите этого человека в здание и поставьте охрану.

– Эй! Не имеете права! – раздался девичий голос.

Это, вероятно, была Диана, и ее слова эхом пронеслись по склонам холма. Словно шелест насекомых, прокатилась волна вопросов и ответов, и вдруг, совершенно неожиданно, взлетел к низким облакам истошный вопль – неестественный, лишенный половых признаков:

– Бей этих уродов!

Потом имя Майкла Адвоусона поставят номером первым в списке из шестидесяти трех жертв. Когда же военные попробовали свои лазеры на «нутрипоне», все сработало превосходно.