Вооруженная охрана на входе в здание суда. Какой-то твердолобый трейнит перед началом заседания начал было размахивать флагом с изображением черепа и костей, но его быстро арестовали и утащили прочь. Остальная же толпа вела себя спокойно. На улицу вывели пару сотен национальных гвардейцев, а в коридорах и самом зале суда разместили до полусотни полицейских. Тишина и покой могут быть иллюзорными, хотя явных действий, направленных на дестабилизацию обстановки, в последнее время почти не наблюдалось. Люди были изрядно напуганы всем произошедшим – редкий городок в стране избежал эксцессов во время прокатившихся по Штатам беспорядков. К тому же было много голодных. Кстати, первыми приговорами, вынесенными после объявления военного положения, были решения, связанные с хищениями еды и нарушениями закона о порядке распределения продуктов.

Но трейниты, большинство которых составляли молодые образованные люди и некоторые из их сторонников постарше, были озадачены и обескуражены, а потому не знали, что и делать. После невероятной оплошности, которую Президент допустил, объявив состояние войны, они ожидали, что последует требование немедленно снять все предъявленные на тот момент обвинения – на том основании, что уже не удастся набрать непредубежденное жюри присяжных, которое смогло бы объективно их рассмотреть. Поднялась новая волна демонстраций, вновь вспыхнули беспорядки, которые были быстро подавлены.

Не получив никакой подсказки от самого Трейна, эти люди, которые полагали, что обрели в его лице вождя, начали сомневаться – а не имел ли он действительно некое отношение к похищению Гектора Бамберли. Настроенные более оптимистично шептали, что, вероятнее всего, Трейн либо мертв, допустим, от голода, либо был настолько интенсивно обработан, что признал свою вину за преступление, которого не совершал. И лишь самые умные ничего не говорили, а только смотрели в отчаянии, как с затянутого плотным смогом неба летят вниз капли кислотного дождя и проедают одежду, кирпич и бетон.

Телевизионщики установили в зале суда свою осветительную аппаратуру, поскольку намеревались передавать живую картинку по всей стране. Подобный прецедент имел место несколько лет назад, но слушавшееся тогда дело Уоткинса было отредактировано и передано в записи в виде парламентских слушаний. Теперь же у телевизионщиков должна сложиться колоссальная по масштабам аудитория – несмотря на дневное время передачи. Телевизионные сети отказались от показа старых комедий, а потому нация за период военного времени изголодалась по хорошему шоу (кто-то очень умный ввел эту удобную формулу – «военное время», а не «война», – ведь воевать было не с кем и бросать большие бомбы было не в кого).

Более того, телесети обрадовались возможности сэкономить, так как им пришлось затянуть пояса – самые богатые спонсоры отказались от размещения рекламы (кто сейчас станет покупать автомобили или страховать жилище?).

Страна, если можно было так сказать, отдыхала. Бизнес по всем Штатам пришел в упадок – либо из-за саботажа, либо оттого, что его плоды были никому не нужны – как, например, плоды рекламного бизнеса. Мужчины, годные служить, были мобилизованы. Женщины же, а таковых были миллионы и миллионы, по магазинам не ходили, потому что, во‐первых, еду раздавали, а во‐вторых, потому что старались экономить. Бензин отпускался лишь по особому разрешению. На каждом углу стоял либо полицейский, либо национальный гвардеец, оба с оружием, которые всегда могли проверить наличие этого разрешения. Телевидение не отменили, но «в национальных интересах» ведущие телекомпании решили сегодня объединить свои ресурсы.

Да, количество зрителей должно стать рекордным за все время существования телевидения.

И это здорово, думал Роланд Бамберли, когда вел своего сына к зданию суда позади эскорта вооруженных полицейских, прокладывавших им путь через толпу журналистов и зевак. Общенациональный позор – именно то, чего заслуживает этот негодяй! Даже президент, как мы знаем, будет смотреть трансляцию.

Роланд чихнул и извинился перед Гектором, надеясь, что маска задержит микробы.

Это здорово, думала Пег, занимая место среди репортеров и потирая место на руке, куда ей сделали обязательный укол. Врач на входе сказал, что это – от новой инфлюэнции, хотя сам он не слишком верит в эффективность вакцины, которую разрабатывали в спешке, чтобы побыстрее запустить в производство.

Пег удалось повидаться с Остином. И хотя встреча продолжалась всего несколько минут, она уже не беспокоилась – он не сошел с ума!

Хотя понятия не имела, что за бомбу он припрятал в рукаве. В то же время Пег знала, что он не зря отказался сотрудничать со следствием, вести переговоры о залоге, нанимать адвоката. Остин дал ей лишь одну подсказку: когда она сообщила ему, что знает, почему погиб Децимус, он улыбнулся и сказал, что в тюрьме он избавлен по меньшей мере хоть от этой опасности. И все… Хотя этих слов и было достаточно.

Это приходило ей в голову и раньше, хотя во всей ясности предстало лишь сейчас: может быть, все идет именно так, как нужно? И в тюрьме ему быть гораздо более безопасно, чем на свободе?

Скоро она все узнает – как и весь остальной мир. Жаль, что не будет ни Зены, ни Фелиции. Фелиция слишком больна, а Зена в тюрьме. Вдова известного трейнита!

Эти слова приобретут свое истинное значение, когда они снесут все тюрьмы и раскроют все застенки!

Наконец судья занял свое место. Он старался не раздражаться на надоедливый свет софитов, зная, что сегодня он – главная звезда национального телешоу. Осмотрел места в зале суда: прокурор (кивок); адвокат, назначенный штатом защищать Трейна и ненавидящий своего подзащитного в том числе из-за его упрямого нежелания сотрудничать; пресса; телевизионный комментатор, мурлыкающий что-то в свой микрофон, группа будущих членов жюри присяжных…

– Все готово? – спросил судья своего помощника. – Тогда пусть доставят подзащитного.

Под рокот и говор толпы Остин вошел в клетку для обвиняемого. Все встали и принялись его рассматривать.

* * *

– Кто это? – спросил отца Гектор Бамберли.

– Что ты имеешь в виду, говоря «кто это?»

Прокурор вывернулся в своем кресле.

– Что Гектор сказал? Я не расслышал.

Судья, намерившийся было начать заседание, заметил оживление в рядах стороны обвинения и неодобрительно нахмурился. Одни телекамеры сосредоточились на Гекторе и его отце, другие – на Остине. Судья, чтобы привлечь внимание к себе, принялся откашливаться, что было глупо, поскольку на то, чтобы восстановить способность говорить, ему потребовалось секунд тридцать, и Остин Трейн воспользовался этим, произнеся ясным и чистым голосом, хорошо легшим на микрофоны:

– Ваша честь! Если перед нами действительно сидит Гектор Бамберли, спросите его, видел ли он меня раньше. Имя мое, естественно, Остин Трейн.

Кто-то из сидящих в задних рядах что-то крикнул. Судья, по-прежнему воюющий с кашлем, прохрипел, как мог:

– Требую тишины! Я не потерплю никаких беспорядков в зале суда. Большее повторять не буду. Нарушители будут удаляться из зала.

– Но это – не Остин Трейн! – вдруг крикнул Гектор. Он, казалось, готов был заплакать. – Я никогда в жизни не видел этого человека!

Наступила тишина. И в этой тишине Пег, вполне намеренно, хихикнула. Достаточно громко для того, чтобы этот звук эхом пронесся по залу.

– Тишина! – сердито произнес судья. Пег поймала на себе взгляды, а один из вооруженных охранников двинулся к ней. Она поглубже забилась в кресло и затихла.

– Ну что ж, молодой человек, – произнес судья, стараясь казаться добродушным, – я понимаю, что после того, что с вами произошло, наше заседание является для вас серьезным испытанием, но уверяю вас, что вы сможете сообщить нам все, что считаете нужным.

– Я не буду молчать! – крикнул Гектор, но на этот раз не судье, а отцу, который пытался удержать его на месте. Встав, Гектор сказал:

– Сэр! Этот человек – совсем не тот, кто похитил и удерживал меня. Тот был толще, с длинными волосами, плохими зубами, без очков, грязный…

– Но ты же сказал, что тебя похитил Остин Трейн! – взревел отец.

– Это – не он! – крикнул Гектор.

Ощущение было такое, что судья вот-вот упадет в обморок – камера показала, что он несколько мгновений сидел с закрытыми глазами. Очнувшись, под аккомпанемент гула голосов собравшейся в зале суда толпы и общего покашливания, которое стало нынче общим местом в публичных местах (и бороться с этим было глупо), он спросил:

– Правильно ли я понимаю, что этот юноша никогда не встречался с подзащитным?

На стороне обвинения – спешные переговоры. После чего прокурор попросил:

– Ваша честь! Мы просим объявить перерыв!

– Отказано! – провозгласил судья, ни минуты не колеблясь. – Все это в высшей степени необычно! Я бы даже сказал, что в более нелепой ситуации я за двадцать лет работы не оказывался. Я жду ответа на свой вопрос.

Все смотрели на семейство Бамберли. Наконец Роланд не без труда встал. Было видно, что лет ему немало.

– Ваша честь! – сказал он. – Если учесть то напряжение, в коем пребывает мой сын, только-только оправившийся от ужасных болезней, которые он получил…

– Понимаю! – отозвался судья. – Но меня интересует: кто несет ответственность за столь вопиюще некомпетентный подход к делу?

– Ваша честь! – сказал прокурор, выглядящий таким ошарашенным, словно на него упало небо. – Но потерпевший опознал подзащитного по фотографиям!

– Я это сделал, чтобы вы от меня отвязались! – крикнул Гектор. – Вы меня достали еще больше, чем мои похитители!

К этому моменту шума в зале было уже не унять, и голос Гектора был едва слышен. Пег, посмеиваясь, сидела в своем кресле, испытывая чистое удовольствие. Какой глупостью было подозревать Остина в том, что он сошел с ума! Эти люди поставили для него позорный столб, но сами себя к нему и пригвоздили!

– Я требую порядка! – взревел судья, ударив своим молотком по столу, и шум понемногу затих. Очевидно, что всем, в том числе и судье, требовалось хоть какое-то объяснение происходящему.

– Итак, – продолжил судья, когда наконец получил возможность говорить и быть услышанным. – Правильно ли я понял, Гектор Бамберли, что вы идентифицировали этого человека только по фотографиям?

– Да задолбали они этими фотографиями! – сердито ответил Гектор. – Говорили, что Трейн просто надел парик. Что он работает мусорщиком, а потому всегда грязный. Они дергали меня день и ночь, и в конце концов я согласился, только чтобы от меня отстали!

Он неожиданно сел. Рядом с ним, похожий на покрытую инеем мраморную статую, стоял его отец.

– Ваша честь! – вдруг произнес Остин Трейн. Судья повернулся к нему, и его ошарашенный вид говорил – он готов принять помощь, откуда бы она ни исходила.

– Слушаю вас! – сказал судья.

Пег сжала кулаки, чтобы не закричать, как кричат подростки на концертах группы «Язык тела». В голосе Остина зазвучало нечто, что в свое время превратило Петронеллу Пейдж в его убежденную сторонницу. Неужели он воспользуется данным ему шансом и обратится к миллионам?

– Ваша честь! – сказал Остин. – Я полагаю, вы хотите услышать объяснение возникшей смехотворной ситуации.

– Именно так! – отозвался судья. – И я жду объяснения именно от вас! Вы молча сидели в камере, когда только одного вашего слова было достаточно, чтобы избавить нас от этого… от этого фарса!

И добавил:

– Но только попрошу вас покороче!

– Я постараюсь, ваша честь! – ответил Остин Трейн. – Если быть кратким, все получилось таким образом потому, что мои преследователи, зная, что существует больше двухсот людей, принявших мое имя, так сильно желали меня распять, что даже не удосужились показать меня потерпевшему.

– Трейн! – Судья был готов взорваться. – Призываю вас к порядку. Это – суд, а не форум, где вы можете произносить свои предательские речи!

– Я молчал даже тогда, когда в том, чего не совершал, меня обвинял сам Президент, – парировал Трейн. – И пусть американцы сами решат, виновен ли я в том, в чем обвиняет меня судья, – в предательстве. Хотя здесь меня пытались судить по совершенно иному поводу.

– Он сделал это! – воскликнула Пег, с удивлением обнаружив, что она вскочила со своего места и теперь приветственно машет Остину рукой – несмотря на требования сесть на место. Она подчинилась, вполне удовлетворенная тем, что происходит. Он перешел водораздел. Теперь, если судья заставит его замолчать, миллионы и миллионы по всей стране станут требовать объяснений и будут готовы действовать, если они их не получат.

Это понимал и судья. Побелев лицом, он шевелил губами так, словно его вот-вот вырвет. Неожиданно, без всякого предупреждения, он вскочил и выбежал из зала суда, сопровождаемый ревом толпы собравшихся в зале людей.

Остин ждал, положив руки на барьер. Наконец он произнес в ближайший к нему микрофон:

– Я думаю, большинство людей хочет услышать то, что я хочу сказать, – даже если судья и боится этого.

– О, Остин! Я тебя люблю! – прошептала Пег. Она почувствовала, как слезы текут по ее щекам. Это было самое мощное театральное действие из всех, что она видела – куда там Петронелле Пейдж! Здесь воздействие на аудиторию было в десятки раз сильнее. Она хотела крикнуть: продолжай! Но голос застрял где-то в глубине горла. Но это не имело никакого значения – люди вокруг требовали того же.

– Благодарю вас, мои глубоко несчастные друзья! – сказал Остин на камеры, которые теперь замкнули свое кольцо вокруг него. – Отравленные, больные, а теперь еще и голодающие… Нет, я не шучу, хотя очень хотел бы отделаться шуткой. И более того, я не шутил, когда говорил, что люди, предающие меня суду, – полные идиоты. Они причинили вам самое большое из возможных зол – они лишили вас рассудка. И никакого утешения нет в том, что то же самое они делают и в отношении себя.

Он сделал паузу и продолжал:

– Мое мнение по поводу того, что загрязнение окружающей среды ведет к умственной деградации населения, глубоко верна. Если бы это было не так, разве я сидел бы сейчас на скамье подсудимых – я, не похищавший Гектора Бамберли?

Раздался смех – свободный, громкий, от которого разбегаются призраки и привидения.

– И именно поэтому, – продолжал Трейн, выпрямившись во весь рост, – любой ценой – ценой для меня, для вас, для всего человечества – тот способ существования, который нам навязывают эти идиоты, должен быть заменен иным – если мы хотим выжить как вид.

Его голос неожиданно поднялся и гремел теперь как гром.

– Планета Земля не может себе позволить этого!

Он победил их! «Я никогда не думала, что он сможет это сделать», – думала Пег. Но он их победил! Господи! Только взгляните на этого оператора, стоящего за камерой, – его трясет с головы до ног. Сейчас он разревется, как это в свое время сделала Петронелла.

– Наш способ существования… – произнес Остин, вновь перейдя на разговорный тон. – Да, все мы живем в условиях военного положения. Было заявлено, что мы ведем войну, что Денвер подвергся химической атаке. Что это была за атака? Яд, который спровоцировал сумасшествие тысяч и тысяч жителей Денвера, – это боевой психомиметик, основанный на вытяжке из семян спорыньи, поражающей рожь. Этот яд известен под армейским кодовым названием «BW», и производился он, в порядке эксперимента, в Форте Деррик, в Мериленде, с 1959 по 1963 год, а затем был захоронен в стальных контейнерах на заброшенной шахте, где когда-то добывалось серебро. Вам интересно узнать, что с ним произошло?

Он неожиданно улыбнулся, отчего его лысый череп оказался удивительно похожим на череп с недавно разработанного трехмерного варианта трейнитского символа, выполненного из пластика, который – очень недолго – люди вывешивали на своих воротах в знак поддержки движения трейнитов.

– Так вот, – продолжал Трейн. – Незадолго перед прошлогодним Рождеством одно из нынче часто происходящих землетрясений разорвало первый из контейнеров, и содержимое его вытекло в водоносный слой, питающий колодцы на гидропонной ферме Бамберли. Насколько мне известно, только один американец умер в результате этой утечки, а именно – мой друг Децимус Джонс. Зная, что он направляется в Калифорнию, его приятель подарил ему упаковку «нутрипона» с фермы. Децимус отравился и умер. Кстати, часть той же партии отправилась в Ношри и Сан-Паулу. Теперь вы знаете, почему началась война в Гондурасе.

Пег услышала, как люди вокруг нее говорят:

– Так вот как все произошло! А нам говорили…

* * *

Трейн вновь помолчал, после чего продолжил:

– Потом случилось еще одно землетрясение. И оно разорвало не один, а множество контейнеров, содержащих «BW». Теперь вы знаете причины того, что в прессе именуют Денверским Безумием. Вы знаете, почему вам приходится недоедать, почему вам запрещено свободно путешествовать, почему вас может остановить и досмотреть любой солдат, которому не понравилось ваше лицо. Есть еще одна интересная вещь, и она связана со зверем, которого зовут джигра. Вам говорили, что это враги США намеренно сделали их такими, чтобы они могли сопротивляться любым пестицидам и погубить американское сельское хозяйство. Ничего подобного! Эти твари сами овладели механизмами биологической адаптации. У вас ведь раньше были такие же проблемы со вшами, верно? А с блохами? А с тараканами? А с москитами? Вот вам и ответ!

Роланд Бамберли все это время сидел молча, хотя, как считала Пег, он по всем правилам должен был вскочить и орать во все горло. Но почему он этого не делает? Она внимательно посмотрела на него и увидела застывшее лицо, плотно закрытые глаза и левую руку, которая крепко сжимала правую ладонь. Он явно страдал от острой боли, но никто из зала не бросился к нему на помощь.

Тем временем Остин вновь заговорил, и она забыла о Бамберли.

– Я мог бы рассказать об этом еще несколько месяцев назад, – произнес Остин, – обо всем, кроме, конечно, истории Децимуса Джонса. И я собирался это сделать, как вы помните, на шоу Петронеллы Пейдж. Но потом, когда я понял, что должно со мной произойти, я счел, что будет умнее подождать. Оставалось сделать еще кое-что.

Он посмотрел в зал и, обращаясь ко всем сразу и одновременно к каждому из сидящих перед ним, спросил:

– Когда вы в последний раз загорали на солнце, друзья мои? А пили из ручья? Когда вы без всякого страха срывали с дерева яблоко и тут же поедали его? Сколько в прошлом году вы заплатили вашим врачам? Кто из вас живет в городе, где можно свободно ходить по улицам без маски? Кто из вас провел последний отпуск в горах, потому что море загажено мусором? Кто из вас прямо сейчас мучается проблемами с кишечником, страдает головной болью, катарами или – как мистер Бамберли (он показал на Роланда) – динамическим нарушением кровообращения в магистральной артерии? Кстати, кто-нибудь, помогите ему! Это важно! Ему нужна доза хорошего сосудорасширяющего.

Пораженный до глубины души, врач, который делал уколы вакцины на входе, схватил свой саквояж и бросился на помощь Бамберли. Зал взорвался аплодисментами, но Трейн мановением руки остановил хлопки.

– Он поправится, – сказал он, – хотя, боюсь, долго ему не протянуть. Как и нам всем. Не потому, что нас расстреляют, но потому, что продолжительность жизни в стране неуклонно падает. В прошлом году мы по этому показателю были тридцать вторыми. Вы представляете? Самая богатая в мире страна – и только тридцать вторая! В этом году мы уже на тридцать седьмом месте и продолжаем катиться вниз… И все-таки надежда есть!

Да! Именно так, думала Пег. Пусть будет так! Она вспомнила слова Трейна: Я думаю, я смогу спасти мир!

И она оказалась права насчет оператора – щеки его были мокры.

Между тем Трейн продолжал:

– Вы знаете, что европейцы убили Средиземное море – так же, как мы с вами убили Великие озера. Скоро они покончат с Балтийским морем – не без помощи русских, которые уже уничтожили Каспий. Увы, этот живой организм, который мы называем «мать-земля», при таком отношении долго не протянет – ее кишечник воспален, артерии забиты, легкие задымлены. И что, в результате произойдет? А произойдут (и уже произошли!) такие социальные потрясения, которые заставят нас задуматься и отказаться от всего, что породило и что питает эту раковую опухоль на теле Земли. Да, надежда есть! Когда умирающие от голода беженцы блокируют фронт, армиям уже не до войны! Они должны вернуться домой – так же, как вернемся домой и мы.

И вновь его голос возрос и поднялся, взывая ко всеобщему вниманию.

– Остановитесь! – гремел Трейн. – Ради Бога, если вы в него верите, и в любом случае ради Человека! Остановитесь! Хотя мы с вами, может быть, и опоздали, сделаем это ради остальной планеты. Ради тех, кто придет вслед за нами, не допустим появления еще одной Меконгской пустыни! Ни в коем случае не должен появиться еще один Оклахомский пыльный мешок! Еще одно Мертвое море! Умоляю вас: дайте торжественное обещание сделать все, чтобы этого не произошло. Хотя ваши собственные дети страдают от разнообразных уродств, хотя они умственно неполноценны, а речь их замедленна, где-то в будущем, возможно, появится место, где дети будут полностью здоровы, умны и гармонично развиты. Поклянитесь, что вы все сделаете ради этого! Ради вида, который мы почти уже… Да?

Он посмотрел на плачущего оператора, который, тронув себя за наушники, хнычущим голосом произнес:

– Мне очень жаль, мистер Трейн! Но Президент приказал отключить камеры.

Наступила полная тишина, и Трейн в мгновение ока изменился: стал ниже ростом и суше – словно воздух выпустили из шара. Он отвернулся от микрофона и произнес негромко – так, что его мало кто расслышал:

– Ну что ж, я хотя бы попытался.

– Не останавливайся! – услышала Пег собственный крик. Она вскочила со своего места: – Ты…

* * *

И в это время раздался мощный хлопок, стена позади Трейна вздулась пузырем, бетонный потолок треснул и рухнул каскадом обломков на всех, кто сидел в зале суда.

Осси сделал хорошую бомбу.