Когда отец ломал хлеб, то обломанный край каравая обращал к середине стола, чтобы зерно не переводилось в доме. Хлеб на низком столике лежал так — наверное, старая Мерве почитала местные приметы. От веры отказалась, а от суеверий не смогла.

Босилька протянула руку к хлебу, но тут же отдёрнула — стоит поддаться одному искушению, как они все разом подступят и одолеют. Будет она стоять во дворе Санжара в красных свадебных одеждах, в красной фате, словно пропитанной кровью народа, который предала.

А здесь был не только хлеб. Горку золотистого плова венчали обжаренные кусочки баранины. Тушеные овощи маслянисто блестели, посыпанные зеленью. Стеклянный кувшин с фруктовым шербетом янтарно мерцал. Искушение было велико. Босилька съела кусочек хлеба и запила шербетом. Только для того, чтобы были силы. Потом отошла подальше, достала сумочку с вязанием. Она вынула клубочки — красный, рыжий, серый. Нужно продолжать труд, вязать рукавицы для брата и надеяться, что сможет вручить ему их.

— Господи боже, в тяжёлые дни

наши края от врагов сохрани,

сербов нечистому не уступи,

нас благодатью своей укрепи. — Тихо запела Босилька.

— Что за плач? Девушке надо петь о любви, о розе румяной. — Произнёс молодой мужской голос.

Босилька вздрогнула, подняла глаза. В дверях стоял Санжар. Его глубоко посаженные глаза уставились прямо на неё. Неестественно-светлые, хищные.

Она отложила вязание и поднялась с ложа.

— Здравствуй, красавица. Посмотри, что я принёс тебе.

Санжар держал в руках свёрток. В комнату нырнула Мерве, схватила поднос с едой и исчезла, метнув на Босильку строгий взгляд. Санжар положил свою ношу на стол, развернул. На шёлковом платке засверкали драгоценности. Санжар с улыбкой поднял на растопыренных пальцах бусы — искрящиеся камни были нанизаны на три переплетенные нити.

— Неужели это бриллианты? — Подумала Босилька.

— Посмотри, как свет играет в гранях этих камней! Но твои глаза сверкают ярче. — Вкрадчиво произнёс Санжар.

— Не стоило тратить деньги, добрый человек. — Сказала она тихо, опустив глаза.

— Я не трачу деньги. То, что нужно, беру мечом. — Сказал Санжар надменно. — Это ожерелье я сорвал с шеи одной венгерской купчихи. Её семья посмела бунтовать против султана.

Он опустил украшение на стол. Схватил и поднял витой браслет:

— Золото и рубины. Камни алые, словно твои прекрасные губы. Эту игрушку я взял из шкатулки румынской княжны.

Браслет звякнул об стол, а Санжар уже сжимал в пальцах перстень с тёмно-синим камнем:

— А этим заплатили выкуп за дочь молдавского господаря. Лучшие самоцветы, золото и серебро Балкан — для тебя, Босилька из Пасьяне.

Он крепко взял её за руку и попытался надеть перстень, Босилька молча вырывалась.

— Что ты упрямишься?

— Мне не нужны подарки.

— Я хочу обручиться с тобой, Босилька. Прими этот перстень, дай согласие стать моей женой.

— Я не могу стать ничьей женой, Санжар. Потому что дала обет постричься в монахини. — Она надеялась, что такой ответ не уязвит гордость арнаута — ведь девушка отказывает ему не ради другого мужчины, а ради целомудренной жизни в обители. Босилька действительно задумывалась об этом и в плену пришла к окончательному решению.

— Что за вздор! — Вспыхнул Санжар. — Это девичья шутка, из тех, какими вы дурите голову мужчинам. Посиди, подумай, полюбуйся на мои подарки. Я ещё приду к тебе, Босилька из Пасьяне.

— Отпусти меня домой, добрый человек. Я готова молиться о твоём благополучии до скончания дней. — Смиренно склонила голову девушка.

— Домой? В избу под соломенной крышей, где смердит овчиной? Ты не ценишь своего счастья — стать старшей женой в моём гареме. Все, кого я возьму после тебя, будут подчиняться тебе, Босилька. Всё самое лучшее будет доставаться тебе. А когда я буду уезжать на войну, не Мерве, а ты будешь управлять моим домом, моим поместьем. Твои дети унаследуют золото, которое я коплю, и благосклонность султана к нашему роду.

— Я христианка, Санжар.

— Ты примешь мою веру.

— Не приму.

Он поднял брови, голубые глаза уставились на неё с удивлением и гневом.

— Это мы ещё посмотрим. Ты не ценишь своего счастья.

Босилька легла спать поздно. Шёлковые простыни и наволочка казались отвратительно скользкими. Эта постель душила, но не грела.

На ночь мать ставила в доме букетик базилика и бессмертника, чтобы детям слаще спалось, а здесь откуда-то тёк приторный дым восточных курений. Он дурманил, соблазнял сытым покоем, тягучим мёдом сладостей, ласками чужих рук. Но запах чужого жилья, чужого народа не успокаивал Босильку.

— Блаженными алчущие, ибо они насытятся, блаженны плачущие, ибо они утешатся… — В полузабытьи сухими губами шептала она. Другое блаженство у христиан, другое счастье у сербов.