Полюбив Кэт, я уничтожил окружавший ее мир.

Она стояла передо мной, стараясь держать себя в руках, с выражением такой непримиримой, испепеляющей ненависти на лице, что я ощутил свое несчастье так же ясно, как ощущаешь горечь во рту. Притушенный когда-то внутренний огонь наконец ярко запылал в ней. На ее лице появилось новое выражение – силы и зрелости. Я смотрел на нее – более желанную, чем когда-либо.

Предварительное дознание о деятельности и смерти Джорджа Пенна дважды откладывалось и теперь наконец закончилось. Полицейские, свидетели, Кэт и я – все мы стояли в холле брайтонского суда, готовые его покинуть.

Заключение о «действии в состоянии невменяемости» было милосердным, но невозможно было скрыть от любопытных и жадных до сенсаций репортеров масштабы преступной деятельности дяди Джорджа. «Л. С. Перт» и «Такси Маркони» занимали первые полосы газет в течение двух недель. То, что я подтолкнул дядю Джорджа на самоубийство, в итоге нисколько не помогло тетушке Дэб. Шок и скорбь довели ее до сердечных приступов, и четвертый оказался последним. Но для Кэт самоубийство дяди Джорджа было все-таки лучшим, что могло случиться в данной ситуации. Ей пришлось узнать правду о нем, но не пришлось присутствовать на суде и пережить его казнь.

Однако на мои письма с выражением сочувствия она не отвечала. На звонки по телефону я каждый раз получал один ответ: ее нет дома. И вот теперь я понял почему. В свалившемся на нее горе она обвиняла меня одного.

– Я ненавижу вас, – произнесла она безжалостно. – Вы мне отвратительны. Вы пролезли в наш дом, воспользовавшись добрым отношением хозяев… – Я подумал о наших нежных поцелуях, и, судя по вспышке в ее глазах, о том же подумала и она… – За все это вы отплатили тем, что затравили несчастного старика, а в результате убили и беспомощную старую женщину. У меня нет ни дяди, ни тетки. У меня теперь нет никого на свете. Никого. Нигде. – Она говорила с горечью. – Зачем вы сделали это? Почему вы не оставили их в покое? Зачем вам нужно было разорять мой дом? Вы же знали, как я любила их! Я не могу видеть вас, вы мне ненавистны!

Я сглотнул и попытался облизнуть пересохшие губы.

– А вы помните детей, которых возил в школу тренер по джиу-джитсу, иначе их не решались отпускать из дому? – спросил я.

Кэт мрачно посмотрела на меня, будто не слышала моего вопроса.

– Вы самый отвратительный человек, которого я когда-либо встречала, и, хотя вы сделали так, что я не могу вас забыть, я никогда не буду думать о вас без… без… – У нее перехватило дыхание. Она резко повернулась и пошла к выходу.

Вспышки ламп фоторепортеров ошеломили ее, и она вскинула руки в бессильной попытке закрыть лицо. Беспомощность и одиночество ощущались в ее опущенных плечах, а я, страстно желающий ее утешить, был единственным человеком, от которого она не приняла утешения. Я следил, как она прошла мимо засыпавших ее вопросами журналистов и села в ожидающую ее наемную машину.

Машина тронулась. Я молча смотрел вслед.

Наконец до меня дошло, что Лодж стоит рядом и уже несколько секунд что-то говорит. Я не слышал ни слова из того, что он сказал, а он, видимо, ждал ответа.

– Простите, – проговорил я. – Что вы сказали?

Лодж посмотрел на дверь, в которую вышла Кэт, и вздохнул:

– Да ничего важного… Послушайте, она через некоторое время поймет… Я невольно кое-что услышал… Но ведь нельзя обвинять вас в том, что ее дядя совершал преступления!

– Если бы я знал… – сказал я и запнулся, чуть не выдав себя. – Если б я знал, что Джордж Пенн – это Клод Тиверидж, я все сделал бы иначе.

– Ну, для Пеннов все как раз обернулось неплохо, – возразил Лодж. – Такой финал имеет свои преимущества.

Его тон был многозначительным, и я понял, что он догадывается о роли, которую я сыграл в смерти дяди Джорджа. Он и раньше замечал, что мое исчезновение из Брайтона после побед на скачках не соответствовало моему характеру, и проявлял вежливый скептицизм по поводу моих отговорок. Он намекнул, что брайтонская полиция, слушавшая в такси яростный бред дяди Джорджа, уловила какой-то посторонний фон, нечто вроде неясного бормотания, потом – выстрел. Объяснений этому сначала не нашли, но позже был обнаружен выключенный микрофон и пуля в стене. Полиция пришла к выводу, что дядя Джордж испытывает древний револьвер. Они прибыли как раз вовремя и слышали выстрел, которым он убил себя.

– Может быть, вы и правы, – неохотно ответил я Лоджу.

Он улыбнулся и переменил тему разговора:

– На этой неделе будет суд над таксистами. Я полагаю, вы придете дать показания.

– Да, – ответил я, хотя такая перспектива мне не улыбалась.

Все, кто рыскал за мной в тот вечер по дорогам, были встревожены выстрелом и внезапной тишиной в своих приемниках. Некоторые двинулись в Брайтон, другие повернули к Лондону, а один или даже два бросили машины и пытались уйти пешком. Но не ушел никто. Следуя моим туманным указаниям, переданным через Лоджа, полиция блокировала дороги. Так что под конец дядя Джордж вещал на полицию.

Теперь этим людям предъявлялись обвинения в шантаже, нанесении телесных увечий и убийстве.

Записи, найденные в кабинете дяди Джорджа в папке, помеченной с кровожадным юмором «Заметки о человеческих жертвах», полностью подтвердили, что Джо Нантвич был зарезан человеком, который носил мой галстук.

Мотивы преступлений дяди Джорджа теперь тоже были ясны. Сохранять прежний роскошный образ жизни при его доходах после войны было просто невозможно, и вместо того, чтобы заставить тетушку Дэб взглянуть в лицо действительности или хотя бы решиться на это самому, он за год-другой промотал большую часть своего капитала. На последние средства он купил фирму «Такси Маркони» и встал на преступный путь. Он руководил предприятием через Филдера и вряд ли когда-нибудь видел собственными глазами результаты своих жестоких приказов. Я сомневался даже, были ли его преступления для него самого более реальны, чем варварство примитивных народов, обычаи которых он изучал.

Полиция нашла отчеты за четыре года о доходах, полученных им от рэкета. Кое-где против фамилии владельца кафе или трактира стояло слово: «Убежден».

Отчеты о скачках были короче и содержали перечень сумм, назначения которых полиция не знала. Но один листок, озаглавленный «Джо Нантвич», был вполне понятен – список дат и сумм, самая маленькая из которых составляла сто фунтов. А внизу была подведена жирная черта со словами: «Счет закрыт», написанными красивым почерком дяди Джорджа.

Кэт уехала, и журналисты разошлись. Их развлечение кончилось.

– Вы готовы? – спросил я Лоджа. Я подсадил его в Мейденхеде, когда ехал сюда. Он кивнул, и мы пошли к моей машине.

Когда я счастлив, я езжу очень быстро. В тот день для меня не представляло затруднений держаться в рамках дозволенной скорости на всем протяжении извилистых суссекских дорог. И Лодж терпеливо выносил мое угрюмое молчание всю первую половину пути до Мейденхеда.

Наконец он сказал:

– Мисс Эллери-Пенн была очень полезна своему дяде. Все, что вы предпринимали, преследуя его, немедленно становилось ему известно. Неудивительно, что он был в курсе всех ваших начинаний.

Я давно сжился с этой мыслью. Но то, что ее при мне высказал кто-то другой, вызвало совершенно неожиданный эффект. Молния пробежала у меня по спине и ударила в мозг, и где-то в глубинах подсознания прозвучал тревожный сигнал.

Обе стороны дороги были покрыты кустарником и зарослями вереска. Я замедлил ход, свернул на обочину и остановился. Лодж вопросительно посмотрел на меня.

– То, что вы сказали… я хочу обдумать это, – объяснил я.

Он некоторое время ждал молча, потом спросил:

– Что вас тревожит? Дело закончено. Все ясно.

Я покачал головой:

– Есть еще кто-то.

– Что вы хотите сказать?

– Есть кто-то другой, человек, о котором мы не знаем. Какое-то доверенное лицо дяди Джорджа. – Несмотря ни на что, я все еще думал о нем как о дяде Джордже.

Лодж сказал:

– Филдер, управляющий, арестован. И все служащие «Л. С. Перта» тоже, хотя их потом освободили. Только два клерка имели какое-то представление о том, что происходило: один регулярно посещал скачки, другой был доверенным лицом в конторе. Они получали через Филдера инструкции насчет того, на каких лошадей принимать любые ставки.

– Джо придерживал лошадей задолго до того, как дядя Джордж подарил Кэт Поднебесного, и никогда раньше Кэт не интересовалась скачками. Кто-то другой, кто ходил на скачки, должен был работать на дядю Джорджа, – заявил я убежденно.

– Чтобы выбрать лошадь, Пенну понадобилась бы только утренняя газета и программа скачек, ему не нужно было для этого ходить на скачки самому. Ему не нужен был и сообщник на ипподроме, кроме собственного букмекера – Перта. У вас разыгралось воображение, – возразил инспектор.

– Дядя Джордж мало что понимал в лошадях.

– Может быть, он притворялся, – предположил Лодж скептически.

– Кэт говорила мне, что, насколько она помнит, он никогда не интересовался скачками. Рэкетом он начал заниматься четыре года назад и всего лишь год, даже меньше, занимался скачками. До этого у него не было причин притворяться. Стало быть, он действительно был полным невеждой во всем, что касается лошадей.

– Может, и так. Но ничего другого это не доказывает.

– У него должен быть свой человек на ипподроме. Как иначе он мог бы найти жокея, которого легче всего подкупить? – сказал я.

– Может быть, он обращался к нескольким, – заметил Лодж.

– Нет. Иначе об этом пошли бы разговоры.

– Он пробовал обратиться к майору Дэвидсону, – напомнил Лодж. – А это выглядит грубой ошибкой со стороны вашего мифического советчика.

– Да, – вынужден был согласиться я. – Однако есть одна или две вещи, о которых недавно было доложено дяде Джорджу без помощи Кэт. Она ничего не знала о них. Как вы это объясните?

– Какие вещи?

– Обрывок коричневой бумаги, например. Джо раструбил о нем в весовой на ливерпульском ипподроме. Кэт там не было. А через два дня Джо был убит. У кого нашли эту бумагу, вы знаете сами.

Лодж задумался.

– Кто-нибудь мог позвонить ей в воскресенье и мимоходом упомянуть об этом.

У меня мелькнула мысль о Дэне. Я сказал:

– Пусть так. Но это не показалось бы ей настолько интересным, чтобы специально рассказывать дяде Джорджу.

Почем знать?

Я завел мотор, и мы молча проехали несколько миль. Хорошо, что Лодж молчал. Мне не хотелось подвергать испытанию свое подозрение, что существовал еще один враг. Я был почти уверен, что в провале моей памяти хранится воспоминание о том, кто он.

Когда я наконец осторожно сказал Лоджу об этом, он отнесся к моим словам гораздо серьезнее, чем я ожидал. И через несколько минут размышлений он поразил меня, заявив:

– Может быть, подсознание не дает вам вспомнить, кто этот враг, потому что он вам нравится…

Я оставил Лоджа в Мейденхеде и поехал в Котсуолд.

Войдя в старый каменный дом, я почувствовал, что попал наконец в разумный мир. Сцилла спускалась по лестнице, держа в охапке кучу детских летних платьев. Я подошел, встретил ее на нижней ступеньке и поцеловал в щеку.

– Мы с Джоан собирались заняться платьями Полли, – сказала она. – Девочка растет не по дням, а по часам, придется их удлинять…

Я пошел за ней в гостиную, и мы уселись на ковер перед горящим камином.

– Ну как? Все кончилось? – спросила Сцилла, бросив платья на пол.

– Думаю, что да. Слишком многое для меня кончилось.

Я рассказал ей о следствии.

– Только благодаря Биллу Джордж Пенн был разоблачен. Билл погиб не зря.

Она долго ничего не отвечала, и я видел, как желтое пламя отражается в ее глазах. Потом она проглотила комок в горле и покачала головой, словно стараясь избавиться от воспоминаний, и сказала:

– Пойдем пить чай.

За чаем Полли попросила меня заклеить камеру ее велосипеда. Генри сообщил, что он придумал несколько гамбитов в шахматах, и попросил меня потом поиграть с ним. Уильям запечатлел на моей щеке липкий поцелуй и сунул мне в ладонь надкушенное яблоко в качестве подарка. Я снова был дома.