I

К юго-востоку от Хэмпдона, недалеко от извилистого ущелья реки Салмон, находится гряда крутых скалистых холмов, которые не поддаются никаким усилиям по их освоению со стороны местных хозяйственников. Каньоны слишком глубоки, а склоны чересчур круты – те места годятся лишь для сезонного выпаса скота. В последний раз, когда я посещал Хэмпдон, этот регион, известный как Адский акр, был частью лесного заповедника Синегорье. Нет тут и дорог, связывающих эту изолированную местность с внешним миром, и жители холмов скажут вам, что это, вестимо, надел, перенесенный прямиком с переднего двора самого дьявола. Существует местное поверье, будто в этих краях водятся привидения, но чьи они, какова их природа – похоже, никто не знает. Местный люд не отваживается бороздить эти овеянные мистической славой просторы, ибо верит историям, услышанным от индейцев не-персе[81], избегающих этого региона на протяжении бесчисленных поколений, – по их словам, обитают там некие потусторонние бесы-великаны. Конечно, я не мог пройти спокойно мимо подобных безмерно любопытных домыслов.

В первый – и, благодаренье Богу, последний – раз я наведался в Адский акр, будучи в гостях у Константина Тевна в Хэмпдоне летом 1938 года. Тевн занимался написанием трактата по египетской мифологии, и бо́льшую часть времени я довольствовался компанией самого себя, разглядывая из окна дома на Сигнальной улице печально известный Особняк Пирата[82], возведенный Эксиром Джоунсом более полувека назад.

Утро 23 июня началось для меня с прогулки среди окрестных холмов причудливых форм – семь часов еще не пробило, и они и впрямь выглядели фантастично. Должно быть, я был примерно в семи милях к югу от Хэмпдона, прежде чем заметил что-то необычное. Я взбирался на травянистый гребень, возвышавшийся над особо глубоким каньоном, когда наткнулся на местность, полностью лишенную обычной пучковатой травы и сорняков. Она простиралась на юг, вдаль по многочисленным холмам и долинам. Сначала я подумал, что прошлой осенью здесь бушевали лесные пожары, но, осмотрев получше дерн, понял, что не нахожу ни следа от пепелища. Близлежащие склоны и овраги выглядели ужасно изуродованными и опаленными, как будто какой-то гигантский факел закоптил их, уничтожив всю растительность. И все же – никаких признаков пожара!

Я двинулся дальше по смолистому чернозему, на котором не росла трава. Направляясь примерно к центру этой проплешины на лоне природы, я начал замечать странную тишину. Здесь не было ни жаворонков, ни зайцев, и даже насекомые, казалось, покинули это место. Я взошел на вершину высокого холма и попытался оценить, далеко ли простирается этот промежуток безмолвности, – и вот тогда и увидел то одиноко стоящее дерево.

Оно торчало на холме и привлекало внимание тем, что было очень… неуместным. На протяжении многих миль я не видел ничего подобного: кусты терновника и ежевики росли в неглубоких оврагах, но взрослых деревьев не было. Странно было обнаружить одно такое на возвышении.

Я пересек два крутых каньона, прежде чем добрался до него. Оказалось, передо мной не сосна, не пихта и не тик. За всю свою жизнь я не встречал ничего подобного – и по сию пору не встретил, чему несказанно рад.

Больше прочих пород оно напоминало дуб. У него был массивный кривой ствол, не меньше ярда в диаметре, в семи футах от земли начинавший щетиниться топорщащимися в разные стороны длинными ветвями. Округлые листья были удивительно похожи друг на друга размером и рисунком. Кора выглядела выписанной маслом на холсте, но все же, могу поклясться, была настоящей. Я уверен, то было вполне реальное дерево – пусть даже Тевн позднее убеждал меня в обратном.

Я помню, как взглянул на солнце и решил, что было около десяти часов утра, хотя с часами не сверился. День намечался знойным, и я немного посидел в раскидистой тени огромного дерева. Затем посмотрел на высокую траву, которая цвела под ним, – еще одно странное явление, если припомнить бесплодные пустоши, по которым я сюда дошел; дикий лабиринт холмов, оврагов и обрывов окружал меня со всех сторон, хотя возвышенность, на которой я сидел, была гораздо больше любой иной в радиусе нескольких миль. Я посмотрел далеко на восток – и вскочил на ноги, испуганный и изумленный. Сквозь голубую дымку вдалеке мерцали горы Биттеррут! В радиусе трехсот миль от Хэмпдона нет другой гряды заснеженных вершин; и я знал, что со своей высоты вообще не должен был ее видеть. Пару мгновений я созерцал это чудо, и вдруг меня охватила внезапная дремота. Растянувшись в высокой траве под деревом, я отстегнул фотоаппарат, снял шляпу и расслабился, глядя в небо сквозь зеленые листья. Веки сами собой начали слипаться.

И тогда меня посетило довольно странное видение… некая смутная греза, не имевшая сколь-нибудь уловимой связи с миром привычных вещей. Мне почудилось, будто я увидел огромный храм на илистом берегу, под светло-малиновым небом, которое целая троица циклопических солнц наполняла своим сиянием. Может, это и не храм был, а нечто вроде гробницы, но стены этого сооружения отличались экзотическим цветом – оттенком между синим и фиолетовым. Под самыми облаками я различил силуэты неких летучих бестий; их кожистые крылья производили звуки хлопающего на ветру паруса.

Я подступил поближе к каменному исполину, и передо мной замаячил жутко высокий дверной проем. Внутри этого темного портала кружились какие-то тени – существа из дыма или эфира, передвигавшиеся странными хаотическими рывками. Следя за их метаниями, – что за необычный способ менять свое местоположение в пространстве! – я все больше и больше пугался непонятно чего, холодные пальцы будто сдавливали сердце. Казалось, вот-вот одна из этих теней выпростается навстречу мне из тьмы – и я погибну, буду затянут в это чернильное нутро, насильно втащен в кошмарный мрак; и что там, во мраке, со мной произойдет – вопрос, на который совершенно не хотелось искать ответа. Не в силах отвести взгляд, я обратил внимание на три влажных проблеска там, где мрак особо плотно сгущался, – один, второй, третий… То явно были глаза чего-то огромного, безымянного, притаившегося во тьме. Эта огромная тень шелохнулась… очертания ее немного прояснились…

И мой страх нашел дорогу наружу, вылившись в дикий перепуганный вопль. Страх мой знал: передо мною был манифест окончательного распада, сущий ад, даже хуже смерти.

Крик моментально рассеял наваждение. В следующий миг глазам моим предстала округлая крона и самое обычное, земное небо. Я приподнялся на локтях, дрожа; холодная испарина выступила у меня на лбу. Хотелось вскочить – и побежать прочь, быстро, подальше от этого одинокого дерева на холме, но я подавил абсурдный порыв и сел, силясь собрать мысли воедино. Никогда мне не снилось ничего столь реалистично-ужасающего! Что же навеяло этакий дурной сон? Разве что те книги по Древнему Египту, которые я брал почитать у Тевна… Я отер пот с лица и отметил, что уже настало время обеда. Однако мне почему-то совсем не хотелось есть.

И тогда меня осенило: следует сфотографировать дерево и показать Тевну. Возможно, такое необычное открытие совсем рядом с его вотчиной поможет ему выплыть из пучины привычного академического безразличия. Может, стоит рассказать ему и о сне, увиденном мною здесь. Достав фотокамеру, я сделал шесть детальных снимков дерева и некоторых подробностей пейзажа, обозримых с высоты, на которой находился; заснял я и одну из поблескивавших снежной шапкой вершин – если вдруг захочу возвратиться на это место, она послужит мне неплохим ориентиром. Покончив со съемкой, я вернулся к своей мягкой травяной перине. Было ли это место под сенью дерева напитано некими чужеродными чарами? Я чувствовал, что совершенно не хочу его покидать.

Глянув вверх, в густую крону, я полуприкрыл глаза. Ветерок гулял в ветвях, и тихое перешептывание листвы убаюкивало, погружая в безмятежное забытье. И вдруг сызнова перед глазами моими развернулась перспектива малинового неба с тремя солнцами. Три тени падали на землю! Вновь в поле зрения попал гробничный храм, насыщенный фиолетовый нарыв – казалось, будто я лечу по воздуху к нему, как душа без тела, попутно оглядывая чудеса этого захватывающего безымянного мира. Причудливые дугообразные карнизы здания вселяли в меня безотчетный страх, намекая, что этот пейзаж не лицезрел доселе ни один смертный, пусть даже и в самых дерзких прозрениях.

Огромная арка тьмы – высокий проход в храм – снова встала передо мной, и на этот раз я был-таки протащен через нее – в черное ничто, коему ни края, ни конца не наблюдалось. Я увидел пустоту, не подлежащую описанию моими языковыми средствами, – безоглядную и бездонную пропасть, где формы без имени и существа без плоти, столь же неуловимые и призрачные, как туманы, поглотившие Шамбалу, вели свою темную игру, рожденную не то безумием, не то горячкой. Моя душа сжалась. Я был ужасно напуган – кричал и вопил, чувствуя, что скоро сойду с ума, и затем, в этом амоке, бежал и бежал, не понимая, от чего так стремлюсь спастись. Этот отвратительный храм пустоты отпустил меня – и все же я понимал, что теперь должен буду, если не случится какого-нибудь чуда, явиться опять…

Я открыл глаза. Крона дерева больше не нависала надо мной. Я растянулся ничком на каменистом склоне, весь исцарапанный и помятый, будто после прорыва через густые заросли терновника. Стоило мне встать, как все тело протестующе заныло. Место было мне знакомо – с этого гребня глазам моим впервые открылась та «опаленная» земля! Да я, видать, не одну милю одолел бегом, притом в полнейшем беспамятстве. Хорошо хотя бы, что того дерева более не было видно. Брюки мои были разодраны на коленях – стало быть, часть пути я и вовсе прополз, точно зверь.

Я взглянул на солнце. Поздний вечер! Где я был? Я выхватил свои часы – их стрелки твердо замерли на тридцать четвертой минуте одиннадцатого.

II

– Значит, снимки у тебя все-таки есть, – полным сомнений голосом уточнил Тевн.

Я выдержал пытливый взгляд его серо-стальных глаз. После моего бегства из Адского акра успело минуть три дня. Я, как и намеревался, пересказал ему сон, увиденный под сенью дерева на холме, но Тевн, хладнодушный и практичный историк, только посмеялся надо мной.

– Снимки есть, – ответил я. – Напечатаны вчера вечером. Я их пока не смотрел. Изучи их как следует, если вообще что-то проявилось, – тогда поймешь, что я не приукрашивал.

Улыбаясь довольным котом, Тевн попивал кофе. Я вручил ему запечатанный конверт, и он, сломав печать, вытряхнул фотокарточки на стол. При взгляде на первую же он мигом перестал улыбаться так, точно мир был обязан ему жизнью. Рука с недокуренной сигаретой потянулась к пепельнице.

– Бог мой, старина, ты только погляди на это!

Я схватил глянцевый прямоугольник. Это был первый снимок дерева, сделанный с расстояния пятидесяти футов или около того. Причина волнения Тевна ускользнула от меня. Вот оно стоит – одинокое дерево, открытое всем ветрам; под ним – травяной подол, на который я прилег там отдохнуть, а вдалеке виднеются горы со снежными шапками.

– Вот оно, – произнес я, – доказательство моей истории.

– Приглядись, – сухо обронил Тевн, – к теням. Их по три штуки на всякий камень и куст… и на дерево тоже!

Именно. Под деревом, раскинувшись веерообразно, лежали три накладывавшиеся друг на друга тени. Внезапно я понял, что само дерево выглядит довольно-таки аномально. Его крона казалась слишком пышной, будто не сложенной из листьев и ветвей, а напыленной сверху в виде какого-то темно-зеленого тумана. Узловатый ствол покрывали безобразные утолщения и наросты, похожие на грибки или паразитов очевидно животной, а не растительной природы. Тевн положил фотокарточку в центр стола.

– Здесь что-то не так, – пробормотал я. – Дерево, которое я видел своими глазами… оно не выглядело и вполовину так отвратительно, как эта вот… вещь!

– А ты уверен? – спросил Тевн. – Дело в том, что ты, возможно, увидел много таких вещей, которые на этом фото и вовсе не отобразились.

– Может, и так, но поверь мне: будь дерево таким, я бы и близко к нему не подошел!

– Тут загвоздка. Есть в этом пейзаже что-то несуразное, а что – не пойму. Это дерево… я не понимаю, в чем его особенность. Какое-то оно мутное, неясное, слишком фальшивит, чтобы быть реальным. – Он нервно забарабанил пальцами по столу, вновь схватил конверт и быстро просмотрел оставшиеся фотографии.

Я потянулся за снимком, который он отложил, и почувствовал себя странным образом неуверенно и непривычно, когда мой взгляд изучил каждую его деталь. Цветы и сорняки торчали под разными углами, некоторые травы росли самым причудливым образом. Силуэт дерева местами будто уходил в какую-то дымку, в зону тусклости, где его уже не так-то и просто было различить, зато небывалой четкостью на снимке обладали мощные корневища и полусогнутые стебли растущих поблизости цветов – те, казалось, должны были вот-вот обломиться после воздействия неведомой силы, но отчего-то все еще держались. И эти мультиплицирующиеся, перекрещивающиеся тени… Все они не давали мне покоя, будучи очень длинны или, наоборот, даже короче цветочного стебля, – подобная иррациональная дисгармония резала глаз, но я не помню, чтобы пейзаж коробил меня вживую, а не на снимке. Несомненно, он обладал неким мрачным свойством узнавания – скрыто намекал на нечто вполне реальное, но столь же далекое, как звезды в утреннем небе.

– Ты говорил, тебе приснились три солнца? – вырвал меня из раздумий голос Тевна.

Я кивнул, откровенно озадаченный. И тут меня осенило. Мои пальцы слегка дрожали, когда я снова взял фотографию. Мой сон! Ну конечно!

– Другие фото точно такие же, – заметил Тевн. – Местами абсурдно четко, местами – будто засвечено. Хотелось бы увидеть это твое дерево вживую – уверен, тот пейзаж горазд на самые странные умонастроения для наблюдателя, если на него настроиться должным образом. А здесь – так, отпечаток на бумаге… хотя, может, если смотреть долго…

Некоторое время мы просидели в тишине. Внезапно мне пришла в голову идея, вызванная странным, необъяснимым желанием снова посетить дерево:

– Почему бы не пройтись туда прямо сейчас? Уверен, до сумерек мы поспеем.

– Лучше и не пытаться, – задумчиво ответил Тевн. – Да и сомневаюсь я, что ты смог бы найти это место снова, даже если бы захотел.

– Вот уж нелепица какая, – отмахнулся я от его слов. – Да тут на одних этих снимках полно хороших ориентиров.

– С чего вдруг, скажи мне, они кажутся тебе «хорошими»? Ты узнаешь хоть что-то?

Оказалось, он сверхъестественным образом прав: внимательно отсмотрев всю серию фотокарточек, я вынужден был признать, что странный эффект, проступивший на них, до неузнаваемости исказил все ландшафтные черты. Тевн что-то пробормотал себе под нос и злобно затянулся новой сигаретой.

– Совершенно нормальная… ну, или почти нормальная фотография местности, словно явившейся из ниоткуда. Увидеть горы на такой высоте… невероятно! Постой-ка…

Он пружинисто поднялся со своего места и покинул комнату. Я слышал, как он мерял шагами отведенное под библиотеку помещение, время от времени замысловато бранясь. Но вот Тевн явился снова, с потрепанной книгой в кожаном переплете под мышкой. С большой осторожностью открыв ее ближе к середине, он принялся пробегать глазами тонкие строки, отпечатанные в старинной, с засечками на буквах, готической манере.

– Что там у тебя? – осведомился я нетерпеливо.

– Раннеанглийский перевод «Летописи Наф» от Рудольфа Ярглера, немца-мистика и алхимика, опиравшегося на трактаты Гермеса Трисмегиста, древнего языческого провидца-египтянина. Вот отрывок, который может показаться тебе интересным и поможет понять, насколько то, с чем мы столкнулись, далеко от привычной нам природы:

Я недоверчиво воззрился на умолкшего Тевна.

– И что всё это должно значить?

– Ничего особенного, – ответил он, – если не брать в расчет, что, судя по всем этим старинным преданиям, «год Черной Козы» – время, когда гости из потусторонних измерений особенно часты, ненасытны и бедоносны, – как раз настал. Мы не знаем, как эти гости себя проявят, но есть повод думать, что странные видения и галлюцинации напрямую с ними связаны. Не нравится мне то, с чем ты столкнулся, да и эти фотографии ничего хорошего не сулят. Думаю, дело плохо, и заранее предупреждаю: будь поосторожнее. Но сначала надо попытаться проделать то, что советует старый Ярглер: посмотреть, можно ли увидеть дерево таким, какое оно есть. К счастью, старинная гемма, о которой он упоминает, недавно открыта вновь, и я знаю, где ее можно позаимствовать на время. Нужно будет применить рефракционные свойства геммы к этим снимкам – то есть рассмотреть их сквозь нее. Она напоминает линзу или призму, но ее нельзя использовать для того, чтобы делать снимки. Человек, обладающий особенно острым восприятием, может заглянуть в нее и зарисовать увиденное. Это небезопасно: можно повредиться умом, так как истинный облик той твари из легенды о селении Наф не из приятных – подобному не место в миру. Но гораздо опаснее ничего с этим не делать. Тем временем, если ты ценишь свою жизнь и здравомыслие, держись подальше от того холма – и от того, что считаешь лишь деревом на нем.

Я был сбит с толку еще больше. От рационального Тевна такое редко услышишь!

– Но как среди нас могут скрываться высокоорганизованные существа, способные так странно влиять на восприятие? – воскликнул я. – Откуда мы вообще тогда узнали, что им подобные существуют?

– Ты мыслишь ничтожными категориями, – бросил Тевн. – Не думаешь же ты, что мир людей – эталон для поверки правил всей Вселенной? Есть много такого, о чем мы даже не подозреваем, а происходит оно прямо у нас под носом, и я не о мелочных темных делишках простых людей, а о том, что обычно зовется «необъяснимым», «потусторонним»… ну, ты, думаю, меня понял. Современная наука отодвигает границы неизвестного и доказывает, что древние мистики были не так уж далеки от истины, хм?

Внезапно я понял, что не хочу больше смотреть на снимок; я хотел уничтожить его и отделаться от самого факта его существования. Тевн неожиданно предположил некий запредельный сценарий происшествия на холме – и столь же запредельный липкий страх вдруг обуял меня и отвадил от отвратительного пейзажа, в котором я теперь боялся найти какую-либо знакомую черту… и понять ее истинное предназначение.

Я взглянул на своего товарища. Он весь подался к старинной книге с очень странным выражением на лице, но потом выпрямился.

– Давай отложим это дело до завтра. Гадать можно и на кофейной гуще, но проку от того не будет, верно? Я договорюсь с хранителем музея, где находится гемма, чтобы мне ее выдали для изучения – на время. А там уж сделаю все, что в моих силах.

– Как скажешь, – ответил я. – Тебе придется отъехать в Кройден?

Тевн кивнул.

– Значит, оба – по домам, – решил я.

III

Нет необходимости описывать события последующих двух недель, ибо они лишь ставили меня неустанно перед выбором: либо я поддаюсь безумному желанию наведаться снова к загадочному древу грез, либо доверяюсь своему страху и запрещаю себе обращаться к этому образу и всему, что с ним связано, даже в мыслях. Тому, что я туда не вернулся, я обязан воле скорее случая, чем собственной. Я знал, что Тевн активно ведет исследование, тайно выехав куда-то на автомобиле и возвратившись в условиях суровой конспирации. Намеками по телефону мне дали понять, что он позаимствовал непонятный первобытный артефакт, упомянутый в антикварной книге – гемму, – и что он занят разработкой способа применить ее свойства к фотографиям, которые я оставил у него. Тевн отрывочно говорил о «преломлении», «поляризации» и «неизвестных углах пространства и времени» и указал, что строит нечто вроде стенда или камеры-обскуры для изучения любопытных снимков с помощью геммы.

На шестнадцатый день я получил поразительное сообщение из клиники в Кройдене. Тевн был там и хотел немедленно меня видеть. Он перенес какой-то странный приступ; его нашли лежащим без сознания друзья, которые пробрались в его дом, услышав оттуда крики смертельной агонии и страха. Хотя Тевн все еще был слаб и беспомощен, теперь он пришел в себя и, похоже, отчаянно желал чем-то со мной поделиться – или попросить исполнить определенные важные обязательства за него. О том мне сообщили из клиники по телефону; через полчаса я был у постели моего друга, поражаясь тому, как беспокойство и напряжение изрядно состарили его за столь короткое время. Первым делом он заставил всех медсестер покинуть палату, сославшись на то, что желает пообщаться конфиденциально.

– Эй, Одиночка… я увидел это! – Его голос звучал надтреснуто, напряженно. – Их нужно уничтожить все, эти доказательства. Я увидел это без прикрас, и оно убралось, но снимки лучше не сохранять. Больше это дерево там не появится – надеюсь, такого не будет, – разве что в следующий год Черной Козы, а до него еще ужасно много времени. Теперь тебе ничего не грозит… никому там ничего не грозит. – Он сделал паузу, тяжело дыша, и продолжил: – Пожалуйста, извлеки гемму из устройства и положи в сейф – код же тебе известен? Я должен отнести ее туда, откуда взял… Придет время – и она понадобится, чтобы отвадить от кого-то очень глубокую беду. Мне еще не разрешают выписаться, но я места не буду себе находить, пока не узнаю, что артефакт находится в надежных и безопасных условиях. Не заглядывай в ящик… это ударит по тебе так же, как ударило по мне. И сожги эти проклятые фотографии… ту, что в стенде, и все-все другие! – Тевн явно перенервничал; медсестры снова появились в палате и указали мне на дверь выразительными жестами, когда он откинулся на койку и закрыл глаза.

Еще через полчаса я был у него дома и с любопытством разглядывал длинную черную коробку на библиотечном столе рядом с перевернутым стулом. Разбросанные в беспорядке бумаги гонял ветер, дуя в распахнутое настежь окно; рядом с устройством лежал конверт с моими снимками, и странное чувство охватило меня при взгляде на него. Чтобы разобраться с самодельным рефрактором Тевна, не потребовалось много времени; с одного его конца я открепил самое раннее фото дерева, а с другого – странный кусочек кристалла янтарного цвета, обработанный под форму замысловатого многогранника. Коснувшись его, я ощутил в пальцах приятное покалывание – будто от безболезненного электрического воздействия; с абсурдной неохотой я убирал эту безделицу в настенный сейф Тевна. Но снимок – вот что бросило реальный вызов моему самообладанию; даже спрятав его в конверт, где лежали все остальные отпечатанные карточки, я болезненно жаждал сохранить это свидетельство, дать волю глазам и разуму в его изучении, сбежать туда, на холм, где стоял запечатленный на фотобумаге объект. Смесь эмоций, поистине приводящая в замешательство… Мою память терзали мысли о странных схождениях линий, деталей и накладывающихся друг на друга образов – и о том, что скрывалось за маской обыденного ландшафта. Физика какого рода в принципе могла обусловить подобную мимикрию?..

Но вмешательство здравого смысла дало мне силу и мужество справиться с соблазном и страхами; я поспешно разжег огонь в камине и отправил конверт в пламя, проследив, чтобы он прогорел дотла. Каким-то образом я уверился, что мой мир был очищен от ужаса, заставившего меня пройти по самому краю; ужаса, не ставшего менее опасным оттого, что я и ведать не ведал, в чем его суть.

О причине сильного потрясения Тевна я не мог составить связного предположения, да и не осмеливался слишком пристрастно о таком думать. Примечательно, что у меня ни разу не возникло ни малейшего желания заглянуть в ящик, прежде чем вынуть драгоценную гемму и снимок. То, что извлекла из проявленного изображения старинная кристаллическая призма, не было чем-то таким – и в том я был странно уверен, – с чем стоило иметь дело здоровому уму. Хотя, чем бы это ни было, я и сам был к этому близок, всецело околдован его чарами в тот момент на отдаленном холме, у дерева, на фоне иррационально изменявшегося пейзажа. И я не хотел знать, чего я таким чудом избежал.

О, если бы не мое любопытство – как крепок был бы мой ночной сон! Перед тем как покинуть комнату, я задержал взгляд на листках бумаги, разбросанных на столе возле черного ящика. Все они были чисты – и лишь на одном я заметил некий грубый карандашный набросок. Вспомнив случайно о том, что Тевн упоминал возможность зарисовать тот ужас, что откроется благодаря гемме, я попытался отвернуться, но любопытство побороло голос разума. Я украдкой взглянул на рисунок, отметив поспешные, дрожащие линии и то, что он не закончен, – помешал приступ, пережитый художником. Затем, в пылу упрямой смелости, я пристально вгляделся в черный запретный образ… и мигом уразумел, как сильно сглупил.

Я никогда не смогу полностью описать то, что увидел. Через некоторое время придя в себя, я сунул рисунок в угасавший огонь и пошатываясь побрел по тихим улицам к дому. Я благодарил Бога за то, что не посмотрел на фотографию через гемму, и горячо молился о том, чтобы забыть ужасный намек рисунка на увиденное Тевном. С тех пор я уже никогда не буду прежним – ведь даже самые прекрасные пейзажи теперь, кажется, содержат некий смутный, двусмысленный намек на безымянные кошмары, которые могут лежать в их основе и формировать их маскировочную сущность. И все же набросок был таким незначительным и так мало указывал на все то, что Тевн, судя по его осторожным рассказам, должен был различить!

Он содержал лишь несколько основных элементов ландшафта, остальная его часть была заштрихована – судя по всему, чтобы передать эффект некой довлеющей над ним мглы или испарений. Все более или менее знакомые элементы пейзажа составляли здесь часть тела какого-то непонятного, смутного существа явно потусторонней природы – существа, в хтоничности своей недоступного охвату взором смертного, существа бесконечно чуждого, жуткого и чудовищного, если судить по той его составляющей, что была яснее всего различима.

Там, где я прежде узнавал в самом пейзаже причудливо изгибающийся, словно живой, ствол дерева, здесь – на рисунке – была видна только скрюченная, ужасная рука или лапа с безобразно раздутыми пальцами или щупами – очевидно, ищущими что-то на земле или в направлении зрителя. И прямо под теми изогнутыми деформированными стержнями плоти мне почудились очертания лежащего в очевидном неведении человека… Но картинка была набросана наспех, грубыми штрихами, потому я ни в чем не могу быть уверен до конца.

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ был написан Лавкрафтом в соавторстве с писателем-фэном Дуэйном У. Раймелом (1915–1996) в 1934 году. Константин Тевн вновь появляется, на сей раз в роли рассказчика, в истории «Драгоценности Шарлотты» (1935; русск. перевод А. Осипова – 2016), которая значится как сольная работа Раймела, но, вполне вероятно, также была как минимум отредактирована Лавкрафтом.