Манускрипт, обнаруженный в собственности покойного Ричарда Г. Джонсона, доктора наук, куратора Кэботского музея археологии, Бостон, Массачусетс

I

Сомнительно, чтобы горожане Бостона, да и в принципе любая другая публика, читающая газеты, могли позабыть о недавно прогремевшем деле Кэботского музея. Та огласка, коей удостоилась хранившаяся в музее мумия, досужие слухи о ней, болезненный интерес к экспонату и активность сектантов в 1932 году, а также незавидная судьба двух человек, что вломились в музей 1 декабря того же года, – все это заложило фундамент под одну из классических загадок, что становятся передаваемыми из уст в уста городскими легендами и подпитывают ходящие по кругу спекуляции.

Думаю, все понимали, что в рассказах об этой аккумуляции ужасов была опущена некая весомая – и к тому же невероятно отталкивающая – подробность. Самые первые тревожные намеки относительно состояния одного из двух тел были отвергнуты и проигнорированы слишком резко – и при этом необычным изменениям в мумии не было уделено внимания, как если бы новостной ценности в них и не было. Также казалось странным, что мумия не была возвращена в саркофаг. В эпоху продвинутой таксидермии оправдание ее изъятия из экспозиции усугубившимся состоянием мертвых тканей звучало не особо-то убедительно.

Как куратор музея я в состоянии раскрыть все замалчиваемые факты, но этого я не сделаю при жизни. Есть такие знания о мире и Вселенной, которые большинству лучше не препоручать, и я не отступлюсь от мнения, с которым все мы – сотрудники музея, врачи, репортеры и полиция – согласились в ту странную пору. В то же время кажется не особо справедливым то, что вопрос такой огромной научной и исторической важности останется полностью неосвещенным, – отсюда и этот отчет, подготовленный мною для серьезных исследователей. Я помещу его среди различных бумаг, которые будут изучены после моей смерти, оставив его судьбу на усмотрение моих душеприказчиков. Определенные угрозы и необычные события последних недель заставили меня поверить, что моя жизнь, а также жизнь других сотрудников музея могут оказаться весьма недолгими вследствие козней некоторых тайных азиатских и полинезийских сект, а также и просто фанатиков-оккультистов. Возможно, зачитывать мое завещание кому-то придется в самое ближайшее время. [Примечание душеприказчика: д-р Джонсон умер внезапной и довольно загадочной смертью (якобы от коронарной недостаточности) 22 апреля 1933 года. Уэнтворт Мур, таксидермист музея, пропал без вести примерно в середине предыдущего месяца. 18 февраля сего года д-р Уильям Майнот, проводивший вскрытие, связанное с описываемым д-ром Джонсоном случаем, получил от неизвестного удар кинжалом в спину и умер на следующий день.]

Самый ужас начался, как полагаю, в 1879 году – задолго до моего вступления на пост музейного куратора, – когда и было выкуплено у Восточной Транспортной Компании для пополнения коллекции то загадочное мумифицированное тело. Сам факт находки был чем-то экстраординарным, ведь изъяли эти останки из невообразимо древней, неизвестной культурой построенной крипты – стоявшей, вдобавок ко всему, на маленьком островке, что в один прекрасный день просто восстал из-под вод Тихого океана на краткий момент.

11 мая 1879 года грузовое судно «Эридан» под командованием капитана Чарльза Уэттерби вышло из порта Веллингтон, что в Новой Зеландии, и направилось в чилийский порт Вальпараисо. В ходе плавания командой был замечен на горизонте остров, который не значился ни на одной карте, – явного вулканического происхождения, тот возвышался над океанической гладью усеченным конусом. Небольшая группа моряков вместе с капитаном Уэттерби высадилась на берег. Они отметили следы длительного пребывания под водой на скалистых склонах, по которым поднимались, а на вершине острова нашли признаки недавних разрушений, как от землетрясения. Среди разбросанных обломков были массивные камни явно искусственной формы, и скорый осмотр выявил присутствие тех самых массивных каменных кладок, которые встречаются на островах Тихого океана и составляют извечную археологическую загадку своей древностью.

Наконец моряки вошли в массивный каменный склеп, который, судя по всему, был частью гораздо большего здания и первоначально находился глубоко под землей. В одном из углов скорчилась ужасная мумия. После минутной задержки на ознакомление с резьбой и фресками на стенах, команда Уэттерби согласилась – не без страхов и возражений, как водится, – перенести мумию на судно. Рядом с телом, как будто некогда засунутый под его прижизненное одеяние, покоился тубус неизвестного металла, содержащий рулон тонкой голубовато-белой мембраны столь же неизвестной природы, на которую были нанесены странные символы сероватым неопределимым пигментом. В центре обширного каменного пола находилось подобие люка, но у команды не оказалось под рукой достаточно мощного оборудования, чтобы сдвинуть его крышку с места.

Кэботский музей археологии, в ту пору только-только основанный, узнал о находке и предпринял скорейшие шаги по приобретению мумии и артефакта. Куратор Пикман лично отправился в Вальпараисо и снарядил шхуну для поисков склепа, где были сделаны обе находки, но в этой задаче не преуспел: когда судно достигло указанных координат, там не оказалось ничего, кроме сплошного морского простора, и искатели приключений сделали вывод, что те же самые сейсмические силы, что «подбросили» остров вверх, увлекли его вниз, в глубоководную тьму, где он и пребудет еще не один эон. Тайна люка, уводившего из погребальной камеры, останется неразгаданной, но хотя бы мумия и странный тубус попали историкам в руки. Первая была включена в открытую для посещения экспозицию в начале ноября 1879 года.

Стоит отметить, что Кэботский музей – археологический, специализирующийся на цивилизациях седой старины. Это небольшое и малоизвестное учреждение не интересуется чистым искусством, зато пользуется высоким авторитетом в научных кругах. Музей стоит в самом сердце престижного бостонского района Бикон-Хилл, на Маунт-Вернон-стрит. До того как недавние страшные события обеспечили ему печальную известность, даже чванливые в силу достатка жители соседних домов считали соседство выигрышным.

Зал мумий на втором этаже западного крыла здания, которое было спроектировано Булфинчем[73] и отстроено в 1819 году, по праву считается историками и антропологами хранилищем одной из лучших узкопрофильных коллекций в Америке. Здесь можно найти типичные примеры египетского бальзамирования, от самых ранних образцов из Саккары[74] до последних коптских, восьмого века; мумии других культур, включая доисторические индийские образцы, недавно найденные на Алеутских островах; муляжи жертв Помпеи, сделанные путем заливки гипса во впадины, оставленные телами в слоях пепла; природным образом петрифицированные тела из рудников и пещер, собранные во всех частях света (некоторых из них смерть застигла в гротескных позах, навек запечатлев черты немого ужаса). Все, что только подобало коллекции такого рода, можно было найти в музее, – и даже в 1870 году, будучи менее обширной, она считалась уникальной в своем роде; но непознаваемые мощи из первобытного циклопического склепа на эфемерном, исторгнутом из закромов моря острове уверенно удерживали в ней статус главной достопримечательности и самой непроницаемой тайны.

Тело, застывшее в неестественной и неудобной позе, принадлежало низкорослому мужчине неизвестной расы. Скрюченные пальцы наполовину скрывали его лицо от мира, снизу челюсть сильно выдалась вперед, сморщенные черты лучились страхом настолько диким и животным, что не всякий посетитель мог смотреть на экспонат без содрогания. Глаза были закрыты, веки плотно прижаты к глазным яблокам навыкате. Остались клочки волос и бороды – тусклого, нетипично нейтрального серого оттенка. По текстуре труп как минимум наполовину напоминал каменную породу, но органику этот странный акт минерализации затронул далеко не всю, что представляло неразрешимую загадку для тех экспертов, которые пытались выяснить, каким образом забальзамировали останки. Текстура мумии частично выкрошилась, частично пострадала от естественного разложения плоти. Лохмотья какой-то странной ткани с намеками на неизвестный узор все еще держались на ней.

Трудно объяснить, что делало именно эту мумию такой бесконечно отталкивающей и непотребной. Прежде всего, она пробуждала в смотревшем на нее ощущения немыслимой древности и абсолютной, беспросветной, как сама ночь, чуждости современному миру – но главным образом неприятно поражала выражением дичайшего ужаса на окаменелом лице, полуприкрытом руками мертвеца. Столь живой манифест бесконечного, нечеловеческого, космического страха не мог не транслировать яркие эмоции зрителю из тревожного облака окружавших археологическую находку тайн и тщетных догадок.

Среди немногих разборчивых посетителей Кэботского музея эта реликвия позабытых эпох вскоре обрела дурную славу, хотя уединенность и тихая политика учреждения все же помешали ей стать популярной сенсацией наподобие Кардиффского гиганта. В прошлом столетии искусство досужей болтовни не вторгалось в область науки в той степени, в какой преуспело в этом сейчас. Естественно, ученые разного толка пытались классифицировать пугающий реликт, и всегда – безуспешно. Теории о погибшей тихоокеанской цивилизации, возможными артефактами которой являются идолы острова Пасхи и мегалитическая кладка Понапе и Нан-Мадола, свободно распространялись среди студентов, а научные журналы публиковали разнообразные противоречивые предположения о возможном существовании еще одного континента, разрушившегося и тем самым породившего плеяду полинезийских и меланезийских островов. Изобилие «дат жизни», приписанных гипотетической ушедшей культуре или континенту, одновременно сбивало с толку и забавляло; однако в некоторых мифах Таити и в родственных островных культурах внезапно обнаружились неожиданные подтверждения ряду смелых высказываний – задатки для выстраивания вполне складных теорий криптоистории.

Тем временем любопытнейший тубус и сохранившийся в нем непонятный свиток с неизвестными иероглифами, бережно хранимые в библиотеке музея, получили свою долю внимания. Не могло быть никаких сомнений в их связи с мумией; исследователи сходились в том, что расшифровка свитка, по всей вероятности, повлечет за собой разгадку секретов «испуганной мумии». Тубус, примерно одиннадцати сантиметров в длину и чуть меньше двух в диаметре, был изготовлен из странного оксидированного металла, дававшего нулевую реакцию на разные известные химические реагенты. На нем плотно сидела крышка из того же материала, и весь его корпус густо покрывали идеограммы декоративного и, возможно, символического характера – выполненные в согласии с особенно чуждой, парадоксальной и едва ли поддающейся описанию системе геометрии.

Не менее загадочным был свиток, который находился в тубусе, – аккуратный рулон тонкой, голубовато-белой, не поддающейся анализу мембраны, намотанный на стержень из того же, что и у тубуса, металла, разматывающийся до длины около двух футов. Крупные, выразительные иероглифы, тянущиеся узкой линией вниз по центру свитка и написанные или раскрашенные серым пигментом, не встречали узнавания у лингвистов и палеографов и не могли быть расшифрованы, несмотря на передачу фотографических копий экспертам в данной области.

То правда, что несколько ученых, необычайно сведущих в литературе по оккультизму и магии, обнаружили смутное сходство между некоторыми иероглифами на тубусе и теми символами, что описаны или воспроизведены в двух-трех очень древних малоизвестных эзотерических текстах – таких как «Книга Эйбона», предположительно происходящая из забытой Гипербореи, «Пнакотикские манускрипты», якобы созданные еще до становления человеческой расы, и чудовищный «Некрономикон» опального юродивого араба Абдуллы Аль-Хазреда. Но ни одно из этих сходств не оказалось бесспорным, и из-за преобладавшей низкой оценки «мистических» исследований не было предпринято никаких усилий для распространения копий иероглифов среди специалистов по оккультным дисциплинам. Будь это сделано своевременно, дальнейшие события, вполне возможно, развивались бы иначе: доведись любому из читателей жуткой книги фон Юнцта «Невыразимые культы» одним глазком взглянуть на эти знаки, он тут же установил бы явные аналогии. В то время, однако, экземпляры труда фон Юнцта встречались неимоверно редко – фактически были известны лишь первое дюссельдорфское издание 1839 года, перевод Брайдуэлла 1845-го и крайне сокращенная перепечатка от издательства «Золотой Гоблин», вышедшая в 1909 году. Строго говоря, ни один оккультист или адепт эзотерических доктрин древнего прошлого не обратил внимания на странный свиток – до недавнего всплеска активности сенсационной журналистики, который ускорил развитие событий и их приход к ужасной кульминации.

II

Таким образом, дела шли своим чередом в течение полувека после помещения мумии в зал. Жуткий реликт пользовался известностью среди культурных бостонцев, но не более того; о существовании же тубуса со свитком, после десятилетия тщетных исследований, мир почти что позабыл. Кэботский музей вел столь тихую и консервативную деятельность, что ни одному репортеру или очеркисту не приходило в голову вторгаться в его ничем не примечательные залы в охоте за чем-либо щекотливым.

Волна шумихи взбурлила весной 1931 года. Тогда покупка новых экстравагантных экспонатов – странных предметов быта и необъяснимо хорошо сохранившихся тел из крипт под почти исчезнувшими, дурнославными руинами замка Фоссефламм во французской провинции Аверуань[75] – привлекла внимание колумнистов к музею. Верная своей политике «хастлерства[76]», газета «Бостон Пиллар» отправила воскресного репортера осветить случай и дополнить его живописным обзором самого учреждения; и этот молодой человек – звали его Стюарт Рейнольдс – и стал тем, кто впервые разглядел в безвестной мумии потенциал к сенсации, намного превосходившей недавние французские приобретения. Поверхностное увлечение теософией и любовь к трудам таких авторов, как полковник Чёрчвард и Льюис Спенс[77], понукали Рейнольдса с особенной трепетностью относиться к любым эоническим реликвиям.

В музее репортер доставил немало хлопот далеко не всегда тактичными расспросами и бесконечными требованиями «подвигать экспонаты», чтобы можно было заснять их в наиболее выгодных ракурсах. В подвальной библиотечной комнате он долго изучал стальной тубус и рулон-манускрипт, подробно снимая их и закрепляя потенциальный успех статьи фотостатическими копиями каждого фрагмента древнего иероглифического текста. Он также попросил показать все музейные книги, имевшие какое-либо отношение к теме первобытных культур и затонувших континентов; над ними он сиживал по три часа на дню, делая заметки, и уходил только тогда, когда требовалось поспеть в Кембридж – чтобы там посмотреть, если на то выдадут разрешение, богопротивный «Некрономикон» из секретной секции в библиотеке Уайденера.

5 апреля статья вышла в «Бостон Пиллар», приправленная снимками мумии, футляра и свитка с иероглифами и выдержанная в напыщенно-бульварном, инфантильном стиле, которого издание придерживалось в интересах своей обширной умственно незрелой читательской аудитории. Полная неточностей, преувеличений и сенсационности, она как магнит притянула флюгер бездумного интереса толпы к новому объекту – и музей, прежде тихий, начал кишеть болтливыми, глазевшими на экспонаты толпами, каких его умиротворенные коридоры дотоле не знали.

Были, конечно, ученые и вполне интеллигентные посетители, несмотря на ребячество статьи – все-таки фотографии говорили сами за себя, – да и многие люди зрелого возраста порой случайно захаживали. Вспоминаю одного очень странного персонажа, появившегося в ноябре: смуглый мужчина, густобородый, в восточной чалме, голос надтреснутый и какой-то не вполне естественный, лицо до ужаса невыразительное, на неуклюжих руках – белые нелепые рукавицы. Явился он якобы из трущоб Вест-Энда и представился мне как «Свами Чандрапутра[78]». Мужчина оказался невероятно эрудирован по части оккультных наук, и его, кажется, искренне и глубоко взволновало примечательное сходство между иероглифами манускрипта и некоторыми знаками, символами древнего и позабытого мира, о котором, как Свами утверждал, «многое можно выведать, доверившись интуиции».

К июню слава мумии и свитка распространилась далеко за пределы Бостона, и в музей начали поступать просьбы сделать ту или иную фотографию экспоната от оккультистов, самопровозглашенных колдунов и прочих исследователей таинственного. Нашей дирекции это не нравилось – мы, ученые, по большей части лишены симпатий к оторванным от жизни мечтателям и разной фантастике. Однако же это не мешало нам вежливо отвечать на все запросы. В результате этой нашей любезности в «Оккультном обозрении» появилась весьма профессиональная и подробная статья известного новоорлеанского мистика Этьена-Лорана де Мариньи. В ней утверждалось полное тождество некоторых путаных геометрических рисунков на металлическом футляре и иероглифов со свитка с идеограммами ужасного значения (скопированными с древних монолитов или обрядовых реликвий, бытующих у глубоко законспирированных эзотерических орденов), приведенными в запретной «Черной Книге» и в «Невыразимых культах» Фридриха Вильгельма фон Юнцта. Мариньи ссылался на жуткую смерть фон Юнцта в 1840 году, последовавшую за публикацией его трудов в Дюссельдорфе, и комментировал леденящие кровь легенды и прочие в достаточной степени подозрительные источники информации, которыми пользовался ученый, и подчеркнул огромную актуальность историй, с которыми фон Юнцт связал большинство воспроизведенных им чудовищных идеограмм. Никто не мог отрицать, что эти рассказы, в которых прямо упоминались тубус и манускрипт, содержали замечательные свидетельства прямой связи с артефактами в музее. Притом они отличались такой захватывавшей дух небывалостью – описывая невероятные перемещения во времени и сюрреальные гротески забытого древнего мира как нечто само собой разумеющееся, – что проще было пренебречь ими как достойной восхищения сказкой, чем поверить.

Восхищаться ими публика, безусловно, восхищалась, ибо копирование изначальной публикации Рейнольдса обрело повсеместный характер. Пресса наперечет тиражировала иллюстрированные спекулятивные статьи, пересказывавшие мифы «Черной Книги» или хотя бы претендовавшие на пересказ оных. Посещаемость музея утроилась, и на широкий характер интереса к древнему и непознаваемому указывало множество писем на эту тему, полученных музеем. Похоже, что мумия и ее родословная создали для людей с богатым воображением достойного соперника Великой Депрессии, ставшей в межгодье с 1931-го на 1932-й главной темой для разговоров. Что касается меня, то главный эффект всего этого фурора состоял в том, что мне поневоле пришлось одолеть монументальное писание фон Юнцта в сокращенном издании «Золотого Гоблина». Читая внимательно и многое углядывая между строк, я благодарил Бога за то, что эта книга, насколько я мог понять, не была опубликована полностью.

III

Архаичный миф-отголосок, отраженный в «Черной Книге» и связанный с узорами и символами, столь близкими к воспроизведенным на таинственном свитке и тубусе, действительно был способен заворожить и внушить немалый благоговейный трепет. Пройдя долиной невероятной древности, перемахнув через пропасть всех известных цивилизаций, рас и земель, он пробудил память об исчезнувшей нации и о затонувшем континенте, что существовали на заре времен. Тот континент в древнем мифе именовался Му. Таблички на мертвом наречии наакаль свидетельствуют, что народ Му процветал двести тысяч лет назад, когда Европу населяли одни лишь дикари-полукровки, а в сгинувшей Гиперборее чтили черного аморфного Цаттогву.

До фон Юнцта дошло упоминание о королевстве или провинции под названием К'наа на очень древней земле, где первые люди обнаружили чудовищные руины, оставленные теми, кто жил там раньше, – существами-пилигримами со звезд, проведшими целые эоны на юной Земле. К'наа был священным местом, поскольку из его сердцевины резко вздымались в небо мрачные базальтовые утесы горы Йаддит-Гхо, увенчанные гигантской крепостью из циклопического камня, бесконечно более древней, чем человек, и построенной отпрысками темной планеты Юггот, колонизировавшими планету до зарождения общеизвестной земной жизни.

Порождения Юггота погибли эоны назад, но оставили после себя одно чудовищное и ужасное живое существо, которое никогда не могло умереть: свое адское божество, демона покровительствующего по имени Гатанозоа, беснующегося в склепах под замком на горе Йаддит-Гхо. Ни одно человеческое существо никогда не восходило на Йаддит-Гхо, и лишь зыбкий силуэт неправильных очертаний на фоне неба намекал на то, что вершину горы венчает крепость. Но принято считать, что Гатанозоа все еще где-то там, под фундаментом замка-мегалита, в темных горных кавернах. Всегда находились те, кто верил, что Гатанозоа должны приноситься жертвы, дабы он не выполз из своего логова и не прошелся смерчем по миру людей, как когда-то ходил по первобытному миру отродий Юггота.

Стоит отметить, что, согласно мифу, ни одно живое существо не могло стерпеть облик Гатанозоа – или даже изображение оного, сделанное подробно, сколь угодно маленькое, – и один взгляд на отродье базальтовых скал Йаддит-Гхо обрекал на участь более ужасную, чем сама смерть. Вид бога или его образа, как утверждали все легенды о чудовище с Юггота, навлекал паралич и окаменение, при котором жертва с наружности превращалась в камень, в то время как мозг внутри оставался вечно живым – заточенным на веки вечные в теле, как в скорлупе. В безумной тоске сознавая свое прохождение сквозь бесконечные эпохи в виде беспомощного и бездеятельного истукана, жертва живет, покуда случайность или время не вскроют минерализованную раковину ее тела, оставив серое вещество без внешней защиты и тем выставив его на погибель. Обычно сознание людей, заточенных Гатанозоа в камень, уничтожало безумие – задолго до прихода отсроченного на целую вечность освобождения. Говорили, что ни один человеческий глаз никогда не видел Гатанозоа, но опасность от него и ныне так же велика, как и во времена пилигримов с Юггота.

И вот в К'наа возник культ, который поклонялся чудовищу и каждый год приносил ему в жертву по дюжине юношей и дев. Жертвы приносились на огненных алтарях в храме из мрамора у подножия горы, ибо никто не осмеливался взобраться на базальтовые утесы Йаддит-Гхо или приблизиться к циклопической дочеловеческой цитадели на ее вершине. Огромной была власть жрецов Гатанозоа, ибо лишь от них зависел мир К'наа и всей земли Му и только они отваживали подземный рок от выхода из неизведанных каверн.

В стране была сотня жрецов Темного Бога под предводительством Верховного жреца Имаш-Мо, который шел перед королем Табоном на празднике Натхов и гордо стоял рядом, пока монарх преклонял колени в святилище Дорика. У каждого жреца было по мраморному дому, по сундуку с золотом, каждый имел в своем распоряжении много рабов и изобильный гарем. Законы были писаны так, что этих доблестных стражей не особо-то и затрагивали, – и поэтому страх, как бы Гатанозоа не вынырнул из глубин и не скатился с горы, сея ужас и окаменение среди людей, все равно оставался в обществе. В последние годы духовенство Му воспрещало пастве строить любые догадки или даже воображать себе, каковым может быть кошмарный облик их божества.

Но в Эру Красной Луны (по оценкам фон Юнцта, 173–148 гг. до н. э.) человек впервые осмелился бросить вызов Гатанозоа и его безымянной угрозе. Этим дерзким еретиком был Т’юог, верховный жрец Шаб-Ниггурат и хранитель медного храма Козлицы с Легионом Младых. Он долго размышлял о том, насколько сопоставимы по уровню могущества разные боги, и ему являлись странные сны и откровения, касавшиеся жизни этого и более ранних миров. В конце концов он уверился в том, что существуют якобы дружественные человеку силы, у которых есть что противопоставить враждебно настроенным божкам, и счел, что богиня-мать Шаб-Ниггурат, будучи созидательницей по своей природе, наряду с Нагом, Йебом[79] и Йигом – Отцом Всех Змей – готова встать на его сторону против бездумных террора и жестокости дикого Гатанозоа. Вдохновившись таким откровением, Т’юог вывел на скорописном наакале своего ордена странную формулу, которая, как он верил, убережет ее носителя от окаменения. С такой защитой смельчак мог бы взобраться на страшные базальтовые скалы и – первый из всех людей! – проникнуть в циклопическую крепость, под которой, по слухам, скрывался Гатанозоа. Оказавшись лицом к лицу с ним и имея на своей стороне силу Шаб-Ниггурат и ее потомства, Т'юог верил, что сможет усмирить его и, после всех этих лет, развеять нависшую над континентом Му угрозу. Когда народ Му освободится благодаря его усилиям, то почестям, которые его ожидают, не будет предела. Все богатство жрецов Гатанозоа волей-неволей перешло бы к нему; возможно, он смог бы претендовать даже на титул правителя или божества.

Итак, Т’юог написал свою заветную формулу на свитке из фтагона – тонкой пленки, которая, по фон Юнцту, могла являться кишечной пленкой вымершего вида ящериц якит, – и положил ее в гравированный тубус из неизвестного на Земле и привезенного Древними с Юггота металла лагх. Сей оберег, спрятанный под одеждой, должен был служить как щит против воздействия Гатанозоа и, возможно, даже пробуждать к жизни окаменевших жертв чудовища. Жрец решил подняться на страшную гору, где никогда еще не ступал человек, проникнуть в овеянную тайнами цитадель, выстроенную по выкладкам из чужой геометрии, и встретить дьявольское создание в его собственном логове. Т’юог не мог представить себе, что за этим последует, но надежда стать народным героем придавала ему сил и укрепляла в нем волю.

Однако он не учел ревности и своекорыстия избалованных жрецов Гатанозоа. Как только они прознали о его плане, то, опасаясь за свой престиж и привилегии в случае, если Бог-Демон будет свергнут с трона, стали во всеуслышанье протестовать против «страшного святотатства», уверяя, что ни один человек не сможет противиться Гатанозоа, что всякая попытка бросить ему вызов окончится геноцидом, отвратить который не смогут ни жрецы, ни магия. Так они надеялись настроить общественное мнение против Т’юога; однако столь сильно было стремление людей к свободе от Гатанозоа и столь крепка их уверенность в мастерстве и рвении жреца-бунтовщика, что все протесты ни к чему не привели. Даже король Му, обычно слепо слушавший жрецов, отказался запретить дерзкое паломничество.

Именно тогда жрецы Гатанозоа тайком проделали то, чего не могли учинить открыто. Однажды ночью Имаш-Мо, верховный жрец, прокрался к Т’юогу в келью и вынул из руки у спящего металлический тубус; молча вытащил могущественный свиток и положил на его место другой, очень похожий, но не имевший силы против любого бога или демона. Имаш-Мо был доволен операцией, поскольку знал, что Т’юог вряд ли снова изучит содержимое манускрипта. Думая, что защищен истинным свитком, еретик взойдет на запретную гору и угодит в царство зла, а Гатанозоа, не сдерживаемый никакой магией, позаботится обо всем остальном.

Священникам Гатанозоа больше не пришлось бы проповедовать против чьего-то неповиновения: пускай Т’юог идет своим путем, навстречу гибели! Втайне они, однако, берегли похищенный свиток как зеницу ока, передавая его от одного Верховного жреца к другому, – для использования в любом варианте туманного будущего, когда это, возможно, понадобится (или чтобы нарушить злую волю своего покровителя). Итак, остаток той ночи Имаш-Мо проспал в великом покое, с истинным свитком в новом тубусе.

На рассвете в День Небесного Пламени (название не объяснено фон Юнцтом) Т’юог, сопровождаемый молитвами и песнопениями народа и при благословении короля Табона, начал восхождение на страшную гору с посохом из дерева тлат в правой руке. Под его одеждой был тубус, содержавший то, что он считал истинным оберегом (ему не удалось, как и рассчитывали идеологические противники, распознать подмену). Жрец также не внял иронии в молитвах, которые Имаш-Мо и другие священники Гатанозоа произносили за его безопасность и успех.

Все утро люди стояли и смотрели, как уменьшавшаяся фигура Т’юога карабкалась вверх по заброшенному базальтовому склону, до сих пор чуждому человеческим шагам, и многие еще долго смотрели после того, как он исчез там, где опасный выступ вел к скрытой стороне горы. В ту ночь нескольким чувствительным сновидцам казалось, что они уловили слабую дрожь, сотрясавшую ненавистную вершину; впрочем, большинство высмеивало их за это заявление. На следующий день огромные толпы людей смотрели на гору, молились и гадали, как скоро вернется Т’юог. И так – на следующий день, и еще через день. Неделями они надеялись и ждали, а потом сникли в безутешных рыданиях. Никто никогда больше не видел Т’юога, который спас бы человечество от страхов.

После этого люди лишь с дрожью вспоминали самонадеянность Т’юога и старались не думать о наказании, которому подверглось его непочтение. А жрецы Гатанозоа одной лишь улыбкою усмиряли тех, кто смел возмущаться воле бога и оспаривать его право на жертвы. В последующие годы хитрость Имаш-Мо стала известна народу; но это знание не изменило общего мнения о том, что Гатанозоа лучше попросту не гневить. Никто никогда больше не осмеливался бросить ему вызов. Так текли века, и царь сменял царя, и Первосвященник сменял Первосвященника, и расы возвышались и приходили в упадок, и земли поднимались над морем и возвращались в море. И через многие тысячелетия на К’наа обрушился упадок – и наконец в ужасный день бури и грома, бесовского грохота и волн высотой с гору вся земля Му погрузилась в бездну навсегда.

И все же в последующие эпохи просачивались от нее тонкие ручейки древних тайн. В далеких чужеземьях встречались вместе серолицые беглецы, пережившие ярость морского дьявола, и странные небеса пили тогда дым алтарей, воздвигнутых исчезнувшим богам и демонам. Хотя никто не знал, в какую бездонную пропасть погрузилась священная вершина и циклопическая крепость страшного Гатанозоа, все еще находились такие, кто бормотал его имя и приносил ему безымянные жертвы, чтобы он не всплыл из-под толщи вод и не начал сеять среди людей страх и каменную погибель.

Вокруг рассеянных по миру жрецов вызревали пережиточные потаенные культы. На новых землях народы чтили своих богов и отвергали чужих, поэтому покров тайны окутал служения беженцев с Му. И в лоне их религиозного движения совершались отвратительные действа и поклонение странным реликвиям. Ходили слухи, будто древняя линия жрецов полумифической страны еще хранит подлинный оберег против Гатанозоа, который Имаш-Мо украл у спящего Т’юога, но никто из нее не в силах дешифровать таинственный текст и даже не представляет, в какой части света пребывают ныне земля К’Наа, страшная гора Йаддит-Гхо и титаническая крепость богомогущественного демона.

Хотя культ этот расцвел главным образом в регионах Тихого океана, где некогда и простирался континент Му, говорили о наличии тайных и презираемых «кругов Гатанозоа» в нечестивой Атлантиде и на непознаваемом плато Ленг. Фон Юнцт давал также понять, что приверженцы культа жили в легендарном подземном королевстве Кн’йан, и приводил довольно веские доказательства его проникновения в Египет, Халдею, Персию, Китай и в исчезнувшие семитские королевства Африки, а также в Мексику и Перу. Фон Юнцт был недалек от утверждения, что ответвления культа дошли и до Европы и имели тесную связь с расцветом ведьмовства, против коего тщетно гремели папские буллы. Но общественное негодование от иных ритуалов и жестоких жертвоприношений выпололо большинство тех зловещих побегов. В конце концов культ стал гонимым и еще более законспирированным, но корни его остались. Порой он поднимал уродливую голову на Дальнем Востоке, или на островах Тихого океана, где его доктрины в какой-то мере смешивались с полинезийской эзотерической культурой Ариои[80].

Фон Юнцт тонко и тревожно намекал на личное знакомство с культом, и эти намеки потрясли меня, когда я сопоставил их со слухами об обстоятельствах его смерти. Он говорил о развитии некоторых идей, касающихся аспекта Гатанозоа – существа, которого не видел ни один человек (не считая канувшего безвестно Т’юога), – и сравнивал эти гипотезы с табу в культуре Му, где официально запрещалось думать о том, каков внешний вид этого ужаса. Особые опасения внушали ученому толки на эту тему, распространившиеся среди испуганных и зачарованных приверженцев культа, полные болезненного желания разгадать истинную природу твари, с которой Т’юог встретился лицом к лицу в дьявольской цитадели на ныне затонувших горах перед тем, как его, по всей видимости, постиг ужасный конец. Я сам был странно встревожен туманными намеками немецкого эрудита на данную тему.

Едва ли менее тревожными были предположения фон Юнцта о местонахождении украденного свитка – оберега против Гатанозоа – и о том, для каких целей этот артефакт мог быть использован. При полной моей уверенности, что вся эта история – обычный миф, я не мог не содрогнуться при одной лишь мысли о внезапном пробуждении чудовища. А люди-статуи, в которых запечатанный заживо мозг влачит беспомощно-инертное бытие на протяжении несказанно бесчисленных будущих веков? Что и говорить, у фон Юнцта, этого старого дюссельдорфца-интеллектуала, была скверная манера предполагать куда больше, чем утверждать, и я вполне мог понять, почему его проклятый талмуд был запрещен во многих странах как богопротивный, смутьянский и непотребный… и все же он таил в себе некое кощунственное очарование, и я не мог заставить себя отложить чтение вплоть до последней перевернутой страницы. Приложенные репродукции орнаментов и идеограмм с континента Му поражающе походили на знаки, украшавшие тубус и свиток, да и весь текст изобиловал подробностями, явно указывавшими на скверную близость сути древней легенды к обстоятельствам появления на свет страшной мумии. Футляр и манускрипт, найденные в районе Тихого океана… и еще эта твердая убежденность старого капитана Уэттерби, что циклопическая гробница, где была обнаружена мумия, прежде находилась под обширным строением… В глубине души я чрезвычайно радовался тому, что вулканический остров утоп раньше, чем удалось открыть то массивное подобие люка.

IV

То, что я прочитал в «Черной Книге», послужило дьявольски удачной подготовкой к новостям и событиям весны 1932 года. С трудом могу вспомнить, когда именно начал замечать участившиеся сообщения о действиях полиции против диких религиозных сект на Востоке и в других частях света, но к маю или июню я понял, что в мире наблюдается удивительный и непривычный всплеск активности в эзотерических или мистических организациях, обычно спокойных и стремившихся к тому, чтобы о них вспоминали как можно реже.

Маловероятно, что я связал бы эти сообщения либо с намеками фон Юнцта, либо с ажиотажем по поводу мумии и цилиндра в музее, если бы не разительное сходство (то и дело «подсвечиваемое» прессой) обрядовых действий и речей у приверженцев самых разных тайных латрий, вынесенных на всеобщий суд. Но я должен заметить с некоторым беспокойством, сколь часто повторялось одно имя в различных искаженных формах. Оно, похоже, составляло центральную точку неизвестного религиозного течения, и обращались к нему со смесью почтения и ужаса. Это имя звучало то как Х’тонта, то как Таноза, то Тхан-Тха, то Гатаноа или Татан, и я не нуждался в подсказках моих многочисленных с недавнего времени корреспондентов, увлеченных оккультизмом, чтобы сблизить корневые основы всех этих номенов – и прийти к имени того, кого фон Юнцт назвал Гатанозоа.

Но имелись и другие тревожные особенности. Снова и снова в отчетах приводились блеклые, боязливые отсылки к «настоящему свитку» – артефакту невероятной важности и силы, которым якобы владел некий «Нагоба», кем бы или чем бы тот ни был. И опять – имя, беспрестанно повторявшееся в облаке вариаций: Тог, Тиок, Йог или Юоб (то есть злосчастный еретик Т’юог, упомянутый в «Черной Книге»). Чаще всего это имя сопровождалось загадочными ремарками: «это точно он», «он предстал пред лицо Его», «он знает все, хотя и не может ни видеть, ни чувствовать», «он пронес память через века», «настоящий свиток может освободить его», «у Нагоба есть настоящий свиток», «только он скажет, где его искать».

В воздухе явно носилось что-то очень странное, и я почти не удивился тому, что мои корреспонденты-оккультисты и все воскресные газеты начали устанавливать связь между ненормальным воскрешением легенд Му и появлением страшной мумии. Первые статьи, широко распространившиеся в мировой прессе, связывали мумию и ее тубус с мифами из «Черной Книги»; вполне возможно, именно они разбудили этот заглохший фанатизм всех тайных групп, сект и мистических ассоциаций мира. Да и газеты не переставали подливать масла в огонь своими кликушескими статьями о лихорадочной активности фанатиков.

Летом сторожа музея стали замечать новые лица в толпе любопытных, после периода затишья вновь хлынувших сюда на второй волне ажиотажа. Все чаще чудаковатые и нездешние посетители – смуглые азиаты, длинноволосые люди неописуемого вида, бородатые негры, которые, казалось, не привыкли к европейской одежде, – неизменно спрашивали о зале мумий и впоследствии оказывались у отвратительного тихоокеанского образца, на который взирали в истинном экстазе очарования. Некое тихое, зловещее подводное течение в этом потоке эксцентричных иностранцев, казалось, произвело впечатление на всех охранников, да и я сам был далеко не безмятежен. Я не мог не думать о преобладающем влиянии сект на публику именно такого рода и о связи этого влияния с мифами, слишком близкими к ужасной мумии и ее артефакту-манускрипту.

Временами у меня возникало искушение убрать мумию из экспозиции – особенно после того, как один служащий заявил, что в часы, когда толпы посетителей несколько редели, несколько раз мельком видел незнакомцев, падавших пред ней ниц и бормотавших нараспев что-то вроде молитвы или инвокации, обращенной к телу древнего человека. Другой сторож уверял, что окаменевший человек, лежа в своей витрине, сам собой чуть-чуть сдвинулся, да так, что положение скрюченных рук и маска стылого ужаса на его лице изменились. Бедный охранник не мог избавиться от страшного наваждения, будто мертвец вот-вот отворит свои выпуклые очи.

В начале сентября, когда любопытствующие толпы несколько схлынули и зал мумий иногда пустовал, была совершена попытка разрезать стекло витрины и добраться до мумии. Покушавшийся, выходец из Полинезии, был замечен и схвачен смотрителем, прежде чем экспонату был причинен какой-либо вред. Как выяснили в ходе расследования, этот малый был жителем Гавайев и рьяным приверженцем запрещенной секты; раз он уже привлекался к суду за участие в бесчеловечных шабашах и жертвоподаяниях. Бумаги, найденные в его комнате, оказались весьма загадочными и внушали подозрения: многие листы были испещрены иероглифами, напоминавшими знаки на артефакте-свитке и репродукции в «Черной Книге»; но что-либо сообщить по поводу этого имущества арестованный наотрез отказался.

Едва ли не через неделю после этого инцидента произошла новая попытка коснуться мумии – на этот раз путем взлома замка витрины, – приведшая ко второму аресту. И на сей раз виновный, сенегалец с такими же судимостями за неблаговидные действия в запретных сектах, отказался вразумительно общаться с властями. Наиболее интересное и тревожное обстоятельство того дела заключается в том, что охранники не раз видели этого человека в зале мумий и слышали, как он очень тихо пел мертвецу странную литанию, где все время повторялось слово Т’юог. После этого я удвоил штат охраны в зале и приказал не спускать глаз с нашего обретшего непомерную известность экспоната.

Нетрудно догадаться, что пресса ухватилась за эти два происшествия и преувеличила их значение, вновь припомнив историю о сказочном континенте Му и смело утверждая, что жуткая мумия и есть тот самый дерзкий еретик Т’юог, обращенный в камень существом в доисторической цитадели и сохранившийся в течение ста семидесяти пяти тысяч лет жизни нашей планеты; а нарушители музейного покоя – последователи изначальных культов Му, почитающие мумию и, возможно, жаждущие оживить ее посредством чар или заклинаний.

Журналисты настойчиво вспоминали седой миф, по которому мозг каменных жертв Гатанозоа оставался живым и сознающим, давая волю самым шокирующим гипотезам. Не был забыт и упоминаемый сектантами «настоящий свиток» – многие источники указывали на то, что похищенная у Т’юога реликвия, зачарованная против Гатанозоа, дошла до наших дней и что послушники тайных культов намерены применить ее силу для оживления самого жреца. Такие заявления спровоцировали третий мощный приток гостей, подолгу задерживавшихся у витрины с мумией, вдруг оказавшейся ключевым элементом во всей истории.

Именно среди зевак этой волны, в массе своей посещавших музей не раз и не два, пошла молва о том, как облик мумии постепенно изменяется. Вероятно, персонал, не вняв предупреждениям нервного сторожа несколькими месяцами ранее, слишком привык к виду страшного экспоната, чтобы замечать мелкие метаморфозы в его обличье. Как бы то ни было, лишь взволнованные разговоры посетителей заставили сотрудников попристальнее понаблюдать за мумией – и отметить-таки пусть небольшие, но очевидные перемены. Практически сразу весть о них угодила в прессу, спровоцировав ожидаемую аффектацию.

Я персонально повадился отслеживать состояние мумии – и к середине октября пришел к выводу, что в ее тканях каким-то образом вновь запустились гнилостные процессы. Судя по всему, воздух в музее негативно повлиял на минерально-кожистую оболочку, и распад заставил конечности сместиться, а лицевые мышцы – расслабиться. Учитывая полувековое пребывание мумии в неизменной сохранности, такие перемены нельзя было назвать хоть сколько-нибудь безвредными. По моей просьбе штатный таксидермист музея мистер Мур несколько раз дотошно осмотрел экспонат. Он отметил общее размягчение его текстуры и нанес на кожный покров мумии фиксирующий спрей-астрингент, но на более радикальные вмешательства не решился, опасаясь только ухудшить состояние тела.

На посетителей «третьего притока» постепенный распад мумии произвел довольно странный эффект. До сих пор каждая новая сенсационная статья в прессе привлекала в музей новые партии зевак, но сейчас, хотя газеты и не переставали утверждать, что «мертвец в Кэботском музее позабыл о вековом покое», публика вроде бы начала сомневаться в том, стоит ли следить за делом дальше и испытывать страх перед тем, что еще недавно бередило болезненную пытливость. Над музеем словно бы зависла угрюмая туча, и число посетителей вскоре сократилось до нормального. При уменьшении наплыва стали еще более заметны подозрительные иностранцы, продолжавшие бывать в наших залах. Их число, похоже, не изменилось.

18 ноября одного из этих чужаков, перуанского индейца, разбил припадок прямо у выставочной витрины. Позднее, уже в больнице, бедняга непрестанно вопил: «Он хотел открыть глаза! Т’юог хотел открыть глаза и посмотреть на меня!» К тому времени я всерьез настроился удалить мумию из экспозиции, но дело застопорилось под давлением консервативной музейной администрации. Нельзя было не заметить, как за последнее время Кэботский музей обрел дурную славу у жителей тихих и благонравных окрестных районов. После инцидента с перуанцем я строго наказал смотрителям никого не подпускать надолго к тихоокеанскому реликту.

24 ноября, сразу после закрытия музея в пять пополудни, один из смотрителей обнаружил, что веки мумии приподнялись. Самую малость – так, что явился только тонкий сегмент глазных белков, – но трудно было не насторожиться от такой новости. Срочно вызванный доктор Мур хотел изучить сей феномен под увеличительным стеклом, но стоило ему дотронуться до мумии, как ее веки снова плотно сомкнулись; все попытки осторожно приподнять их пальцами не принесли результата, а применить какие-либо инструменты таксидермист не решился. Когда он доложил мне о произошедшем в телефонном разговоре, я испытал ужас, совершенно несоразмерный этому, судя по всему, легко объяснимому инциденту. Пару мучительных мгновений я всерьез разделял темное заблуждение невежд и страшился того проклятия, что могло отряхнуть с пят прах тьмы времен и безжалостно обрушиться на нас.

Спустя два дня некий угрюмый филиппинец был пойман за попыткой спрятаться в служебном помещении музея перед его закрытием. В полицейском участке он отказался назваться по имени, и его задержали до выяснения обстоятельств. Между тем тщательный надзор за мумией, судя по всему, охладил пыл ее иностранных почитателей: визитов с их стороны поубавилось после того, как смотрители стали последовательно отгонять от витрины тех, кто «засматривался» на реликвию.

В ранние утренние часы четверга, 1 декабря, события достигли ужасного пика: под сводами музея заметались пронзительные крики отчаянного испуга и агонии. Живущие в домах по соседству люди принялись названивать в полицейский участок; вскоре наряд прибыл на место, а за ним подтянулись по срочному вызову я и еще несколько человек из персонала Кэбота. Одни полисмены дежурили у входов и выходов из здания, следя, чтобы его никто не покинул, а другие вместе с нами осторожно вошли внутрь. В вестибюле у стены покоилось тело ночного сторожа с веревкой из ост-индского конопляного волокна на шее – презрев все наши меры предосторожности, кто-то злонамеренный смог пробраться сюда и задушить несчастного. Теперь, однако, все здание погрузилось в гробовую тишину – уж не знаю, как полисмены, а мы, сотрудники, боялись подниматься наверх, в роковое крыло, где, по нашему разумению, и находилась виновница нечестивого торжества. Мы почувствовали себя слегка увереннее, буквально залив помещение музея светом, когда включили все лампы с центрального распределителя в коридоре. Наконец, неохотно поднявшись по витой лестнице и миновав высокую арку, наша делегация направилась в зал мумий.

В ярком свете лампионов, направленных на витрины и их мертвое содержимое, нам явился ужас, ошеломляюще свидетельствовавший, что мы многого не знаем о природе реликвии, опрометчиво занесенной в музейные каталоги.

Оба преступника были здесь. Видимо, они спрятались в здании перед закрытием, но одного взгляда на них хватило, чтобы понять: этим двоим уже не грозит суд за убийство сторожа. Свое они уже получили.

Один был бирманцем, другой – с острова Фиджи, и обоих в полиции уже знали как проповедников сомнительных религиозных учений из гетто. Оба расстались с жизнью, и чем дольше мы смотрели на мертвецов, тем более убеждались: смерть, постигшая их, не была легкой или милосердной. На их темных лицах отпечатался такой нечеловеческий ужас, что сам старший полицейский чин признался: он никогда не видел ничего подобного.

В состоянии их мертвых тел имелись заметные различия. Бирманец скорчился у самой витрины, откуда был аккуратно вырезан кусок стекла. В его правой руке был зажат рулон голубоватой пленки, испещренной серыми иероглифами, – очень и очень похожий на тот, что хранился у нас в библиотеке (впрочем, последующий тщательный осмотр выявил ряд мелких различий). На теле не было никаких следов насилия, и, учитывая агонизирующее выражение на перекошенном лице, мы смогли только заключить, что мужчина, вероятнее всего, пал жертвой сильнейшего испуга.

Фиджиец же, даже будучи мертвым, умудрился напугать нас самих. По смертельной серости некогда черного, искаженного страхом лица и костлявых рук, одна из которых все еще сжимала электрический фонарик, сразу было ясно, что нас ожидает пренеприятный сюрприз, однако мы оказались не готовы к тому, что предстало перед нами, когда офицер полиции дрогнувшей рукой перевернул труп лицом кверху. И сегодня не могу думать о том зрелище без страха и отвращения. Незадачливый взломщик, задумав неведомое злодейство, вряд ли и сам полагал, что волею неведомого колдовства обратится в задубелую пепельно-серую пародию на себя самого и во многих отношениях уподобится огрубевшей древней мумии, по-прежнему покоившейся в разбитой стеклянной витрине.

Но это было еще не самое худшее. Худшее заключалось в том, что состояние мумии привлекло наше внимание даже прежде, чем мы склонились над трупами. Не было и речи о мелких и малозаметных изменениях – теперь мумия радикально изменила свою позу. Руки опустились и более не закрывали ее покоробленный лик, а отвратительные выпуклые глаза – Боже, помилуй! – широко распахнулись и теперь, казалось, пристально оглядывали двух иностранцев, преставившихся не то от испуга, не то от чего-то гораздо более скверного.

Этот недвижный, леденящий взгляд мертвой рыбы будто гипнотизировал и преследовал нас все время, пока мы осматривали лежавшие на полу трупы. Его воздействие на наши нервы было дьявольски странным: мы постоянно испытывали непонятную застылость во всем теле, затруднявшую простейшие движения. Эффект отчего-то развеялся, стоило нам сгрудиться у принесенного бирманцем свитка с иероглифами. Я чувствовал, как мой взгляд помимо воли обращается к ужасным глазам мумии в стеклянной витрине, и когда, осмотрев тела, я снова вернулся к ней, мне привиделось кое-что странное на бликующей поверхности глазного яблока с мутным, но в остальном вполне сохранившимся зрачком. Чем дольше я вглядывался, тем больше убеждался, что зрение меня все-таки не обманывает… Наконец, борясь со странным покалыванием в словно бы затекших руках и ногах, я спустился к себе в кабинет за мощным дихроскопом. Вооружившись этим инструментом, я предпринял дотошный осмотр застывших зрачков, пока мои коллеги с интересом толпились поблизости.

Я прекрасно сознавал, что после смерти человека сетчатка глаза не способна сохранить последнее увиденное изображение; оптография – крайне сомнительная отрасль науки. Но стоило мне расположить линзу над глазом мертвеца, как я понял, что не вижу отражения в нем выставочного зала. Более того, я с ужасом осознал: то, что казалось остекленевшим глазом, уже не вполне им являлось – странный процесс петрификации превратил жидкость, заполнявшую переднюю и заднюю камеры глазного яблока, в какой-то сложно устроенный минерал, по структуре напоминавший сегмент трубки калейдоскопа. До сих пор не возьму в толк, какого рода воздействие превратило этот материал в подобие стереопары, какая сила выбороздила внутри него сложный узор, под определенным углом образующий бесцветное, угадывавшееся скорее по очертаниям изображение, набор нечетких фигур и силуэтов. Не знаю, какое колдовство использовали два ночных гостя, чтобы увидеть его (а речь шла именно о колдовстве, поскольку в карманах убитых страхом мертвецов не нашли ни одного сложного оптического прибора). Знаю только одно: лихорадочно прилаживая к трубке дихроскопа дополнительную линзу, я смог различить еще много деталей, открывшихся далеко не сразу, и собравшиеся эксперты впоследствии слушали мой сбивчивый рассказ об увиденном, храня мрачное молчание. В Бостоне, в 1932 году, мне, человеку, было явлено нечто принадлежавшее неизвестному, всецело чуждому миру, память о котором стерли тысячелетия.

Я разобрал нечеткий монохромный образ – или, скорее, оттиск в кристаллизованном глазу – зала с циклопическими барельефами абсолютно иномирного вида. Допускаю, что нечеткая мизерная картинка оставляла воображению слишком много, но все равно стою на том, что архитекторы, создавшие подобный интерьер, людьми не являлись, – возможно, они попросту даже не видели никогда ни одно человеческое существо. В центре странного зала угадывался каменный люк, отверстый и пропускавший через себя некую тварь или вещь.

Я изучал правый глаз мумии с помощью двойной линзы, когда дело приняло скверный оборот. Вскоре оставалось лишь сетовать на то, что я не окончил осмотр тогда, а поднес мощное увеличительное стекло к левому глазу, интересуясь, наблюдается ли тот же самый «эффект калейдоскопа» в нем. Слепой азарт первооткрывателя обуял меня: руки тряслись, пальцы плохо слушались, и я не сразу подобрал верный угол обзора. Оттиск в веществе второго глазного яблока оказался даже более четким и детальным – и я уставился прямо на нечто, вздымавшееся из недр великанской, незапамятно древней гробницы исчезнувшего мира. Уставился – и в следующий миг упал без чувств, перед этим испустив страшный крик, которого не стыжусь и поныне.

Когда меня привели в чувство, мне потребовалось собрать все мужество, чтобы хоть как-то описать увиденное мною в тот ужасный миг… да и то заговорил я лишь тогда, когда меня отвели в кабинет на первом этаже, подальше от этого трехмерного ада в кристальных глазах и от образа существа, не имевшего никаких прав на существование. Меня одолевали безумные подозрения, но я понимал, что сберегу бо́льшую ясность ума, если изложу кому-нибудь все, что тогда мельком различил.

В сущности, было там очень немногое. Закипая, точно мерзкая ожившая пена, из люка поднималось невероятное бегемотическое чудовище – лишь образ его, но даже образ развеивал все сомнения в способности оригинала умерщвлять одним своим видом. Даже сейчас мне не хватает слов, чтобы описать это. Титан, состоявший из отвратительного переплетения органов… придатки, спиральный ротовой аппарат, глаза как у спрута… полуаморфный, очень пластичный… ороговевший и растекшийся одновременно – великий Боже! Ничто из сказанного мною не может даже приблизительно описать отвратительный, нечестивый, нечеловеческий, внегалактический ужас, ненависть и невыразимое зло этого отродья черного хаоса и безграничной ночи. Когда я пишу эти слова, связанный с ними мысленный образ заставляет меня откинуться назад, чувствуя слабость и тошноту. Рассказывая об увиденном собравшимся в кабинете коллегам, мне приходилось бороться за ясность ума, чтобы не потерять сознание еще раз.

Не менее тронуты были и мои слушатели. В течение четверти часа никто из них не смел поднять голос выше шепота. Ученые боязливо обсуждали жуткие легенды из «Черной Книги», поминали недавние газетные сообщения о волнениях сект и прежние инциденты в музее. Гатанозоа, чье самое малое изображение грозило стылой смертью… и жрец-еретик Т’юог, чей одинокий крестовый поход провалился из-за того, что свиток (истинный свиток, способный полностью или частично снять чары оцепенения) был подменен, – обе эти фигуры были связаны мощным артефактом, но дошла ли реликвия до наших дней? Все те неясные ремарки – «это точно он», «он предстал пред лицом Его», «он знает все, хотя и не может ни видеть, ни чувствовать», «он пронес память через века», «настоящий свиток может освободить его», «у Нагоба есть настоящий свиток», «только он скажет, где его искать»… к чему они нас ведут?

Первый луч зари вернул собравшимся ясность ума; трезвый взгляд сделал увиденное мною предметом табу, не нуждавшимся в каких-либо объяснениях.

Мы предоставили прессе лишь частичные отчеты, а позже, уговорившись с ней, умолчали и о других вскрывшихся обстоятельствах. Например, когда вскрытие показало, что мозг и несколько других внутренних органов окаменевшего фиджийца уцелели, хотя и герметично «запечатались» огрублением внешних тканей, это открытие так и не подверглось широкой огласке, хотя в некоторых кругах заинтересованных медиков и таксидермистов о нем до сих пор поминают с изумлением. Мы слишком хорошо понимали, куда завели бы все эти подробности желтую прессу в свете мифов о жертвах Гатанозоа с целым мозгом и сохранившимся сознанием.

Не располагая полнотой сведений, охотники за сенсациями, однако, уделили особое внимание тому факту, что один из двух проникших в музей правонарушителей – тот, что держал в руках свиток и, по всей вероятности, протянул его мумии через дыру в стеклянной витрине, – не подвергся окаменению, в отличие от своего спутника, не имевшего артефакта. Нам предложили поставить эксперимент: приложить свиток к окостеневшему фиджийцу и к самой древней мумии, – но мы, люди науки, отказались потворствовать мракобесию.

Мумию, естественно, убрали из общедоступного выставочного зала и перевели в музейную лабораторию для проведения под надзором медиков строго академического обследования. Памятуя о былых инцидентах, мы содержали ее под тщательной охраной, но даже при этом 5 декабря в 2:25 ночи некто предпринял новую попытку пробраться в музей после закрытия. Срабатывание сигнализации спугнуло взломщиков, к сожалению успевших улизнуть.

Я глубоко благодарен за то, что ни один намек на что-либо дальнейшее так и не дошел до общественности. Я искренне желаю, чтобы больше нечего было рассказывать. Конечно, какая-то утечка информации неизбежна. Если со мной что-нибудь случится, я не знаю, что мои душеприказчики сделают с этой рукописью; но по крайней мере случай в музее не будет болезненно свеж в памяти множества людей, когда придет час огласки. Кроме того, никто не поверит фактам, когда те наконец будут озвучены. Вот что любопытно в этом легионе легковнушаемых: когда пресса, падкая на сенсации, напропалую лжет, они готовы испить эту ложь до последней капли, – но когда на самом деле делается потрясающее, нетрадиционное открытие, они высмеивают его как газетную утку. Ради всеобщего здравомыслия, вероятно, так будет даже лучше.

Я уже говорил, что нами было запланировано научное исследование ужасной мумии? Мы провели его 8 декабря (ровно через неделю после отвратительной кульминации событий) при участии выдающегося доктора Уильяма Майнота совместно с Уэнтвортом Муром, доктором наук, таксидермистом музея. Доктор Майнот был свидетелем вскрытия подозрительного фиджийца неделей ранее. Также присутствовали господа Лоуренс Кэбот и Дадли Солтонстолл – от попечителей музея; доктора Мейсон, Уэллс и Карвер из числа сотрудников музея; два представителя прессы и я. За неделю состояние мумии заметно не изменилось, хотя из-за некоторого разложения тканей положение глазных яблок, застывших парой хроматических кристаллов, время от времени слегка изменялось. Мне стоило немалых душевных усилий присутствовать на этом последнем посмертном опыте.

Доктор Майнот прибыл около часу дня и вскорости приступил к осмотру мумии. Его манипуляции усугубляли и без того явный распад, и поэтому (а также в свете того, что мы рассказали ему о постепенном разложении образца с начала октября) он счел, что стоит провести тщательное вскрытие, прежде чем ткани придут в совсем уж плачевное состояние. Поскольку в лабораторном оборудовании имелись нужные ему инструменты, доктор сразу же начал операцию, вслух удивляясь «волокнистой природе» серого мумифицированного вещества.

Он еще громче выразил свое удивление, сделав первый глубокий разрез: из мумифицированного тела медленно выступила настоящая темно-красная кровь – а в том, что это именно кровь, никаких сомнений не было, пусть даже мы и имели дело с человеком, чья смерть наступила невообразимо давно. Еще несколько умелых контрапертур явили нам различные органы в поразительной степени сохранности, безо всяких следов окаменения. Да, все они, действительно, были целы – за исключением тех случаев, когда повреждения огрубевшего дермиса сказались и на внутреннем состоянии тела. Сходство этого состояния с тем, что было обнаружено у убитого испугом жителя островов Фиджи, было настолько сильным, что выдающийся доктор ахнул в замешательстве. Совершенство ужасных выпученных глаз древнего мертвеца казалось поистине сверхъестественным, и их точное состояние относительно общего окаменения тела было очень трудно определить.

В половине четвертого черепная коробка была вскрыта… и еще через десять минут вся наша группа ошеломленно поклялась хранить тайну, которую предъявит на суд общественности лишь один документ – эта рукопись, если только этому суждено сбыться. Оба газетчика, что присутствовали на вскрытии, тоже охотно согласились молчать! Потому что, как оказалось, у мумии был целый человеческий мозг… трепещущий, еще живой.

Перевод Григория Шокина

Примечание

Рассказ написан в августе 1933 года в соавторстве с Хэйзел Хилд (1896–1961), писательницей ужасов из Иллинойса; документально подтверждено, что она и Лавкрафт начали переписываться в 1932 году и один раз встречались лично. Опубликован в апреле 1935 года в журнале “Weird Tales”. Чудовище Гатанозоа впервые упоминается именно в этом тексте.