Женитьба мало что изменила в его жизни. Он по-прежнему мотался по командировкам; если удавалось, выкраивал время, заскакивал в Ленинград, привозил сыну игрушки, жене — подарки. Своей жизни без газеты, в которой работал, не мыслил и о переезде в Питер даже не задумывался. К тому же в Ташкенте жили отец и баба Сима, которой уже катило под девяносто. Хотя он не много уделял им внимания, но все же… Арина не говорила напрямую, что переезжать не хочет, по своему обыкновению, просто отмалчивалась. Но он понимал, что с Ленинградом связана вся ее жизнь, так же как и его жизнь была связана с Ташкентом. А потому ни на чем не настаивал.

Ему хорошо было рядом с женой и сыном, но расставался он с ними так же легко, как расставался со своими ташкентскими друзьями, уезжая в командировки. Его это и удивляло, и даже пугало. «Неужели я не способен на такое чувство, как любовь?» — спрашивал он себя.

Однажды, когда маленький Славка заболел, он бросил все дела, примчался в Ленинград. Сына вместе с Ариной, Полунин помог, уже положили в больницу. Он приносил передачи, сидел в палате подолгу, но как только малыш пошел на поправку, с облегчением взял билет на самолет и умчался.

***

Москва — да что там Москва! — вся страна готовилась к Олимпийским играм. Но что-то пошло наперекосяк. То одна, то другая западные страны стали грозить Советскому Союзу бойкотом Олимпиады, предупреждая, что если СССР вторгнется в Афганистан, то ни один уважающий себя западный спортсмен не приедет в страну-агрессор. Дальше всех пошла Великобритания, перейдя от угроз к делу. В Англии был размещен очень выгодный для британцев заказ на авиационные моторы к супермощному советскому пассажирскому самолету Ил-86. Советы пригрозили, что если англичане поддержат бойкот Олимпиады, то этот заказ они снимут. В итоге английская сторона отказалась от заказа на авиамоторы сама.

На все выпады Запада советская пропаганда ответила мощной кампанией по освещению подготовки к Играм. Газеты и журналы пестрели репортажами о замечательных спортивных объектах, гостиницах, дивной Олимпийской деревне, что возводятся в Москве. К этой работе были привлечены лучшие перья отечественной журналистики. Ташкентский репортер Аркадий Марков и глазом моргнуть не успел, как стал членом комиссии пропаганды национального олимпийского комитета — НОК СССР — и членом редколлегии журнала «Олимпиада-80». Командировки в журнале были сказочные — можно было без ограничений ездить на любые соревнования международного уровня, где бы они ни проводились. Главная задача журналистов, приезжающих на эти турниры, была одна: привезти как можно больше откликов зарубежных спортсменов, которые должны были признаться, что жили и живут на этом свете одной лишь целью — побывать на московской Олимпиаде. И Марков, как немногие из его коллег, умел добывать эти «откровенные признания», тут ему, пожалуй, равных не было.

***

Родившись и живя в СССР, будучи полностью продуктом советской системы, Марков, хотя и работал в газете, спрятавшись в раковине своих репортажей, политической жизни страны чурался осознанно. Так ему было проще: меньше знаешь — меньше сам себе задаешь вопросов. По поводу олимпийского бойкота он негодовал искренне и работу свою выполнял не просто добросовестно, а свято веря в правоту того, что писал. Это было очень важно — верить в сказанное тобой. Веришь ты, поверят и тебе. Впрочем, в те годы он если и рассуждал об этом, то нечасто.

***

Как-то раз, вернувшись в Ташкент из далекой загранкомандировки, он навестил своего друга Камила. Когда-то они жили по соседству с семьей Рахимовых на «Двенадцати тополях». Отец Камила, академик Закир Рахимов, был основоположником узбекской онкологической школы, в его клинике не раз бывал Солженицын, когда работал над своей книгой «Раковый корпус». У сына академика выбора не было — он обязан пойти по стопам отца. К чести Кэма, так звали его на улице все ребята, он сделал все возможное, чтобы провалить вступительные экзамены в мединститут. Но ему это не удалось. Поступление отмечали бурно и шумно. Под утро, когда сон у родителей особенно крепок, Кэм вывел из гаража новенькую, полученную академиком в дар от правительства «Волгу», и через полчаса это лучшее достижение отечественного автопрома годилось только для сдачи в металлолом. Институт юному Рахимову все же пришлось закончить, после чего он незамедлительно был отправлен в аспирантуру. Медицинских знаний будущему доктору это не добавило, а вот в преферансе и других карточных играх Камил, вернувшись в родной город, уже был академиком, и никак не меньше.

Отец скончался, ученики академика Рахимова, занявшие высокие места в кабинетах Минздрава, решили, что теперь онкологическую клинику должен возглавить сын, тем более что он кандидат медицинских наук. Кэм томился в своем новом кресле, как на плаху шел на еженедельный обход, который обязан совершать главврач. В палате брал больного за запястье и считал пульс — хоть этому его научили. Потом интересовался, есть ли жалобы на состояние. И если больной говорил, что его что-то беспокоит, глубокомысленно изрекал: «Это бывает».

К его чести надо сказать, что он отдавал себе отчет в том, что врач он никакой. Занявшись организационной деятельностью, Камил вдруг обнаружил, что это ему интересно. Подобрав толкового заместителя по лечебной работе, он отдался техническим нуждам больницы со всей страстью. Вскоре здесь были выстроены новый детский корпус, великолепное здание радиологии; фонды на медоборудование, продовольствие и прочее, в чем нуждалась больница, он не доставал и даже не выбивал, он выгрызал все это, и больница по праву считалась в городе лучшей.

Камил оставался одним из немногих близких друзей, что сохранились в Аркашкиной жизни. Всякий раз, приезжая домой, он обязательно находил время, чтобы встретиться с Кэмом. Сидя в его кабинете, друзья дожидались, когда их позовут к столу — по инициативе главврача каждый четверг, к концу рабочего дня, для врачей готовили плов. К плову подавался дивный напиток — изобретение местного аптекаря. Он разбавлял спирт глюкозой, добавлял в пропорции, ему одному известной, минеральной воды, и употреблялась эта сорокаградусная смесь под названием «глюкоза» как нектар. «Глюкоза» кроме легкости в употреблении отличалась и ещё одним немаловажным и весьма удивительным качеством — после неё не пахло алкоголем, так что мужья домашних взбучек от жён могли не опасаться.

Друзья уже с нетерпением поглядывали на часы, когда раздался телефонный звонок. По репликам Аркадий понял, что звонят из зоопарка, у них там что-то случилось с пантерой. Камил с раздражением говорил:

— Как вам вообще пришла мысль позвонить в онкологическую клинику? Обращайтесь к своему ветеринару.

— Чего там стряслось? — лениво поинтересовался Аркашка — въевшаяся в образ жизни привычка задавать вопросы сработала автоматически.

— Совсем охренели, — все еще негодовал Камил. — У них пантера заболела, её надо обследовать на предмет установления или исключения онкологии. А единственный в городе эндоскоп только у нас. Так я что, такой бесценный прибор в зоопарк к какой-то кошке повезу?!

— Повезешь, еще как повезешь! — аж подскочил Аркашка. — Звони немедленно в зоопарк, скажи, что уже едем.

— Ты с ума сошел?

— Да как же ты не поймешь, я же тебя завтра на весь мир прославлю. Тебя и твою больницу. Давай, вызывай своего эндоскописта, скорую вызывай, поехали, — торопил Марков друга.

***

Чутье опытного репортера не подвело его и на сей раз. Через день в «Звезде Востока» вышел репортаж с простеньким заголовком «Онкологи спасли пантеру». Еще через несколько дней репортаж был перепечатан в популярном приложении к «Известиям» — газете «Неделя», потом из Союза журналистов сообщили, что о пантере и спасших ее ташкентских онкологах написали газеты Чехословакии, Польши, Венгрии, ГДР…

Наверное, спустя годы Аркашка бы и не вспомнил про этот случай. Но опубликованный в московской газете «Неделя» репортаж круто изменил его жизнь.

***

1980 год как истинный глава семейства он встречал в Ленинграде, с женой и сыном. Полунин был в Лондоне, поэтому обошлось на этот раз без цирковых, и вообще гостей было немного. Третьего января позвонил Рубен Акопович Сафаров, к тому времени он уже возглавлял идеологический отдел ЦК партии. После поздравлений с Новым годом Сафаров сразу перешел к делу — он был не большим приверженцем восточных традиций, которые предписывали полчаса задавать вопросы о здоровье и делах.

— Утром можешь быть в Москве? — спросил Рубен Акопович.

— Если вечером на «Красную стрелу» сяду, то утром буду в Москве.

— Ну так садись. Тебя в два часа дня ждет Архангельский.

Валентин Акимович Архангельский когда-то, до Тимофеева, возглавлял «Звезду Востока». Вот уже много лет, являясь одним из заместителей главного редактора «Известий», редактировал популярнейшую в Союзе газету «Неделя».

Аркадий хотел уже повесить трубку, но Рубен Акопович молчал, не разъединялся. После долгой паузы вновь заговорил:

— Аркашка, выслушай меня внимательно. Валентин Акимович всегда очень внимательно следит за своей бывшей газетой. Твой репортаж про пантеру ему очень понравился, он мне сам об этом говорил. Он давно к тебе присматривается и сейчас хочет предложить работу. Работу, прямо скажем, необычную, я не могу тебе говорить об этом по телефону в подробностях. Скажу только, что у тебя появится возможность работать в загрансети «Известий», перейти в разряд международников. Но эта работа сопряжена, как бы это сказать, чтобы ты понял…

— Рубен Акопович, если я правильно вас понял, мне могут предложить поудить рыбку в Амударье (Амударья — река, разделяющая Советский Союз и Афганистан. В 1980 году по главному фарватеру Амударьи проходила официальная государственная граница между СССР и ДРА. — прим. автора).

— Умница! Я в тебе не ошибся. Но ты как следует подумай. Все это непросто и, как мне представляется, связано с серьёзным риском. А у тебя маленький ребёнок.

— А при чём тут ребёнок? — он, думающий и увлечённый только своей работой, и впрямь не понимал, какое отношение к предстоящей деятельности может иметь ребёнок. Даже если это собственный сын…

***

Архангельский не стал ходить вокруг да около.

— Ни по каким анкетным данным ты к работе в загрансети не подходишь, — заявил он. — Но наш афганский собкор, как только там начали стрелять, написал заявление о переводе его в другой регион. На его место желающих не находится, а мы не можем ждать, события там стремительно развиваются с каждым днем и нам нужен мобильный журналист. Быстрый, толковый, пронырливый, который умеет в любую щель проникнуть. Такой, как ты. Что скажешь? Или подумать хочешь?

— Я готов, — без раздумий ответил Марков.

— Тогда поступим так, — решил Валентин Акимович. — Завтра в четырнадцать — собеседование в восточном секторе международного отдела ЦК КПСС, в шестнадцать — заседание редколлегии, будем тебя утверждать. Сейчас отправляйся в корсеть, там заполнишь всякие анкеты, допуски-пропуски, ну все что нужно. Это надолго. А вечером постарайся встретиться с Бовиным, я его попрошу, чтобы он тебя обождал. Александр Евгеньевич тебе много чего полезного может посоветовать.

С Бовиным поговорить как следует не удалось. В ресторане Дома журналистов, куда они пришли, к нему то и дело подходили люди, некоторые лишь здоровались, иные присаживались, чтобы обменяться новостями, а то и просто анекдот рассказать. Единственное, что чётко понял Аркадий из разговора с известным журналистом-международником Бовиным, так это то, что в Афганистане началась война. Как бы её ни называли.

***

В сентябре 1979 года, сначала сместив, а затем и убив своего конкурента Тараки, к власти в Афганистане пришел «верный и надёжный друг» Советского Союза и стукач КГБ Хафизулла Амин. О себе он говорил, что «я больше советский, чем многие советские». Амин признавал только два праздника — 7 ноября и 9 мая. В эти дни он выпивал ровно по сто граммов водки, хотя спиртного не употреблял вовсе. Амин никогда не упускал возможности подчеркнуть, что Афганистан стал первой страной в мире, которая в 1919 году признала советское правительство и РСФСР.

Но, придя к власти, Амин повел себя не совсем так, или совсем не так, как от него ожидали Брежнев и Андропов. Андропов — в первую очередь. Сначала его увещевали, потом дважды пытались по-тихому отравить, но оба раза неудачно. Никакого штурма дворца Амина поначалу не предполагалось. Хотели войти спокойно, подсунуть Амину бумагу с просьбой к Советскому Союзу оказать военную и иную помощь. Короче, внешне всё должно было выглядеть пристойно. Но Андропов и Щёлоков, в борьбе за близость к телу угасающего генсека, стали каждый тянуть одеяло на себя. Спецназовцы ПГУ — первого главного разведуправления КГБ — и спецназ МВД каждый по-своему понимали задачу. 27 декабря 1979 года они не мирно вошли, а ворвались во дворец, началась стрельба, охрана дворца ответила, завязалась перестрелка, в ходе которой Амин был прошит автоматной очередью. Пытаясь сохранить хорошую мину при полностью испорченной игре, советский официоз — газета «Правда» опубликовала заявление такого содержания: «В результате поднявшейся волны народного гнева Амин вместе со своими сторонниками предстал перед справедливым судом народа и был казнен». Так началась война, которая унесла несколько десятков тысяч жизней советских людей и двух миллионов афганцев.

***

12 января 1980 года собственный корреспондент всесоюзной газеты «Известия» и партийной республиканской газеты «Звезда Востока» Аркадий Марков — в Ташкенте сообща решили, что и свою газету он будет представлять тоже — ступил на афганскую землю.