У него началась новая жизнь. Новая, во всех отношениях. И совершенно прекрасная.

Поездка к наманганскому «хану» Ахмаджону вызвала в редакции множество пересудов. Корифеи из сельскохозяйственного отдела чувствовали себя не просто уязвленными, но и оскорбленными до глубины души — им, специалистам, аналитикам, знавшим аграрные проблемы республики лучше всех, ни разу не довелось побывать в этом «заколдованном» объединении, о котором ходило столько самых невероятных слухов. А тут какой-то мальчишка из отдела писем едет в «Заветы Ильича» и проводит там целых три дня, и возвращается с подарками от самого Акилова. Конечно, у редакционных мэтров были свои знакомые и даже приятели в аппарате ЦК партии. Так что уже вскоре стало доподлинно известно, что кандидатуру Маркова назвал лично Сам, великий и всемогущий Шараф Рашидов.

Все стало на свои места. Теперь понятно, как этот безвестный репортер областной газетенки мог в свои младенческие двадцать один год попасть в штат главной партийной газеты. Но сплетничать и строить догадки на одну и ту же тему вскоре всем надоело. «С Марковым лучше не связываться, у него есть «лапа», — решили коллеги, и судачить перестали. Впрочем, самому Аркашке было невдомек, какая буря разразилась по его поводу в редакции. Он слишком был поглощен собой и открывшимися перед ним возможностями, чтобы замечать, что творится вокруг.

***

Во время вечернего дежурства заведующий репортажем газеты напрямик спросил главного:

— Николай Фёдорович, посоветуйте, как лучше новенького использовать. У меня с разъездными корреспондентами просто беда, никого в командировки не выгонишь, все классики. Может, его в разъездные определить…

— Во-во, — в самую точку попал, — перебил его Тимофеев. — Внутренним распоряжением по отделу назначай его разъездным спецкором и гоняй в хвост и в гриву. Он нам потом спасибо скажет за такой опыт.

Спасибо?! Да Аркашка готов был от восторга броситься на шею своему новому начальнику, когда тот объявил, какую должность теперь занимает Марков и что в связи с этим в командировки он может ездить практически без ограничений.

***

И он поехал. Мотался по республике, изобретая все новые и новые темы для своих репортажей. В аэропорту и на железнодорожном вокзале его теперь знали и в лицо, и по имени не только начальники смен, но и все кассиры. Отец на день рождения подарил ему великолепную югославскую портативную пишущую машинку, и он таскал ее повсюду с собой. Даже в шумных многоместных номерах захолустных гостиниц он умудрялся вечерами писать свои репортажи и информации, чаще всего используя вместо письменного стола подоконник.

Когда однажды его кто-то спросил, как он умудряется писать в таком бедламе, где зачастую не только людской гомон, но еще и музыка гремит, Аркашка беззаботно рассмеялся: «Шум и музыка — это ерунда. У меня к окружающим только одна просьба, чтобы, когда я пишу, меня по голове не били».

Он писал очень быстро, и стиль у него был легким — как раз то, что надо настоящему репортеру. В этом даже не было особой его заслуги — скорость и стиль — это, скорее, как музыкальный слух — или есть у человека, или нет. Закончив очередной материал, спешил на почту, заказывал разговор с Ташкентом и диктовал свои опусы сменным стенографисткам — Танечке или Наденьке. Он звонил им так часто, что девушки даже шутку придумали: «Мы теперь не редакционные стенографистки, а стенографистки спецкора Маркова».

***

Как только Аркадий был назначен на должность спецкора, он первым делом позвонил давнем своему знакомому — директору зоокомбината Владимиру Савельевичу Левитину. Когда-то, в первые дни своей работы в «Звезде Востока», он делал репортаж из его хозяйства, и Левитин обещал отправить его в экспедицию со змееловами. Конечно, ни в какую экспедицию его тогда не отпустили, зато теперь — пришло его время…

Савельич слово сдержал, и уже вскоре вместе с пятью змееловами Марков отправлялся в пустыню Кара-Кумы. Сначала летели обычным «Ан-24», потом ползли, чуть оторвавшись от земли, на «кукурузнике», и еще долго тряслись в кузове грузовика. Разбили палатку, старший назначил дежурных — костёр возле палатки нужно было поддерживать всю ночь. Во время ужина преподали корреспонденту первые уроки безопасности, вручили ампулу с противоядием, на случай, если змея укусит.

— Если гюрза тяпнет — точняк поможет, — сказал старший. — А вот если кобра, тот тут как звезды встанут.

— Так что, против кобры это может и не помочь? — уточнил Аркадий.

— Да ты не бзди, тебя еще никто не укусил, — проворчал старший и отправился спать.

Утром ему выдали брезентовый комбинезон, высоченные, до самого паха, сапоги-ботфорты, широкополую панаму, москитную маску на лицо.

— Маска-то зачем, откуда здесь комары?

— Чтоб каракурт за морду не хватанул, — пояснили ему.

Бродить по зыбучим пескам Кара-Кумов в этой тяжеленной амуниции в сорокаградусную жару было сродни изощренной пытке. Но змееловы пришли сюда, как они высказались, не для зоопарка ужей ловить. Пойманных змей — и гюрзу, и кобру — в зоокомбинате потом «выдаивали», получая яд, бесценный для фармакологии. Опаснейшая эта работа, как и любой иной риск в мире, имела свои расценки. За ядовитую, но глупую, как считали змееловы, гюрзу платили пять рублей, за изощренную и коварную кобру — червонец. Пуще змей опасались смертельно ядовитого паука каракурта. Если змею можно было разглядеть, то каракурт своей окраской сливался с песками и был неотличим в пустыне.

Репортер бродил по пустыне вместе со змееловами десять дней. Приехав на грузовике в небольшой городок Заравшан, разместились в местной гостиничке, ожидая «кукурузника». Воды в гостинице не было, отправились в городскую баню. После баньки старший велел Аркашке: «Сбегай, молодой, в хозмаг, купи эмалированное ведро». Эмалированных не было, купил обычное цинковое. Притащил в гостиницу. Старший укоризненно покачал головой, проворчав: «Экая ты бестолочь, сказано же было — эмалированное. Ну, да ладно, авось не успеет прокиснуть». Аркашка не понимал, о чем речь идет, покуда из купленных только что бутылок не полилась в ведро водка — двадцать бутылок, ровно десять литров.

В экспедиции был строжайший сухой закон: в пустыне расслабляться нельзя было ни на секунду, это грозило смертельной опасностью. Теперь, в городе, где ни змей, ни каракуртов, можно и оттянуться. Водку черпали из ведра солдатскими кружками, закусывали сухой конской колбасой по восемьдесят копеек за килограмм и плавлеными сырками «Дружба», как же без них.

***

Репортаж «Черный песок» ему удался. Яркий, сочный, образный, он передавал и суровую мощь пустыни, и характеры людей, не испугавшихся в эту пустыню прийти. Материал был перепечатан в журнале «Огонек», а вскоре раздался звонок из киностудии «Узбекфильм». Редактор студии Лариса Самарцева, гроза всех сценаристов, елейным голоском, оказывается, и она умела быть вежливой, осведомилась, удобно ли будет товарищу Маркову завтра в одиннадцать часов утра встретиться на студии с директором и председателем союза кинематографистов Маликом Каюмовичем Каюмовым.

Товарищ Марков утром собирался улетать в очередную командировку, но ради такой встречи все свои дела отложил. Он давно уже мечтал написать сценарий для документального фильма, но все его заявки бесследно исчезали в бездонных ящиках стола той же Ларисы Самарцевой.

Каюмов встретил его приветливо:

— Читал, читал в «Огоньке» и в нашей газете твой «Черный песок». Лихо пишешь. А сценарий написать сможешь? Я тебе дам нашего лучшего оператора-документалиста и отличного режиссера. Ну как, согласен? — напористо спрашивал Каюмов.

Конечно же, он согласился, еще бы ему не согласиться, когда он так давно об этом мечтал.

— Хорошо бы, если ты со сценарием за месяц уложишься, ну максимум — за два. Мы тогда успеем и отсняться, и смонтироваться до кинофестиваля. Ты уж постарайся.

В кабинете Самарцевой он высказал свое удивление:

— Мне Каюмов сказал, чтобы я со сценарием за месяц уложился. Да я тебе завтра принесу.

— Ишь ты, прыткий какой. Все месяцами пишут, а он завтра принесет. Ладно, возьми для образца несколько классических сценариев. Только ты должен знать: ни один сценарий никогда и никому не утверждают с первого раза. Опытные авторы пишут сразу три варианта, в каждом кое-что незначительное меняют. Третий вариант, как правило, утверждают. Все, дерзай. И приходи не раньше, чем через месяц. Иначе тебя не поймут. Каюмов, во всяком случае, не поймет первым.

— Так уж и всем утверждают только третий вариант? — усомнился Аркашка.

— Всем, не сомневайся. Константин Симонов свой сценарий к фильму «Голодная степь» вообще пять раз переделывал. Зато потом они с Маликом Каюмовичем за эту картину Ленинскую премию получили.

***

Фильм «Черный песок», с легкой руки Малика Каюмовича, вышел, даже получил какую-то премию на всесоюзном кинофестивале. Но Аркадий свою картину не видел. На премьере в Доме кино ему побывать не удалось, он, как всегда, был в командировке, да и потом не сложилось.

… Как-то раз, зайдя в комнату внука, баба Сима, ей тогда уже было далеко за восемьдесят, увидела на столе открытый пакетик с множеством мелких острых белых зубов. Она позвонила на работу внуку. Аркашка торопливо объяснил ей, что это зубы гюрзы, но уже не ядовитые, опасаться нечего. Она повесили трубку, нашла ненужную тряпицу, с опаской завернула в нее пакетик и брезгливо снесла на помойку.

***

В те годы он еще не понимал, разве что начинал подспудно догадываться, что смотрит, вернее вынужден смотреть, на окружающую его действительность глазами того «дирижёра», который властно руководит оркестром. И любая самостоятельно исполненная нота воспринимается как нота фальшивая, а значит — вредная. Пройдет много лет, и однажды, на каком-то семинаре по советологии в США, эксперт ООН Аркадий Марков убежденно скажет: «В Советском Союзе одна-единственная машина ни разу не дала сбоя — это идеологическая машина».

«Железный занавес» наглухо отделял советских людей «от тлетворного влияния Запада». Поэтому народ свято верил, что нет на свете напитка лучше, чем водка «Московская», еды вкуснее, чем колбаса «Любительская», фабричные пельмени «Сибирские» и обуви прочнее и красивее, чем ботинки ленинградской фабрики «Скороход». «Советское — значит отличное», — твердили газеты и лозунги. И народ свято верил, что если товар маркирован продолговатым «знаком качества», то можно не сомневаться — товар качественный.

«У нас самые лучшие в мире фильмы, самые душевные песни, а также в области балета мы впереди планеты всей», — убеждали, убеждали, убеждали газеты — и убедили.

Газетчиков использовали как инструмент идеологического гипноза. И чем талантливее был журналист, тем более убежденно мог он внушить своему читателю все, что нужно было «родной коммунистической партии». И как ни старался репортер Аркадий Марков в своих репортажах отражать только то, что он видел, и он не смог избежать общих тенденции советской печати. Он сам не заметил, как научился верить в то, что утверждал своими газетными материалами.

Машина времени

(Заглядывая в прошлое)

Как-то утром, это было еще в бытность его работы в Андижане, Маркова вызвал к себе редактор.

— Вот, из Москвы служебка пришла, — сказал Сафаров. — С завтрашнего дня понижаются цены на чулочно-носочные изделия. Нужно подготовить полосу откликов читателей. В сегодняшний номер. Один справишься?

— Целую полосу? — удивился Аркашка и торопливо заверил: — Справлюсь, конечно.

— Но ты понимаешь, что нужно?

— Конечно, понимаю.

Сафаров вздохнул. Ему так не хотелось, чтобы этот хороший, явно талантливый паренёк уже сегодня понимал, что от него требуется.

А Аркашка шел по улице Ленина, на ходу придумывая план будущей полосы. Он заходил в уже знакомые ему организации, останавливал людей на улице, сообщая всем «радостную» новость о понижении цен на чулки и носки. Предпочитал при этом беседовать с женщинами — их легче было убедить, что понижение цен на чулки немедленно и благотворно отразится на семейном благосостоянии. Мужиков могла обрадовать разве что новость о понижении цен на водку, но этого ждать не приходилось. Заглянул он и в гастроном. Но там беседовать на эту тему было явно не ко времени. Какая-то визгливая тетка, надрываясь во всю глотку, орала, что опять вместо мяса привезли сплошные кости, да еще и вонючие, а куры, что лежат на витрине, явно издохли от старости.

Побродив по городу не больше часа, Марков вернулся в редакцию, лихо настрочил отзывы андижанцев, жизнь которых отныне будет легкой и беззаботной, так как родное советское правительство, денно и нощно заботясь о их карманах, понизило цены на чулочно-носочные изделия. Писал он об этом легко, бездумно, тщательно следя только за тем, чтобы нагнать строку до размеров газетной полосы. В тот день он сделал еще один шажок, чтобы из подмастерьев перейти в сонм профессионалов второй древнейшей.

***

Заняв должность разъездного спецкора «Звезды Востока», Аркадий Марков обрадовался не только неограниченной возможности ездить. Раз и навсегда избрав для себя хлопотную специальность репортера, он убеждал себя еще и в том, что репортаж — это самый честный жанр журналистики. «Моя задача простая, — говорил он, немного при этом кокетничая, в кругу друзей, — пришел, увидел, написал». Он и сам хотел в это верить, хотя с каждым днем понимал, что в партийной газете, как, впрочем, и в любой иной газете Советского Союза, требования и каноны одинаковы ко всем жанрам.

***

Тяжело заболел, на несколько месяцев слег в больницу, футбольный обозреватель газеты. Мастодонты редакции, хотя среди них было немало и футбольных болельщиков, на роль обозревателей не годились. Поручение писать футбольные отчеты получил спецкор Марков, ставший теперь общередакционным универсалом. Его популярность просто зашкалила. Местную команду «Пахтакор», игравшую в высшей лиге, в республике обожали до фанатизма. А после того, как Аркадий провел несколько совместных телевизионных репортажей с популярнейшим комментатором из Грузии Котэ Махарадзе, его авторитет поднялся просто на недосягаемую высоту. В городском сквере, где собирались болельщики, чтобы обсудить футбольные новости, все чаще и чаще можно было услышать: «Марков сказал, Марков написал, Марков считает».

Однажды ему по какой-то причине недосуг было пойти на футбольный матч, да и игра была почти ничего не значащая для турнирного положения команды. После матча он позвонил знакомому спортивному деятелю, вызнал подробности и настрочил коротенькую информацию — больше и не требовалось. Утром пришлось отдуваться на ковре у главного.

— Это что за заголовок, Марков? — сурово спрашивал Тимофеев. — «Пахтакор» проиграл». Надо же было придумать такое.

— Но «Пахтакор» действительно проиграл, я ничего не придумывал. На то он и спорт — голы, очки, секунды; и как можно иначе написать о проигрыше?

— Значит, ты действительно не понимаешь, что натворил, — огорчился Николай Фёдорович. — Ну, хорошо, сейчас я тебе преподам урок. На дистанции десять бегунов. Девять зарубежных, один советский. Советский прибежал последним. Как ты об этом напишешь?

— Так и напишу, что наш был последним.

— Вот! Это и есть твоя главная ошибка: «наш» и «последний» — понятия несовместимые. Надо писать: «Советский спортсмен финишировал в десятке лучших».

Аркашка ошеломленно смотрел на шефа. Тот был абсолютно серьезен. Потрясенный осознанием того, что он сейчас не столько услышал и понял, а как до него это ДОШЛО, он, даже забыв попрощаться, вышел из кабинета.

Вечером Аркашка рассказал о разговоре с главным редактором своему закадычному дружку Камилу. «Свое говно — варенье», — философски отреагировал Кэм, как его все звали, и добавил: — А ты не думай, думать много — опасно. Это я тебе как врач говорю.