А Тимофеев о своей откровенности пожалел уже через неделю. После совещания в ЦК его подозвал первый секретарь Рашидов.

— В объединении «Заветы Ильича» открывается спортивный комплекс. На открытие приедут олимпийские чемпионы, чемпионы мира, Европы, Союза, — начал «хозяин республики». — Я тут на днях прочитал отчет о столетнем юбилее Джураева. Хорошо написано, живо. Вот пусть этот журналист и в «Заветы Ильича» поедет. Акилова предупредят.

Сказать, что Николай Фёдорович был озадачен этим разговором, значит, не сказать ничего. Репортаж Маркова со столетнего юбилея хлопкороба был обычным рутинным материалом, который не мог вызвать ни восторгов, ни порицания. Как редактор Тимофеев это понимал лучше всех. И вдруг Рашидов посылает к самому Акилову, дважды Герою Соцтруда, своему любимчику, не кого-нибудь, а именно Маркова. Хотя он фамилию не назвал, однако же сказал, что Акилова предупредят о приезде. Он же не просил уточнить, кто именно приедет, значит, фамилия журналиста известна.

— Ты что, знаком с Шарафом Рашидовичем? — напрямую спросил Тимофеев Маркова, вызвав его, едва переступил порог собственного кабинета.

— Ну как знаком? — замялся Аркадий. — Мы когда-то рядом с Рашидовыми жили на улице «Двенадцать тополей», но они скоро переехали. С Володей Рашидовым я иногда вижусь, но очень редко.

— Ты что, в доме у них бываешь?

— Нет, что вы? Только у Володи, у него же своя квартира, он отдельно живёт.

— Ну ладно. Собирайся в командировку. Поедешь в агропромышленное объединение «Заветы Ильича».

— К Акилову?! Я? — поразился Марков.

— Ты, именно ты. Причём, что любопытно, на твоей кандидатуре настоял сам Шараф Рашидович. Так конкретно и сказал, чтобы Марков, мол, ехал, — несколько исказил суть разговора с первым секретарём редактор.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Аркадий.

— Ну и я — не больше твоего, — вынужден был признать Тимофеев.

Когда сотрудник покинул кабинет, Тимофеев с сожалением подумал, что никаких личных заданий Маркову больше давать не следует. Он вспомнил о своих ночных откровениях в машине и досадливо поморщился, уже сожалея о сказанном. «Ну откуда, откуда Рашидову может быть известен журналист Марков?», — задавал он себе раз за разом вопрос и не находил ответа. То, что «хозяин» мог запомнить сопливого дошкольника, больше двадцати лет назад жившего на одной с ним улице, — исключено. Сын что-то сказал? Возможно, хотя тоже мало вероятно. Не иначе тут Сафаров подсуетился — Рубена Акоповича недавно перевели из Андижана, и он теперь возглавлял сектор печати ЦК партии.

Тимофеев благоволил молодому журналисту. Ему нравились его расторопность, напористость и умение понимать гораздо больше, чем сказано. Николай Фёдорович, конечно, был далек от мысли, что Марков может быть настолько близок к Самому. Но как знать, кто из окружения Рашидова завтра начнет опекать журналиста. Нет-нет, в качестве особо доверенного лица Тимофеев его больше рассматривать не может. А коли так, то нечего ему штаны просиживать в отделе писем и ждать особых заданий. Надо перевести парня в отраслевой отдел, пусть вкалывает, как все.

Опытный царедворец, Николай Федорович Тимофеев с точностью рассчитал ситуацию. Фамилию Маркова первому секретарю ЦК действительно назвал Сафаров. Когда речь зашла о том, что в агропромышленном объединении построили спорткомплекс, Сафаров сказал, что это событие непременно надо осветить в партийной печати.

— Я бы туда отправил корреспондента «Звезды Востока» Маркова. Мой кадр, раньше в «Андижанской газете» работал». Да вы его знаете, Шараф Рашидович, во всяком случае, однажды видели…

Машина времени

(Заглядывая в прошлое)

Аркашка всего несколько недель проработал в «Андижанке», когда открывалась очередная ветка БФК — Большого Ферганского канала. Канал строили уже с добрый десяток лет, открывая один участок за другим. Из важного события открытия этих «веток» давно уже превратились в обычную техническую процедуру, мало кого интересующую. Но для порядка кого-то из газеты отправить следовало. Кому, однако, охота тащиться по жаре за полста километров? Вот и отправили новичка, вернее, двух новичков — Маркова и фотокора Борю Юсупова.

Машину им не дали, молоды еще барствовать, и добирались ребята на перекладных, опоздав к назначенному времени. Хотя ничего страшного не произошло, открытие по неизвестным причинам и на неизвестное время задерживалось. Потом началась непонятная суета, все забегали, притащили трибуну, подушечку с красной лентой и ножницами. Вскоре выяснилось, что находившийся в одной из соседних областей Рашидов узнал о событии на БФК и решил лично принять участие. Он уже выехал и с минуты на минуту будет здесь. В андижанский обком уже позвонили, и первый секретарь тоже сюда мчится.

Вздымая клубы пыли, причалили «Чайка» и «Волги» правительственного кортежа. Рашидов, седовласый, высокий, с золотой звездочкой Героя на лацкане серого костюма, в сопровождении свиты, сначала постоял на крутом берегу канала, потом подошел к тому месту, где оставалась тоненькая перемычка. Двое строителей канала уже растянули красную ленточку, секретарь обкома спешил навстречу «хозяину» с ножницами. Приехавшие с первым секретарем корреспонденты республиканской фотохроники, не сговариваясь, горестно запричитали.

— Капец картинке, ни черта не получится, солнце как раз бьет Рашидову в лицо, кроме черного пятна, ничего не будет, — сформулировал Боря Юсупов общее горе.

— Так надо перейти на другую сторону ленточки, — брякнул Аркадий.

— Вот ты их и переведи, — насмешливо посоветовал кто-то из хроникеров, — а мы посмотрим.

Будь Марков ну хоть чуточку постарше и благоразумнее, он бы никогда в жизни не осмелился на ту «выходку», что совершил в тот миг.

Рванувшись вперед, он замахал высоко поднятыми над головой руками и что было сил закричал:

— Солнце, солнце, нельзя снимать — солнце!!!

Чьи-то крепкие руки схватили его за локти и вывернули так, что чуть суставы захрустели. Боль была такой несносной, что от этой боли он закричал про солнце еще громче, еще пронзительнее.

— Что там происходит? — недовольно спросил Рашидов и, увидев, как охранники скрутили какого-то парнишку так, что он пополам согнулся, властно приказал: — Да отпустите вы его, — и, уже обращаясь непосредственно к Аркашке, все так же недовольным тоном переспросил: — Что происходит, что с солнцем не так?

— Шараф Рашидович, нельзя снимать отсюда, солнце всю историю погубит, — торопливо и сбивчиво начал объяснять Аркашка. — Будет темное пятно, надо снимать с другой стороны.

Когда-то, еще когда он раненым вернулся с фронта домой, Рашидов работал в газете, даже главным редактором был какое-то время. Он сразу уловил, о чем так взволнованно бормочет этот парнишка.

— Ну что же, товарищи, ради того, чтобы сохранить в истории этот важный момент, давайте перейдем туда, где солнце не помешает, — и он первым обошел ленточку и встал с другой стороны.

Уже собираясь уезжать, Рашидов обратился к одному из своих помощников:

— Георгий Алексеевич, узнай, откуда этот парень, что про солнце кричал.

— А я уже выяснил, — доложил помощник. — Это Марков из «Андижанской газеты», главный редактор Сафаров.

— Хорошие кадры у Сафарова, так ему и передай, — велел первый секретарь ЦК.

***

Объединение «Заветы Ильича» в Узбекистане считалось самым лучшим и самым передовым. По всем отраслям сельского хозяйства. Генеральный директор объединения Ахмаджон Акилов давал стране больше всех хлопка, овощей и фруктов, молока и мяса. В объединении были свои фабрики, производящие продукты питания, одежду, обувь, свое строительное управление. Страна высоко ценила генерального директора — Ахмаджон Акилов был дважды награжден Гертрудой, бессменно «избирался» в Верховный Совет СССР. В республике о нем ходили слухи самые невероятные. Говорили, что у Рашидова нет друга ближе и довереннее, чем Акилов, и что «хозяин» советуется с ним по всем вопросам, разговаривая ежедневно по несколько раз по прямому проводу, который проложен только для двух этих людей. Ходили слухи, что у Акилова в объединении даже не военная, а тюремная дисциплина, что за любую провинность он лично наказывает нерадивых, избивая их плетью, в которую меж кожаных ремешков вплетен свинец. Некоторые даже утверждали, что в объединении, где-то в горах, подальше от людских взоров, есть тюрьма, где морят голодом и не то что еды, а воды по нескольку суток не дают.

Что из этого правда, что — нет, не знал толком никто. Но сотрудникам партийной газеты было доподлинно известно, что Акилов журналистов не жалует. Во всяком случае, никто из газетчиков «Звезды Востока» не мог похвастать, что побывал в агропромышленном объединении. Без приглашения Акилова туда попасть было невозможно, все попытки пресекались дюжими охранниками, а в гости к себе дважды Герой Соцтруда приглашал, в порядке исключения, только двоих — фотокорреспондента газеты «Правда» Майю Скурихину и фотокора журнала «Огонёк» Вячеслава Костырю. Имел Акилов такую слабость — обожал свои портреты на обложке популярнейшего журнала и на первой полосе главной газеты страны.

И вот теперь, непонятно за какие заслуги, в овеянное сплетнями и легендами агропромышленное объединение отправлялся ничем доселе не прославившийся Аркадий Марков.

***

В аэропорту Намангана представителя центральной газеты встречал секретарь обкома партии по сельскому хозяйству. По дороге в объединение, а ехали больше часа, этот человек не произнес и нескольких фраз. Уже понавидавшийся всякого ранга сопровождающих, Марков подумал, что обкомовца явно тяготит его миссия. И в своих предположениях, как вскоре выяснилось, не ошибся. В области предпочитали «не совать голову в пасть тигра», и даже самые высокопоставленные чиновники без острой нужды в хозяйство всемогущего «хана», так его в Намангане звали и в глаза, и за глаза, не ездили. Через час бешеной гонки — водитель обкомовской «Волги» не слишком считался с правилами дорожного движения — остановились у шлагбаума, перегородившего дорогу. Из капитально выстроенного КПП вразвалочку вышли два дюжих молодца в узбекских чапанах, под которыми они не очень-то скрывали автоматы. Один из них вступил в переговоры с водителем, потом связался с кем-то по рации. Секретарь обкома себя никак не проявил, помалкивал, будто его в машине и не было. Второй автоматчик обошел «Волгу» с той стороны, где сидел Аркадий, наклонился к приспущенному стеклу и произнес по-узбекски: «Ассалом алейкум, хурматли мехмон. Хуш келибсиз», — что означало: «Здравствуйте, дорогой гость. Добро пожаловать». Машина тронулась дальше. Пока прибыли на место, им пришлось еще два раза останавливаться на шлагбаумах. «Не агропромышленное объединение, а какой-то военный объект», — удивлялся Аркадий.

Наконец, остановились у полевого стана. Присели на традиционном айване — деревянном возвышении, устланном кошмой. К ним приблизился старик, облаченный во все белое, поставил чайник, две пиалы. Щелкнул пальцами, какой-то мальчишка услужливо поднес ему рацию. «Уважаемый хан, — заговорил старик, — приехал гость и обком». Рация довольно отчетливо прохрипела: «Гость пусть меня дождется, обком покормите, и может уезжать».

Секретарь обкома, услышав эти слова, стремительно поднялся с айвана и бормоча: «Спасибо, я не голоден», — хотел ретироваться. Но не тут-то было. Строгим, даже властным голосом, кто бы мог ожидать такого от субтильного старца, старик сказал: «Уважаемый хан сказал «кушать», значит, надо кушать». Тут же появилась большая пиала с дымящейся шурпой. Вероятно, хорошо знакомый с местными порядками, секретарь обкома снова уселся на кошму, обжигаясь, стал безропотно хлебать горячий суп. Когда с шурпой было покончено, он облегченно вздохнул и поспешил к своей машине. Его никто не задерживал. Не успели осесть клубы пыли, поднятой обкомовской машиной, как у айвана резко затормозил военного образца «газик» и оттуда выбрался грузный мужчина, одетый в полувоенного покроя светлый костюм. На ногах его были мягкие шевровые сапоги, из-за голенища одного из них торчала рукоятка узбекской плетки — камчи. Это и был владыка здешних мест Ахмаджон Акилов.

Акилов долго, до неприличия, в упор разглядывал Аркашку, потом изобразил улыбку, больше напоминающую оскал, произнес:

— Таких молодых гостей давно у меня не было. Но если мой брат тебе доверяет, значит, и я тебе доверяю.

Слово «брат» он произнес с подчеркнутым пиететом, и Аркадий понял, что речь идет о Рашидове.

— Будешь сначала отдыхать, потом работать или сначала работать, а потом отдыхать? — спросил Акилов, говоря по-русски с заметным акцентом и явно подбирая слова.

— Если вы не против, — Аркадий перешёл на узбекский язык, — я бы сначала поработал.

— Хоп, — одобрил директор. — С дороги все-таки надо перекусить чего-нибудь, а потом и поработать можно.

Он направился в сторону машины, потом остановился и через плечо бросил:

— Ужинать вместе будем.

***

После обеда журналист, в сопровождении юркого мужичонки, отправился осматривать спортивный комплекс. Борцовская арена была выстроена в виде старинного амфитеатра. Вероятно, спортивные поединки, по замыслу архитектора, а может, и не только архитектора, должны были напоминать ристалище гладиаторов. Сопровождающий поведал уважаемому Аркадию-ака, что завтра начинается приезд гостей, послезавтра — турнир. На турнир пригашены из разных союзных республик борцы классического стиля в ранге олимпийских чемпионов, чемпионов мира и Европы.

— Не ниже чемпиона Европы! — особо, с придыханием подчеркнул сопровождающий. — Таково было требование уважаемого хана.

— А что, товарищ Акилов такой почитатель классической борьбы? — поинтересовался Марков.

Его спутник опасливо оглянулся, хотя поблизости никого не было, сказал с придыханием:

— Уважаемый, вам лучше об этом его самого спросить.

Уже позже Аркадий узнал, что в объединении существовал категорический запрет что-либо говорить об Акилове за его спиной. Никакой информации! Расправа над ослушниками свершалась стремительно и жестоко. Побродив по арене еще несколько минут, Аркадий поинтересовался, откуда он может позвонить в Ташкент, чтобы передать информацию о предстоящем турнире. В правлении объединения ему выделили кабинет с телефоном. Он набросал на листке бумаги несколько строк рутинной информашки и продиктовал ее стенографистке Танечке. После чего сопровождающий довел его до машины, подобострастно поклонился и исчез так мгновенно, будто его и не было.

— Куда мы едем? — спросил Аркадий, когда машина поднималась по крутому горному серпантину и уже уши закладывать стало.

— В рай, — коротко и вполне серьёзно ответил водитель.

— Так-таки в рай, — попытался журналист разговорить водителя, но ответом его не удостоили. Понимая, что в этом зазеркалье свои незыблемые порядки, он больше с расспросами приставать не стал.

Подъехали к железным воротам, которые автоматически распахнулись, и машина беспрепятственно въехала… в рай. «Во всяком случае, если рай существует, то он должен быть именно таким», — подумал Аркашка. Повсюду росли экзотические, он таких сроду не видел, деревья, кустарники и цветы, воздух был насыщен ароматом фруктов и цветов, по дорожкам важно прогуливались павлины, щебетали на ветках деревьев птицы. У крылечка причудливого домика стоял человек и радушно улыбался.

— Уважаемый Аркадий-ака, меня зовут Фазылбек, — сказал он на русском языке без малейшего акцента. — Я, можно сказать, ваш гид по этому райскому уголку. Сначала пройдем в ваши апартаменты.

Ему выделили три роскошно обставленные комнаты — гостиную, кабинет и спальню. В кабинете на столе даже стояла портативная пишущая машинка «Эрика» — Аркашка вздохнул, он давно уже мечтал о такой, да где ж ее достанешь.

Вышли из дома с другой стороны и оказались у бортика каплевидной формы огромного бассейна, наполненного прозрачно чистой водой. Фазылбек кивнул в сторону невысокого строения:

— Там у нас тренажерный зал, финская сауна и турецкий хамам — все в вашем полном распоряжении. Вы только скажите, какую температуру предпочитаете. Сейчас в гостиную вам принесут холодные закуски и напитки. Вы, конечно, можете заказать любое блюдо и те напитки, которые пожелаете, — ваш заказ будет выполнен. Но примите во внимание, что вас сегодня ждет обильный ужин. Советую попариться, поплавать в бассейне, перекусить и поспать. К приезду уважаемого хана вас разбудят с таким расчетом, чтобы вы успели собраться. В вашем распоряжении горничная, которая, если будет желание, может вам сделать массаж. Если эта горничная вас по каким-то причинам не устроит, мы ее заменим.

Н-да, такого сервиса ему еще видывать не приходилось.

Оставшись один, Аркадий призадумался. Ради чего его привезли в эту сказку наяву? Ради стострочного репортажа о том, как с десяток бугаев завтра будут пыхтеть, кряхтеть и пердеть, доказывая, кто из них сильнее? Нет, здесь явно что-то не так. Не найдя, однако, никакого ответа на свои вопросы, Аркашка, решив, что в данном случае, вопреки пословице, не утро вечера мудренее, а вечер будет мудренее утра, отправился в бассейн. Все купальные принадлежности, включая великолепный махровый халат, разумеется, новенькие, ждали его в раздевалке.

Вдоволь наплававшись, он еще заглянул в турецкую баню — хамам, но скорее из любопытства, париться ему не хотелось. Равнодушно глянув на закуски, он еще не проголодался, отправился в спальню, решив, что перед предстоящим ужином действительно следует набраться сил. Едва он растянулся под прохладной простыней, в комнату вошла невысокая стройная девушка в коротеньком шелковом халатике, явно надетом на голое тело. Она протянула ему наполненный стакан.

— Это айран с горным медом, — пояснила девушка. — Очень хорошо для сна, — и тут же спросила: — Вы желаете массаж сейчас или после сна?

— А как ваше имя?

— Мавлюда, но если вам удобнее, то вы можете называть меня по-русски — Люда.

— Спасибо, Мавлюда. Я, пожалуй, отдохну.

Едва девушка вышла, Аркадий стремительно вскочил и стал тщательно обследовать спальню, ища микрофоны и скрытые камеры, не очень-то представляя, как эта спецтехника должна выглядеть. Ничего не обнаружив, он залпом выпил айран с медом и спустя минуту уже безмятежно спал.

Машина времени

(Оглядываясь на будущее)

Опергруппа и следователи Генпрокуратуры Союза, расследовавшие в Узбекистане так называемое «хлопковое дело», прилетели в объединение «Заветы Ильича» поздно ночью. Однако Акилов, предупрежденный своими могущественными покровителями, уже успел скрыться. Обыск в правлении практически ничего не дал, в директорском сейфе лежало несколько банковских упаковок, тысяч сто-сто пятьдесят, не больше. В подвале обнаружили тюрьму, где, по показаниям там побывавших, морили голодом и секли плетью непокорных.

Группа отправилась в горы. Подивились на «райский уголок», павлины все так же безмятежно расхаживали по саду. В сопровождении местного информатора поднимались все выше и выше, до тех пор, пока не раздались автоматные очереди. Готовый и к такому повороту событий, отряд спецназовцев, сопровождавший оперативников и следователей, принял бой. Последним отстреливался тот самый старик, что когда-то встречал Маркова. Кстати, был он не так стар, как предпочитал выглядеть. Бобо, так все звали старика, отстреливался до последнего патрона, последний пустил себе в лоб. В расщелине, которую он с таким остервенением защищал, нашли десятки килограммов золотых слитков, множество ювелирных изделий, деньги в рублях, долларах и английских фунтах.

Акилова поймали через несколько дней. На суде он заявил, что все обнаруженные ценности — это не более чем провокация КГБ. Его адвокат упирал на то, что при изъятии были нарушены самые элементарные правовые нормы, не было понятых и даже оперативная видеосъемка не велась. По поводу тюрьмы и телесных наказаний Акилов заявил с усмешкой:

— Ишак с места не тронется, пока его плетью не огреешь. Так и человек. Разве будет он хорошо работать, если его не стегать?

Отсидев шесть лет, он вернулся уже не в Узбекскую Советскую Социалистическую Республику, а в суверенное государство под названием Республика Узбекистан. С месяц о нем не было ни слуху ни духу, потом он во всеуслышание заявил, что намерен создать новую политическую партию. Методично посещая всех богатых людей края, он просил денег на свое новое движение и на приобретение оружия. На вопрос, для чего нужно оружие, отвечал коротко: «Для охраны новой власти». Новая власть в добрые намерения мятежного «хана» не поверила, он получил шестнадцать лет лагерей и отправился в места не столь отдаленные, откуда вернуться ему уже не было суждено.

***

…«Хан» приехал в двенадцатом часу ночи. Мавлюда разбудила Аркашку за час до этого, проводила в бассейн, поплавала рядом с гостем, пообещала после ужина сделать «волшебный массаж» и исчезла. Аркадия проводили в просторную комнату, где потолки были украшены причудливыми узорами искусной резьбы по ганчу. «Хан», обложенный шелковыми цветастыми подушками, возлежал на пушистом ковре возле невысокого столика — дастархана. По углам комнаты стояли свёрнутые красные знамена — такие вручали коллективам за успехи в труде на благо социалистической родины. Знамен было множество.

— Если не нравится ужинать лежа, можем перейти в европейскую гостиную, — предложил Акилов.

Андижанская школа не прошла для Аркадия даром.

— Не пристало гостю в доме хозяина свои порядки устанавливать, — сказал он, опускаясь на ковер, придвигая подушки и подгибая под себя ноги.

— Молодой, ташкентский, а обычаи заешь, — одобрительно хмыкнул Акилов и тут же, придав своему голосу строгость, спросил: — Хозяина откуда знаешь?

— Ну что вы? — развел руками Аркаша. — Откуда я могу знать такого человека. Когда маленьким был, жил на той же улице, где жила семья Шарафа Рашидовича, — о том, что он продолжает дружить с Володей Рашидовым, Аркашка предпочел умолчать.

— А… Так, значит, хозяин твоих уважаемых родителей знает, — удовлетворенно заметил Акилов, решив, что нашел, наконец, отгадку. Он придвинул к себе пузатую темную бутылку с надписью «Martel". — После того как этот коньяк попробовал, другой пить не хочу. Мне его теперь ящиками привозят из Парижа, — заявил он бахвалисто. — Но ты, может, что-то другое желаешь пить?

— Полностью доверяю вашему вкусу. Не пробовал никогда этот коньяк, но раз вы его пьете, значит, это достойный напиток.

Акилов довольно усмехнулся. Этот мальчишка нравился ему все больше и больше — умеет оказать уважение, это дорогого стоит.

В свое время Марков объездил все районы Андижанской области, побывал, работая в «Звезде Востока», и в других регионах, так что с разнообразием узбекской кухни, как ему казалось, был знаком. Ошибался. Никогда ему не приходилось пробовать таких крохотных перепелок, нафаршированных рубленым мясом ягненка и нежнейшими кусочками курдючного сала, такой таящей во рту самсы с торчащими наружу бараньими ребрышками. Необычного вкуса были лагман и самса, а шашлыков было столько видов, что Аркашка уже и счет потерял. А Акилов, потчуя радушно, все подливал и подливал в пиалы французский сорокаградусный напиток, все больше и больше раздражаясь, что гость пьет с ним на равных, не пьянея так же, как и он сам. Каким-то, даже не седьмым, а семнадцатым чувством уловил Аркаша раздражение хозяина, как и причину его. Решительно отодвинув наполненную в очередной раз пиалу, нарочито заплетающимся языком, он произнес:

— Больше не могу. Я и так из последних сил держусь. Если еще выпью, потеряю лицо, потом стыдно будет перед таким человеком, как вы. Никогда себе этого не прощу.

Настроение «хана» сразу улучшилось. Он предложил гостю пройтись, и они вышли в сад.

— Мой повар знает, если я с гостями выхожу в сад, значит, пора в плов рис запускать. Мои люди хорошо изучили мои привычки, иначе бы их здесь не было, — самодовольно произнес директор.

После получасовой прогулки вернулись в комнату. Здесь уже было чисто прибрано, даже успели проветрить. Кое-как выдержав пытку пловом, поблагодарив хозяина в самых изысканных, какие только сумел из себя выдавить, выражениях, он в сопровождении Фазылбека отправился в спальню.

На пороге Фазылбек угодливо осклабился: «Неужели Мавлюда не пришлась по вкусу уважаемому гостю?» Пьяно покачнувшись, Аркадий ничего не ответил и, нарочито заплетающейся походкой поплелся к кровати. «Провокаторы хреновы, на сладкую булочку подцепить хотят», — подумал он, уже засыпая.

***

Больше всего работы на турнире было у фотографов. Трое тучных мужчин, обвешанных японскими «Никонами», беспрестанно щелкали затворами — уважаемый Ахмаджон Акилов возжелал сфотографироваться с каждой из знаменитостей по отдельности, а также в группе, и возле борцовского ковра, и сверху — так, чтобы была видна панорама новой арены. Ну а награждение участников — само собой. Каждый из именитых спортсменов получил в подарок конверт с деньгами, как выяснилось, там было по тысяче рублей, цветной телевизор «Рубин», жеребца ахалтекинской породы и шитый натуральной золотой нитью национальный узбекский халат — чапан. Почетного гостя, представителя «нашей уважаемой партийной газеты», тысячерублевым конвертом и жеребцом обошли, но телевизор и золотошвейный чапан под звуки карная и сурная, под жиденькие аплодисменты собравшихся, вручили.

***

Сидя в самолете, Аркашка с озлоблением думал о том, что утром надо писать репортаж об этом чертовом турнире, восхищаться мастерами борьбы, организаторами всей этой показухи. Ну не напишешь же о том, как всемирно известный олимпийский чемпион, знаменосец советской сборной, мужеством которого восхищались болельщики всей планеты, подобострастно улыбался, принимая конверт с деньгами, эту лошадь и телевизор, и как он вместе с еще несколькими атлетами раскачивали Акилова, подбрасывая его в воздух.

Перед самым отъездом из Андижана Аркашке удалось купить редчайшую по тем временам книгу американского писателя Роберта Сильвестра «Вторая древнейшая профессия». Издали ее, видимо, потому, что некто сделал вывод: обличитель нравов лживой американской прессы тем самым подчеркнет, что в советской печати такое невозможно никогда. Помнится, открыв книгу, Аркадий прочитал на первой же странице эпиграф:

«Газетное дело не искусство, а ремесло. Эта профессия почти столь же древняя, как … словом, это вторая древнейшая профессия».

Понимая, что ничего иного, кроме восторженного репортажа, он написать не имеет права, Аркадий с горечью подумал, что грань между первой древнейшей — проституцией и второй — журналистикой практически почти неуловима. Мерно гудели моторы воздушного извозчика-тихохода «Ан-24». Скорее бы добраться до дома и залезть под струи горячего душа. Ему отчего-то казалось, что он весь вымазан какой-то липкой грязью. И еще он боялся, что отмыть эту грязь не сумеет.

Он собирался рассказать обо всем в подробностях Тимофееву, но редактор лишь руками замахал, не желая знать, что там было, в этом объединении у Акилова, от которого лучше держаться подальше и знать поменьше.

— Николай Фёдорович, — жалобно проговорил Марков. — Они мне чапан подарили дорогой и цветной телевизор. Что делать?

— Да чёрт бы с ним, с этим чапаном, но как ты мог телевизор взять? Ты что, не понимаешь, что это взятка? — досадливо воскликнул главный редактор.

— А что мне оставалось делать? Они этот телик в самолет затащили, не бросать же его там…

— Поступим так, — решил Тимофеев. — Сейчас срочно соберем редколлегию, и ты все расскажешь.

— Мне кажется, у нас есть выход из этой щекотливой ситуации, — произнес один из авторитетнейших журналистов редакции Владимир Александрович Беляев. — Аркадий должен написать заявление в профком, что телевизор, полученный им за освещение всесоюзного турнира, просит передать в дар нашему подшефному детскому дому. А директора детдома мы попросим, чтобы она нам написала официальное благодарственное письмо.

— И заметочку надо будет об этом написать, на четвертую полосу, маленькую, незаметную, нонпарелью, но обязательно, — добавил Костиков.

На том и порешили.

— Есть еще один вопрос, — заметил Тимофеев. — Сегодня я подписал приказ о переводе товарища Маркова из отдела писем в отдел репортажа. И хотя внутренние перестановки — это прерогатива главного редактора и в согласовании не нуждаются, я решил вас, коли мы уже все собрались, поставить об этом в известность.

Вот это сюрприз! Вот уж подарок так подарок! Аркашка был готов на одной ножке выскочить из зала заседаний. «С тебя торт, — шепнула ему Ляля. — Я, правда, не хотела тебя отпускать, но шеф настоял».