Первый месяц работы в новой газете Аркадия неотступно свербила мысль: «Залез не в свои сани». Ставшая ему родной и привычной областная «Андижанка» отличалась от главной партийной газеты, как кружок художественной самодеятельности сельского клуба от труппы Большого театра. Поначалу его подавлял даже внешний антураж: красные ковровые дорожки в коридорах, степенные сотрудники — всегда в костюмах, с неизменным галстуком; множество вспомогательных служб — юридическая служба, бюро проверок, стенографистки, архив, библиотека с великолепным набором справочников, словарей, машбюро, в котором стрекотали с утра до позднего вечера не две, как в Андижане, а двенадцать — современнейшие электрические «Оптимы»…

Он благодарил судьбу за то, что оказался не в отраслевом отделе, где его периферийную отсталость, так ему казалось, разоблачили бы мгновенно, а в тихой заводи под названием «Отдел писем и жалоб трудящихся».

Народ любил свою газету, верил ей, поэтому в редакцию приходило ежедневно несколько сот писем. До появления Маркова отдел был исключительно женским. Четыре сотрудницы с утра до вечера читали письма, две — самая пожилая в отделе, Зина, и вчерашняя школьница Маринка, зарабатывающая стаж перед поступлением на журфак, письма регистрировали. Лола Санджаровна, в редакции ее звали попросту Ляля, всем этим бабьим царством руководила. Новичка приняли без особого восторга, скорее настороженно: в отделе писем мужики отродясь не работали, поэтому никто не понимал, чем новенький будет заниматься. Сообщение Ляли, что в отдел приняли творческую единицу, женщин покоробило. «А мы, выходит, не творческие, мы технические», — роптали они. Первой опомнилась практичная Алла Рогозян. «Пока эта творческая единица начнет творить, пусть вместе с нами письма читает», — заявила она и, хромая, у Аллы от рождения одна нога была «сухая», плюхнула Аркадию на стол увесистую пачку конвертов, раза в два больше, чем у остальных сотрудниц. Но он подвоха не усмотрел, даже рад был, что ему нашлось хоть какое-то дело.

***

…Коля Тимофеев ушел на фронт восемнадцатилетним мальчишкой. До Сталинграда судьба парнишку берегла, потом нашлась и его пуля. В госпитале он получил свой первый орден, там же, в палате, написал заявление о вступлении в партию. Вернулся на фронт. Потом были еще одно ранение и контузия, ордена, медали, всё, как у всех. После войны молодого коммуниста направили в партком крупного машиностроительного завода, потом были казахстанская целина, учеба в высшей партийной школе, работа в областной газете и повышение — главная партийная газета республики. «Звезду Востока» создавали и формировали на протяжении десятилетий высококлассные журналисты, можно сказать, асы газетного дела. Тимофеев, понимая, что в газетном деле своим предшественникам уступает, считал, что главное для него — не растерять того, что уже создано. К пишущим журналистам он относился чуть ли не с благоговением. А мэтры смотрели на своего главного все-таки свысока, не понимая, что благодаря организаторским способностям Тимофеева у них такая, в общем-то, вольготная и сытая жизнь.

Тимофеев был завзятым охотником и рыбаком. Своему увлечению посвящал всё свободное время. Купив у вояк старенький списанный «газик», отремонтировал его и уезжал в редкие выходные порыбачить, а когда удавалось, то поохотиться, возвращаясь в город посвежевшим и отдохнувшим. Возле вечернего костра, где рыбаки травили свои нескончаемые байки, познакомился с директором зоокомбината Владимиром Савельевичем Левитиным. Левитин так увлекательно рассказывал о своем хозяйстве, что Тимофеев не выдержал и однажды принял его приглашение, побывал в зоокомбинате. Увиденное настолько поразило его воображение, что он тут же вызвал к себе заведующего отделом репортажа и дал ему задание.

Если журналистского дара Тимофеев был лишен напрочь, то редакторские способности в нем к тому времени уже были развиты и отшлифованы до совершенства. И уж хороший материал, в который душа была вложена, от формального халтурного строчкогонства он отличал мгновенно. Спросив напрямую репортера, отчего материал получился таким скучным, главный редактор выслушал ответ сноба:

— Где ничего не положено, там нечего взять, — заявил завотделом. — В этом зоокомбинате ничего интересного. Во всяком случае, для творческого взгляда и восприятия. Каких-то лягушек разводят и продают, змееловы, вечно бухие, крутятся… И вообще, как-то мелко это, не наш уровень.

— Наш это уровень или не наш, решать мне, — жестко одернул главный сотрудника. — Вы получили задание и не выполнили его.

— Что значит «не выполнил»? Вот же репортаж перед вами, — ухмыльнулся репортер.

— То, что вы сейчас назвали репортажем, таковым не является. Вот это как раз не наш уровень, — подвел Тимофеев итог разговора.

Он еще долго не мог успокоиться, бормоча про себя: «Ишь ты, он будет решать, что наш уровень, а что не наш уровень». Уже поздно вечером, дома, Николай Федорович подумал, что в редакции нет ни одного человека, с которым бы у него сложились доверительные отношения. До сих пор он полагал, что так и должно быть. Слишком высоко было его положение. Статус главного редактора центральной газеты, члена бюро ЦК партии, депутата Верховного Совета создавал между ним и остальными сотрудниками редакции непреодолимую глубокую пропасть.

Тимофеев вспомнил байку, которую услышал в Москве, на совещании главных редакторов, от своего грузинского коллеги. Тот рассказывал, что на каком-то этапе футболисты тбилисского «Динамо» скатились в турнирной таблице чемпионата страны резко вниз. Секретарь ЦК, курирующий спорт, вызвал к себе спортивных руководителей. Выслушав их, пришел к мнению, что есть серьезные недостатки в тренерской работе. Сказал категорично: «Нужен ахалкаци». Через несколько дней тбилисское «Динамо», играющее в высшей лиге, возглавил тренер из какой-то безвестной периферийной команды по фамилии Ахалкаци. Секретарь ЦК вовсе не его имел ввиду, «ахалкаци» по-грузински значит «новый человек».

«Мне нужен свой «ахалкаци», — подумал Тимофеев. Вскоре в газете был опубликован очерк андижанского журналиста Маркова о детском доме. В редакции статья произвел на всех очень хорошее впечатление. На редактора в том числе. Через собкора Новоженина он навел справки о Маркове, узнал, что тот родом из Ташкента, и пригласил на собеседование. Можно было бы, конечно, найти для новичка вакансию и в отраслевом отделе, но Тимофеев специально упрятал его в отдел писем, полагая, что так у него будет больше возможностей для манёвра. И первое задание, которое Аркадий получил непосредственно от главного редактора, — побывать в зоокомбинате.

***

Репортаж А. Маркова «Десять гектаров экзотики» произвел настоящий фурор. Старейший и один из самых почитаемых в редакции сотрудников Яков Израйлевич Нудельман, еще в годы войны возглавлявший дивизионную газету, не поленился и зашел в отдел писем, чтобы пожать Аркашке руку. То, чего несколько месяцев назад не увидел, а скорее не захотел увидеть на комбинате старший коллега, Аркашку попросту восхитило. И он не стал сдерживать эмоций. Он даже договорился на будущее отправиться со змееловами в экспедицию в пустыню Кызыл-Кумы на ловлю гюрзы.

***

И снова потянулись скучные и однообразные дни в «женском царстве», бесконечные конверты, листки в линеечку и в клеточку, корявые, чаще всего неразборчивые почерки, о которые приходилось глаза ломать.

Долгими вечерами он теперь старался почаще бывать дома, с отцом и бабой Симой, которая перебралась жить к ним. Аркашка доставал из нижнего ящика своего письменного стола старые записки и, наконец, решил приступить к давно задуманному — книжке, название которой уже было придумано: «Алёнкины рассказы».

***

Красная лампочка селектора на его столе замигала только через месяц. «Марков, зайдите ко мне», — услышал он голос главного и отправился в кабинет в конце коридора.

— Вы уже получили постоянное удостоверение? — спросил Тимофеев, едва он вошел.

— Нет, пока только временное. Иван Капитонович сказал, что мне назначен испытательный срок на три месяца, а я работаю всего…

— Понятно, понятно, — досадливо перебил редактор, про себя костеря несносного бюрократа Скопидомыча. Нажав на селекторе кнопку, осведомился: — Отдел кадров? Сейчас к вам зайдет Марков из отдела писем. Подготовьте приказ о завершении испытательного срока и выпишите постоянное удостоверение. Срочно. Через полчаса и приказ, и удостоверение должны быть у меня на подписи.

Тимофеев объяснил, что Маркову предстоит немедленно отправляться в районный суд, где слушается дело какого-то кладбищенского сторожа.

— В суд, сам понимаешь, со временным удостоверением и соваться нечего, там такие крючковороты… Поэтому я и велел выдать тебе постоянный документ. Считай, повезло, твой испытательный срок закончен раньше времени. Теперь о деле. Скажу откровенно, но делиться этой информацией ни с кем не надо. Я не знаю, зачем ты едешь в суд. Скажем так: необходимо, чтобы там присутствовал представитель прессы. Для большей, как говорится, объективности участников сторон. Не уверен, что тебе придется об этом процессе писать. Кладбищенская тема, сам понимаешь, весьма щекотливая, мы её стараемся избегать. Но мне надо, чтобы ты присутствовал в процессе. Ты меня понимаешь?

Аркашка ровным счетом ничего из сказанного не понял, но заверил Николая Фёдоровича, что все прекрасно понимает и задание выполнит.

Едва началось судебное слушание, председательствующая обратилась к нему:

— Вы, молодой человек, разве являетесь прямым родственником обвиняемого или потерпевшей?

— Я корреспондент газеты «Звезда Востока», — заявил Марков и извлек из кармана новенькое кожаное удостоверение.

— Объявляется перерыв на пять минут, — провозгласила судья и, уже обращаясь непосредственно к Аркадию, предложила:

— Прошу вас пройти ко мне в кабинет.

В кабинете она тщательно изучила его удостоверение, хмыкнула: — Ну надо же, выдано сегодня, — и уже строго пояснила: — Дело в том, что данное дело, в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом, относится к категории закрытых. А на закрытые заседания представители прессы не допускаются. Сожалею, но я вынуждена просить вас покинуть зал судебного заседания.

Провалил, и что самое обидно, так бесславно провалил, первое серьезное задание, полученное от главного редактора! Нет, такого допускать было нельзя. Однако и говорить этой даме, от кого он получил задание, тоже не следует — ведь Тимофеев, как знал, предупредил, чтобы он не больно распространялся.

— Товарищ судья, — обратился Марков. — Прекрасно понимаю, что вы действуете исключительно в рамках закона. Однако вынужден вам напомнить, что я не просто представитель прессы, а сотрудник единственного в республике издания, которое является органом центрального комитета партии. И в связи с этим у меня есть все основания, что вы найдёте возможность допустить меня в зал суда.

Судья надолго задумалась. Ей, многоопытной, было совершенно очевидно, что мальчишка с документом такой пробивной силы явился сюда отнюдь не случайно. От этого, на первый взгляд, простого дела за версту разило дерьмом. Как ей не хотелось его брать, но председательствующий давил и давил, вот она и согласилась. А теперь пожалуйста — представитель партийной газеты тут как тут. Молчание явно затянулось, надо было принимать хоть какое-то решение.

— Хорошо, вы можете присутствовать, но я не разрешаю вам делать фотографии, — огласила своё решение судья, добавив запрет о фотографиях как компромисс для себя. — Было бы хорошо, если бы вы привезли в суд на имя председателя письмо-ходатайство о допуске вас в закрытый процесс.

— Завтра у вас такое письмо будет, — заверил её Аркадий.

Минут через пятнадцать после того, как возобновилось слушание в райсуде, секретарь главного редактора «Звезды Востока» доложила, что по городскому телефону звонит заместитель председателя Ташгосуда. Этот звонок был удивительным уже сам по себе. По ранжиру главному редактору мог позвонить председатель городского суда, но уж никак не заместитель. И все же Тимофеев, понимая, что звонок не случайный, дал согласие на разговор.

— Товарищ Тимофеев, — раздался в трубке голос. — Сегодня в районный суд приехал представитель вашей газеты товарищ Марков. Вы подтверждаете его полномочия?

— Что?! Да как вы смеете? — взъярился Тимофеев. — Вы забываетесь.

— Извините, Николай Фёдорович, может быть, я не совсем корректно сформулировал вопрос, — залебезил судейский, — но дело в том, что у товарища Маркова весьма странное удостоверение, выданное только сегодня. Да и сам товарищ Марков явно неадекватен. Он закатил судье форменный скандал, чтобы она его допустила в зал, где слушается закрытое дело, скандалил, угрожал. Такое впечатление, что он, может быть, даже нетрезв. Конечно, это всего лишь предположение…

— Я назначу служебное расследование, — ледяным тоном прервал своего собеседника Тимофеев. — В том числе мы проведем экспертизу, которая даст четкий ответ на вопрос, был ли сотрудник партийной газеты нетрезвым. И если результат экспертизы окажется отрицательным, вам придется отвечать за свое голословное обвинение.

— Ну, зачем же так? У меня и в мыслях не было никого обвинять. Я ведь всего-навсего поделился своими соображениями, сомнениями, так сказать.

— О каких сомнениях вы тут мне толкуете? — Тимофеев и не думал щадить этого человека. — Ни представитель советского суда, ни представитель партийной печати ни на какие сомнения права не имеют. Мы обязаны апеллировать только фактами.

Во врем разговора Тимофеев открыл телефонный справочник руководящих работников города и нашел фамилию и должность своего собеседника.

— Насколько я понимаю, вы являетесь заместителем председателя городского суда по гражданским делам, так что вообще неясно, в связи с чем вы сегодня проявили интерес к уголовному процессу. О содержании нашего разговора прошу вас поставить в известность председателя городского суда товарища Шамсутдинова, — жестко закончил Тимофеев, и это был уже нокаутирующий удар, как сказали бы боксеры.

***

Когда прокурор, хорошенькая, совсем молоденькая, с тремя звездочками в синих петлицах мундира — Аркашка влюбился в нее с первого взгляда, — изложила суть дела, Марков сначала даже ушам своим не поверил.

У сорокадвухлетнего сторожа городского кладбища Махмуда умерла жена. Огорчившись, что утратил помощницу, никак не более того, Махмуд отправился в далекий горный кишлак, где не поскупился на щедрый калым и увез в город новую жену — шестнадцатилетнюю Гульчехру. Боязливо вошла он в свой новый дом, окруженный могилами и склепами, тревожно шумящими деревьями, отчего ей было безотчетно страшно. В первую же ночь после приезда Махмуд растолкал девчонку, вывел ее из дому и, подсвечивая фонарем, повел за собой. Шли долго. Остановились у могильного холмика, заваленного венками. Махмуд дал жене фонарь, приказал держать. Сам деловито принялся раскапывать свежую еще могилу. Когда он вытащил гроб и открыл его, Гульчехра повалилась в обморок, да так неудачно, что скатилась в только что освобожденную от гроба могильную яму. Матерясь и проклиная девчонку, Махмуд извлек ее оттуда, довел до конца свое дело, а утром достойно «поучил» чересчур впечатлительную жену.

На следующую ночь все повторилось. Фонарь, могила, гроб, обморок. Только к четвертой ночи Гульчехра смогла держать фонарь до конца жуткой процедуры. Махмуд, освободив гроб, спихнул покойника обратно в яму, закидал ее землей, гроб забрал и спрятал в сарае. Здесь у него была оборудована столярная мастерская — из гробов умелый Махмуд делал табуретки, кухонные шкафчики и прочные деревянные лестницы, которые потом сбывал на ближайшем рынке. Спрос на его прекрасные изделия был отменным, покупатели по достоинству ценили качественные изделия мастера.

Гульчехра с месяц маялась головными болями, предрассветными кошмарами и леденящим душу страхом. Потом вспомнила, что она комсомолка, и разыскала райком комсомола — по случайному совпадению он оказался неподалеку от кладбища. В райкоме ее внимательно выслушали, связались с милицией, остальное было делом техники. Когда Махмуд вытащил из могилы очередной гроб и, словно ненужную вещь, вытряхнул оттуда покойника, на кладбище вспыхнули прожектора, зажужжала кинокамера.

***

Дело казалось очевидным, Аркашка без омерзения не мог смотреть на это чудовище, но адвокат, дородный вальяжный мужчина с густой гривой седых волос и очень красивым, хорошо поставленным голосом, разливался соловьем, убеждая суд в том, что его подсудимый — не более чем несчастная жертва религиозных предрассудков. Красавица-прокурор опровергала его доводы ужасающими фактами, жуткими фотографиями, но защитник отмахивался от ее аргументов, как от назойливой мухи.

Судья объявила перерыв. Время было обеденное, адвокат, прокурор и Аркадий, они сами его пригласили, отправились в ближайшее кафе. Маркова удивило, что защитник и обвинитель, еще несколько минут назад готовые друг другу вцепиться в глотки, беседуют как добрые приятели.

— Иосиф Маркович, а вам не противно защищать этого упыря? — спросила за обедом Валентина Михайловна, так прокурор представилась Аркадию.

— Милейшая Валентина Михайловна, если бы сей вопрос мне задал уважаемый молодой человек, я бы еще понял. Но от вас, работника прокуратуры, мне это слышать, право, удивительно. При чем тут личность, мне на эту мразь глубоко наплевать. Но следствие допустило ряд промахов, что даёт мне возможность добиваться торжества закона. Ничего личного.

— Вы не зря входите в золотую пятерку адвокатов, — заметила Валентина Михайловна.

— Полагаю, что не зря, — самодовольно ухмыльнулся защитник.

Адвокат попытался оплатить обед за всех, но прокурор на него так глянула, что он, смешно замахав руками, проворковал:

— Ну, извините, не серчайте — бес попутал.

Аркашка же просто молча положил на столик деньги.

После обеда судебное заседание продолжилось, но до вынесения приговора дело не дошло. Аркадию хотелось продолжить знакомство с очаровательной Валентиной Михайловной, и он сказал, что ему необходимо задать ей несколько вопросов.

— К сожалению, я тороплюсь в театр, а мне еще нужно заехать домой переодеться, не могу же я в оперу идти в форме. Давайте так сделаем: вы мне оставьте свой телефон, и я вам часов около одиннадцати, если для вас не поздно, сама позвоню, — предложила Валентина Михайловна.

Горячо заверив, что ему вовсе не поздно и после двенадцати, Аркашка помчался в редакцию, но торопился напрасно, шеф уже уехал. Он отпечатал на редакционном бланке письмо-ходатайство в суд, подписал его у ответсекретаря, поставил в канцелярии печать и поехал домой. Валентина Михайловна позвонила, как и обещала, около одиннадцати вечера. Из разговора с прокуроршей выяснились удивительные детали.

Сторож кладбища — фигура столь незначительная, что вряд ли судебный процесс над ним мог привлечь чье-либо внимание. И вдруг в зле суда появляется собственной персоной один из лучших адвокатов республики Иосиф Маркович Лавацкий.

— Вы понимаете, о чем это говорит? — спросила собеседница Маркова.

— Не очень, — признался Аркадий.

— Ну как же! Посудите сами, мог ли этот сторож на своих табуретках да тумбочках заработать столько денег, чтобы нанять Лавацкого? Да никогда в жизни! Значит, его пригласил некто. Некто имеющий либо большие деньги, либо большую власть.

— А вы не усложняете? — усомнился Аркадий. — Вы же сами только что утверждали, что сторож — фигура никчемная. Откуда же, спрашивается, у него могут быть такие знакомые?

— Вы, Аркадий, вероятно, не обратили внимание на одну деталь. Когда у Махмуда умерла жена, он поехал за новой в горный кишлак Шахимардан, который находится под Ферганой. Потому что он сам оттуда родом. Не мне вам объяснять, насколько сильны у нас в регионах клановые связи. Вполне возможно, и даже вероятно, что своими родовыми корнями он связан с кем-то из тех, на кого, будучи осужденным за столь неприглядное, мягко говоря, преступление, может бросить тень. Вот вам и наиболее вероятная отгадка этого ребуса. Кстати сказать, а как вы сами на процессе оказались и с какой целью? Если не можете ответить откровенно, лучше не отвечайте вообще. Но только не врите — иначе поссоримся, — прозвучало строгое предупреждение.

Связанный наказом редактора не распространяться о полученном задании, Аркаша немного помолчал, потом сказал твердо:

— Врать не стану, честно ответить пока не могу. Я еще сам не во всем разобрался.

— Ну спасибо и на этом, — явно усмехнулась женщина и повесила трубку.

***

Утром он снова поехал в районный суд. Зачитали приговор. Махмуда осудили на один год заключения с отбыванием срока в колонии общего режима. Адвокат, явно недовольный приговором, первым покинул зал судебного заседания. Аркадий и Валентина Михайловна вышли вместе.

— За такое кощунство и всего год тюрьмы, — не скрыл своего разочарования Аркадий.

— В военное время подобные действия рассматриваются как мародёрство и караются смертной казнью. В мирное время статья за надругательство над могилами и памятниками предусматривает всего год лагеря общего режима. Кстати, и этот год негодяй Махмуд получил, как мне представляется, благодаря вашему присутствию в суде.

— Моему? — неподдельно изумился Аркадий.

— Вашему-вашему. Все шло к тому, что он либо был бы признан полностью невиновным, что скорее всего, либо получил условный срок. И вдруг появляется пресса… Вы же видели, с каким недовольным видом уходил Лавацкий. Он явно не ожидал такого поворота событий. Но судья не осмелилась вынести оправдательный приговор. Она предпочла действовать строго по закону, и её упрекнуть в этом никто не посмеет. Кстати, о сроке заключения. Уверяю вас, этого Махмуда в лагере ждет нелегкая жизнь. Зэки не простят ему такого — ведь он мог надругаться над могилой родственников любого из них.

***

Тимофеев, выслушав отчет своего сотрудника, остался явно доволен действиями молодого журналиста, хотя, в воспитательных целях, виду не подал. Он оценил, что Марков сумел проявить твердость и пробиться на закрытое заседание суда. Но пуще иного он оценил, что журналист сумел разобраться в сути происходящего в зале суда. Тимофеев и сам до конца не знал, зачем понадобилось присутствие представителя партийной газеты на суде. И знать, честно говоря, не желал. Его попросил об этом один из тех людей, кому в республике могут отказать всего один-два человека.

Вспомнив о звонке заместителя председателя горсуда, Николай Фёдорович все же счел нужным уточнить:

— Нелегко было убедить судью пустить тебя на закрытый процесс?

— Да нет, особых проблем не возникло, она только попросила принести ей письмо от редакции. Я на следующий день принес…

***

Прошло полгода, когда в телефонной трубке Марков услышал звонкий женский голос:

— Аркадий, это вы? Здравствуйте, это Тетерина из городской прокуратуры.

Все эти месяцы он не раз вспоминал красивую молодую женщину и всё не мог найти повода, чтобы ей позвонить. И вот она звонит ему сама!

— Аркадий, у меня к вам предложение. Вы, журналисты, можете попасть куда угодно. Я в этом уже убедилась. Если вы в обед свободны, закажите столик в кафе «Голубые купола». Туда, говорят, в обеденное время не попасть. А я получила повышение в звании и приглашаю вас на обед. И имейте в виду, не просто приглашаю, а я вас угощаю. Заодно расскажу кое-что для вас интересное.

Они встретились возле кафе. Валентина была в этот раз одета в белую блузку, светлую юбку и явно только что вышла из салона красоты — еще даже лак на ее замысловатой пышной прическе не просох. Выглядела она еще моложе, чем в форме, и Аркадий, не скрывая, залюбовался молодой женщиной.

— Перестаньте меня так откровенно рассматривать, это, в конце концов, неприлично, — рассердилась Валентина. — вы меня в краску вгоняете.

Они пили шампанское, разговаривали о всяких пустяках. Когда с обедом было покончено, Валентина извлекла из сумочки тонкий лист бумаги.

— Это спецсообщение из лагеря, где отбывал срок кладбищенский сторож Махмуд. — пояснила она. — Впрочем, я своими словами. Зэки, узнав, по какой статье он осужден, придумали ему изощренное наказание. После отбоя вынимали из прикроватной тумбочки перегородку и засовывали туда скрюченного Махмуда. Потом выбрасывали тумбочку в окно. До утра Махмуд должен был ее починить. Ну они его там подвергали и другим унижениям. Одним словом, Махмуд месяц назад повесился. Я сочла нужным вам об этом рассказать.

Конечно, он не позволил ей заплатить за обед, вызвался проводить. Валентина в этот день взяла отгул, потому и шампанское себе позволила. Они шли по тенистым улицам Ташкента, о чем-то беззаботно говорили, Аркашка лихорадочно думал, под каким бы предлогом назначить ей следующую встречу. Дошли до ее дома, у подъезда остановились. Враз став очень серьезной, Валентина сказала:

— Ни на чашечку кофе, ни на чай я вас не приглашаю, впредь встречаться мы с вами будем только по делу, если понадобится. Вы сегодня на меня так смотрели, что я считаю необходимым вам сообщить: я замужем, у меня двое детей, и вообще я старше вас на двенадцать лет.

— Как на двенадцать?! — опешил Аркадий. — А откуда вы знаете сколько мне лет?

— Узнать ваш возраст было не сложно. Вы забыли, где я работаю? А за комплимент моему возрасту — спасибо, — Валентина махнула ладошкой и исчезла в подъезде.

… Тимофеев, которому Марков счел нужным доложить о злосчастной судьбе бывшего кладбищенского сторожа, отреагировал коротко: «Собаке собачья смерть».