Когда Аркадий рассказал дома о своем намерении уехать в другой город, мама расплакалась, а отец три дня ни с кем не разговаривал. Такая манера была у Маркова-старшего: если он на кого-то или на что-то обижался, то не сердился, не кричал и вообще не проявлял никаких внешних эмоций. Он просто на пару-тройку дней замолкал. Порой домочадцы терялись в догадках, что могло вызвать недовольство главы семьи.

Через три дня мама зашла в комнату сына: «Иди, Аркаша, папа тебя зовет». Александр Семенович лежал в кровати, дымил папиросой — с этой дурной привычкой он с юных лет так и не расставался.

— Чего тебе не хватает? — напрямик спросил он сына строго.

— Папа, мне хватает всего. Но я хочу стать журналистом. В Ташкенте меня на работу не берут, здесь солидные столичные газеты, им нужны сотрудники с опытом. Вот я и решил поехать в областной город, опыта набраться.

— На кой ляд тебе эта специальность далась? — хмуро возразил отец. — Журналисты, все как один, пьяницы и развратники. Ты там, в этом городе, не опыта наберешься, а водку пить научишься. Ну ладно, не получилось у тебя с музыкой, не твоя эта вина. И кстати, это все из-за твоей журналистики получилось, чуть не угробили тебя. Так после этого нет, чтобы проклясть и забыть, так ты сам опять из огня да в полымя лезешь. Поступил бы куда-нибудь учиться, жил, как все твои товарищи. Нет, из дому надо уехать. А люди скажут, что Саша Марков своего сына прокормить не может, вот пацан на чужбину и подался — на всяк роток не накинешь платок.

— Так тебя, папа, моя судьба беспокоит или то, что о тебе скажут? — тоже напрямик спросил Аркадий.

— Ты! — аж задохнулся отец от возмущения и гнева. Расплющил с ожесточением в пепельнице папиросу, тут же закурил другую и, успокоившись, произнес: — Ты уже парень взрослый, запереть в доме я тебя не могу и на цепь не посажу. Но разрешения своего на твой отъезд я тебе не даю. Если уедешь, так и знай — против моей воли.

Он отвернулся к стенке, давая понять, что разговор с сыном закончен.

На следующий день, приехав с работы, мама, даже не переодеваясь в домашнее, зашла в комнату сына.

— Сыночек, ты же знаешь, мы с папой тебе только добра желаем. Я тебя понимаю. И я верю, что ты станешь хорошим журналистом. Я все твои статьи, с самой первой газетки, откладываю, у меня они до единой хранятся. Но сердце болит, как ты там один, в чужом городе, будешь. В общем, сынок, я хочу поговорить с твоим начальником.

— С каким начальником, мама? — удивился Аркадий.

— Ну там, куда ты едешь, там же будет у тебя начальник. Не знаю, как он называется.

— С редактором, что ли?

— Ну пусть будет с редактором.

— Ма, ну что ты придумала? Я взрослый парень. И что я ему скажу: с вами хочет моя мама поговорить?

— Да, вот именно так и скажи.

Мама, его всегда тихая мама, которая, казалось, громко и говорить не умеет, ни разу в жизни, даже когда он капризничал, не повысившая на него голос, на сей раз была непреклонна — Аркадий это понял и перечить не стал. Они отправились на почту, заказали междугородный разговор, и через полчаса их соединили с Андижаном.

— Рубен Акопович, здравствуйте, это вас Аркадий Марков беспокоит из Ташкента, — поздоровался он, услышав в трубке характерный голос редактора. — Вы меня помните? Я через пару дней могу к вам приехать.

— Ну так приезжай, а звонишь зачем? Хочешь, чтобы мы тебе торжественную встречу подготовили — красную ковровую дорожку, пионеров с цветами, горны, барабаны, карнаи, сурнаи (карнай и сурнай — узбекские национальные инструменты, звучащие на праздниках. — прим. автора), — веселился редактор.

— Да нет, что вы, — растерялся Аркадий. — Тут понимаете какое дело… С вами моя мама хочет поговорить. Я ее отговаривал, но она настаивает…

— Ну и дурак, что отговаривал. Нормальная мама, дай Бог всем такую. Говори, как ее имя-отчество, и передай ей трубку.

Мама чуть не в толчки выпихала Аркашку из переговорной кабинки, плотно прикрыла за ним дверь. Через несколько минут вышла, раскрасневшаяся то ли от жары, то ли от волнения, утерла пот, сказала: «Он хороший человек. Можешь ехать. Отца я как-нибудь успокою».

О чем мама говорила в тот вечер с редактором, Аркадий так никогда и не узнал: она на этот вопрос отвечать отказалась, а у Рубена Акоповича спрашивать ему казалось неудобным.

У подъезда дома мама остановилась, стала открывать почтовый ящик:

— Давно тебя хотела спросить, Аркаша. Я вот смотрю, в газетах разные статьи бывают, большие и маленькие. У тебя почему-то все больше маленькие, большие всего пару раз.

— Потому что я еще только учусь этому делу. Но я тебе обещаю — у меня будут большие статьи, очень большие, — проговорил он почти торжественно и повторил: — Обещаю тебе, мама.

Ох, как часто вспоминал он потом этот, казалось бы, ничего не значащий, разговор у подъезда родительского дома. Пожалуй, всякий раз, когда в авторитетной газете или солидном журнале появлялись его важные репортажи или когда выходила в свет новая книга, вспоминал он маму — уже начавшую седеть, небольшого росточка, ему едва до плеча, в скромном застиранном платьице, с пачкой газет у раскрытого почтового ящика. И он, серьезно сказавший: «Обещаю тебе, мама».

***

Проводить друга в «ссылку», как схохмил все и всех готовый осмеять Витька Энкер, приперлась в аэропорт целая компания его консерваторских друзей. Мишка Салашный извлекал из своего портфеля одну за другой бутылки белого сухого вина, и казалось, портфель у него бездонный. Они пили терпкое вино, на радость всем устроили целый концерт: Энкер приволок гитару, Людочка Арсеньева достала из футляра скрипку, а Витя Воронин — кларнет.

Кто-то предложил Салашному снять с головы его модняцкую кожаную шляпу-тирольку и собирать для музыкантов подаяние, но идея так и осталась без поддержки.

Примчалась на минутку Данка Рудина, скороговоркой рассказала, что в «Юности» выходит в следующем номере ее новая повесть, пожелала Аркашке удачи, чмокнула в щеку.

— Вот так всегда и будет, — притворно вздохнул Витька Энкер. — Данка будет писать романы и повести, а Аркашка — брать интервью у знаменитой писательницы и рассказывать в своих рецензиях нам, неразумным, какая Рудина гениальная и как глубоко умеет раскрыть все тайны нашей души.

Они безудержно веселились, когда, смешно семеня в несоразмерно огромном рабочем комбинезоне, появилась неожиданно мама. Работала она тогда на авиаремонтном заводе, территория которого примыкала непосредственно к аэропорту. Отпросившись у мастера на десять минуточек, Рива Юрьевна спешила, запыхавшись, хоть на минуточку увидеть сына, попрощаться с ним. Она обхватила своего любимца за шею, притянула к своему лицу его голову, поцеловала и, понимая, что сейчас не сможет удержаться от слез, так ничего и не сказала. Не хотелось ей при этих молодых ребятах, так красиво и модно одетых, таких блестящих и весело беззаботных, показывать свою слабость. И смущение сына она не то чтобы увидела, а безошибочно своим материнским сердцем поняла. Потому и исчезла так же внезапно, как и появилась.

— Это кто был? — поинтересовался Воронин.

— Мать моя, — буркнул Аркадий.

Воронин, который уже в армии отслужил и был пацанов этих постарше и посерьезней, нешуточно отвесил Маркову подзатыльник и передразнил сердито:

— «Мать». Мама к тебе приходила, главный человек твоей жизни, а ты от нее рожу воротил, думаешь, я не заметил. Эх ты, олух царя небесного.

Аркашка и впрямь испытал смущение при появлении мамы на этой людной аэропортовской площади. Ему было неловко за ее несуразный комбинезон, заляпанный краской, за грубые, даже на вид, тяжелые ботинки, за едкий запах авиационного керосина и ацетона, исходящий от ее рабочей одежды. Весь ее облик как-то не вязался, так ему, дураку, тогда показалось, с этой нарядной и беззаботной группой молодых людей в шуршащих плащах-болоньях, ярко накрашенных девиц в вызывающих мини-юбках и сверхдефицитных ажурных чулочках…

С чувством стыда за гадкое свое поведение, за то, что не нашел для матери даже пары добрых слов на прощанье, садился он в самолет. С этим чувством суждено ему было жить все последующие годы, коря себя, да что там коря — ругая самыми последними словами.

Он бы, конечно, извинился перед мамой, встал бы перед ней на колени, молил о прощении. Но упущенный миг судьбы вернуть не в нашей власти. Никогда больше не пришлось Аркадию увидеть свою маму живой. И это страшное слово «никогда» стало его проклятьем, тем проклятьем, с которым надо дышать, жить, работать, просыпаться и засыпать, есть и пить, петь песни и смотреть кино…

***

Редактор «Андижанской газеты» Рубен Акопович Сафаров определил новичка под начало заведующего отделом культуры Марка Кошеватого. Высокий, огненно-рыжий, Кошеватый считался в «Андижанке» одним из самых опытных журналистов. По крайней мере, Марк «строку гнал» с такой бешеной энергией, что коллеги от зависти только вздыхали. Четвертая полоса газеты практически безраздельно была отдана отделу культуры, и Марк являлся ее узаконенным монополистом. Делиться он ни с кем не собирался, и потому появление новичка воспринял без всякой радости. Впрочем, увидев этого юнца, тут же и успокоился — ну что он может…

Кошеватый в первый же день, прохаживаясь по своему достаточно просторному отдельному кабинету, охотно рассказывал новичку о нравах редакции, о тех, с кем ему придется работать. Рассказал без утайки и свою, полную романтики и опасных приключений, историю.

***

…Марк работал в многотиражной газете судоремонтного завода в Одессе. К 7 ноября, очередному юбилею Октябрьской революции, нужно было написать доклад для торжественного собрания парторгу завода. Поручили, понятное дело, редактору многотиражки. Спорить было бесполезно, писать доклад муторно, и Кошеватый отправился в городскую библиотеку, где добросовестно переписал передовицу из союзного журнала «Партийная жизнь». Сдавая журнал, он обратил внимание на статную молодую библиотекаршу, чьи светлые волнистые волосы и небесно-голубые глаза лишили его покоя. Привыкший действовать энергично и решительно, Марк на углу Дерибасовской и Советской Армии купил букетик цветов и тотчас вернулся в библиотеку. Надежда, так звали блондинку, строго заявила, что она замужем, и тут же согласилась пойти на морвокзал в кафе-мороженое. Позже она признавалась, что чем-то этот рыжий ее покорил мгновенно и она не в силах была устоять против его чар.

Надежда не обманула — она действительно была замужем. Но это еще оказалось полбеды. Бедой, да еще какой(!), был ее муж — начальник Одесского высшего мореходного училища, контр-адмирал. Узнав, что у его жены роман, адмирал возбудился невероятно, орал, что пойдет под трибунал, но «проклятого рыжего кота пристрелит, как собаку», и похоже, угрозу свою собирался осуществить. Во всяком случае, поздней ночью кто-то ломился к Марку в дверь, и он едва унес ноги через черный ход. Утром, не без опаски и с известной долей риска, подкараулил Надежду на подходах к библиотеке и рассказал ей о ночном приключении. Надя, в свою очередь, поведала, что и у нее выдалась не самая спокойная ночь, о чем красноречиво свидетельствовал синяк на ее шее. Возлюбленные решили судьбу не искушать. Маршрут бегства был извилистым и долгим, привел их в итоге в узбекский город Андижан, о котором коренные одесситы Марк и Надежда раньше и слыхом не слыхивали.

Вот так эта романтическая история выглядела в изложении Кошеватого.

В Андижане им понравились восточный базар и большие заработки Марка. Надежда устроилась в местную библиотеку, и вскоре они получили двухкомнатную квартиру в новом микрорайоне.

— Классный город. Мы с Надюхой посчитали, здесь на три рубля в день можно жить, прекрасно питаясь. А заработков таких, как здесь, фиг где найдешь. В газете главные темы отраслевые — партийная, промышленная и основная — сельское хозяйство. Поскольку культура здесь как таковая отсутствует, то на нее никто и не претендует. Так что четвертая полоса — моя, печатаюсь, сколько хочу, — цинично рассуждал Марк. — Покуда поживем здесь, деньжонок поднакопим, а там видно будет.

***

Кошеватый охотно рассказал Аркадию обо всех обитателях редакции, заметив при этом, что близко ни с кем сходиться не собирается и новичку не советует — уж больно много пьют. И не то чтобы он, Кошеватый, был таким уж поборником трезвого образа жизни, просто с редакционными свяжись — никаких денег накопить не удастся. Так и норовят стрельнуть трешку или пятерку до зарплаты.

Завотделом культуры говорил много и охотно обо всем. Кроме работы. Марков ждал, что вот сейчас он получит здание, отправится его выполнять, но ничего подобного не произошло. В конце рабочего дня Марк только поинтересовался, где приезжий думает остановиться, и, узнав, что жить ему решительно негде, собственноручно позвонил директору гостиницы и попросил расселить нового сотрудника областной газеты. «Желательно подешевле», — добавил он, прощаясь с директором.

***

Номер и впрямь оказался дешевым — 37 копеек за сутки, но жили в нем пятнадцать человек. Преимущественно геологи и несколько воронежцев, командированных налаживать новую установку на местном гидролизном заводе. Шестнадцатого жильца, то бишь Маркова, встретили «радушно» — заявили, что не грех бы проставиться по случаю новоселья, и объявили, что ближайший гастроном находится в соседнем здании, далеко бегать не приходится. «А какой здесь портвейн — закачаешься, восхищался один из геологов. — Не портвейн, а чистый нектар. Чесслово, кушать не надо, пей себе портяшку, и сыт будешь, и пьян».

Опыт работы в геологической газете даром не прошел, как общаться с этой публикой, Марков знал и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Когда мне нужно будет выпить, я сам решу, с кем пить. Ко мне не лезьте.

Эти люди умели ценить твердое слово. К молодому соседу больше никто не приставал. Чего он, собственно, и добивался.